Я буду помнить этот дом

Я буду помнить этот дом
до самой смерти. Под окном
разбит невзрачный палисадник,
сегодняшнюю ночь во сне
куст георгин приснился мне —
багряный цвет, вчерашний праздник.

Неподалёку тёмный вяз,
откуда, помнится, не раз
я падал, в общем, на здоровье.
Там вила чёрная семья
породистого воронья
своё крикливое гнездовье.

Есть улица. Она давно
уже не та. Но всё равно
нет-нет да выглянут детали
доисторических времён:
ручей, забор, зелёный дёрн...
окалина военной стали.

Есть прошлое. С теченьем лет
его колеблющийся свет
горит всё ярче год от года.
Судьба... Что рассказать о ней?
Без тех погаснувших огней
нет ни судьбы и ни народа.

Срок наступил. В конце концов
мы разучили роль отцов
и сознаём, что час тот близок,
когда, нащупывая нить,
мы разом сможем охватить
минувшего прекрасный призрак.

Авторизация через:

Статьи о литературе

2015-04-08
Благоговея перед величием имени и необыкновенностью личности Анны Андреевны Ахматовой, я никогда не смел даже помыслить о том, чтобы когда-нибудь дерзнуть вылепить ее натурный портрет. Нагловатостью и авантюризмом, казалось мне, попахивала сама идея встречи с нею, уже при жизни ставшей классиком современной русской литературы. И наверное, я так никогда и не осмелился бы подойти к ней с просьбой о позировании если бы...
2015-06-05
В своих воспоминаниях Корней Иванович Чуковский приводит разговор о «Двенадцати» между Блоком и Горьким. Горький сказал, что «Двенадцать» — злая сатира. «Сатира? — спросил Блок и задумался. — Неужели сатира? Едва ли. Я думаю, что нет. Я не знаю». Он и в самом деле не знал, его лирика была мудрее его. Простодушные люди часто обращались к нему за объяснениями, что он хотел сказать в своих «Двенадцати», и он, при всем желании, не мог им ответить.
2015-04-08
Я, как это ни странно, не помню первой нашей встречи с Анной Андреевной. Не хочу, не могу ничего придумывать, прибавлять — не имею на это права. Я пишу так как помню. Если бы, знакомясь с ней, я могла предположить что придется об этом писать! Обычно я робела и затихала в ее присутствии и слушала ее голос, особенный этот голос, грудной и чуть глуховатый, он равномерно повышался и понижался, как накат волны, завораживая слушателя.