Забудь меня! Так мне и надо...

Забудь меня! Так мне и надо...
Лишь я не забуду, мой друг,
Прозрачные сумерки сада,
Томленье недолгих разлук.

Как прежде, зелёное море
Шумит у проезжих дорог,
У станции на семафоре
Всё тот же горит огонёк.

И та же весенняя сырость
Встаёт от широких болот, -
Ничто не ушло, не забылось,
Всё помнит свой срок и черёд.

Нет, мир изменился не слишком
За эти одиннадцать лет, -
Как прежде, влюбленным мальчишкам
Он дарит улыбки и свет.

Как встарь, он весной озабочен,
В деревья и травы влюблен...
А я изменился? Не очень.
Но всё-таки больше, чем он.

Авторизация через:

Статьи о литературе

2015-06-04
9 января 1905 года началась революция. С Японией был подписан мирный договор, унизительный для России. Измученный нищенской жизнью народ восстал. В воспаленном петербургском воздухе прозвучали пушечные залпы. В холодных и мрачных казармах лейб-гвардии Гренадерского полка, где на квартире у отчима жил Блок, ждали солдаты, готовые по первому приказу стрелять по мятежной толпе. Недавняя жизнь, мирная и привольная, уже казалась театральной декорацией, которую может смести легкое дуновение ветерка.
2015-07-15
Роман «Жизнь Арсеньева» — совершенно новый тип бунинской прозы. Он воспринимается необыкновенно легко, органично, поскольку постоянно будит ассоциации с нашими переживаниями. Вместе с тем художник ведет нас по такому пути, к таким проявлениям личности, о которых человек часто не задумывается: они как бы остаются в подсознании. Причем по мере работы над текстом романа Бунин убирает «ключ» к разгадке своего главного поиска, о котором вначале говорит открыто. Потому поучительно обратиться к ранним редакциям, заготовкам к роману.
2015-06-05
В своих воспоминаниях Корней Иванович Чуковский приводит разговор о «Двенадцати» между Блоком и Горьким. Горький сказал, что «Двенадцать» — злая сатира. «Сатира? — спросил Блок и задумался. — Неужели сатира? Едва ли. Я думаю, что нет. Я не знаю». Он и в самом деле не знал, его лирика была мудрее его. Простодушные люди часто обращались к нему за объяснениями, что он хотел сказать в своих «Двенадцати», и он, при всем желании, не мог им ответить.