Стихи Сорокина

А вас не бередит

А вас не бередит
Тоска и не печёт?
Вы циник и бандит,
Ужасный лысый чёрт.

Мне жизни гимн слагать
И чарку дружбы пить.
А вам детей пугать,
А вам людей губить.

Я вижу зимний парк
В накрапах снегирей.
Вы - стражу и собак
Колымских лагерей.

Где не один Джалиль
Погиб, а миллион!
Кромешных камер пыль.
Вопль над землёй и стон.

Мать сыну не прикрыть.
Дочь с онемелым ртом.
О, нас не примирить
Ни завтра, ни потом.

А я в страстях и думах отрезвился

А я в страстях и думах отрезвился
И, от рожденья сельского не лжив,
Взглянул вокруг и резко удивился
Тому, что я не выброшен и жив.

Река судьбы моей не обмелела,
Она полынным горем глубока,
Над ней светло когда-то детство пело
И к солнышку летели облака.

Черёмуховой роздалью метельной
Она дышала в майские края.
Склонялась мать над нею
с колыбельной,
Вся золотисто-лунная, моя.

И шар земной крутился по орбитам.
В окно крылами трепетала ночь.
И никаким, закрытым иль открытым,
Врагам
дорог моих не превозмочь.

В часы тоски я понимаю снова,
Те вороны, которые костят
И стать мою, и поднятое слово,
Лишь ошибусь – позором отомстят.

Но будет миг высокий на рассвете,
Среди могил у прадедовых плит
За всё, за всё,
о чём расскажет ветер,
Моя земля меня благословит.

Банкетник

Как вставший на задние ноги кабан,
Как повар, похмельный и злой ожиреньем,
Он хрюкнул и пушкинским стихотвореньем
При всех закусил - и опять за стакан.

С лица его капал торжественный пот
И губы сочились дымящимся мясом.
Но он не сдавался на милость балясам,
Ещё не устав от обжорных работ.

Он ел, оседая, пыхтя за столом,
Краснея, он ел, наслаждаясь утробно.
И кости обсасывал громко, подробно,
Ладонью в тарелку - как в речку веслом.

Глядел на него я, и жалость брала
За сердце, и душу терзала тревога:
Поэзия, ты распрогневала бога,
И плохи твои, дорогая, дела!..

Братья милые

О, славянская наша земля, -
Корень пращуров, Родины силы,
Погляжу я, наплыли в поля,
Будто после потопа, могилы.

Я, наверно, чудак-человек,
Коль не понял задумки толковой:
На деревне, отжившей свой век,
Обелиск нарождается новый.

По граниту горят имена.
Братья милые, вашим невестам
Вдовью долю вручила война,
Вам - в просторах высокое место!..

Пролетают, крича без ума,
Ветры времени и коростели.
Ваши домики, звень-терема,
Скособочились и опустели.

Здесь упали и сын и отец
Под железным огнём на рассвете.
Только враг иль несчастный слепец
Этих траурных звёзд не заметит.

Только взору из чуждой дали
Не наполниться слёзною дрожью.
Густо, густо в России взошли
Незабудки-цветы у подножья.

В защиту судьбы

Ни леса, ни горы не спросили,
Ни равнин мерцающую синь,
Почему же рекам из России
Надо течь в пожарище пустынь?

О, земля, славянская, родная,
Час пробьёт, и средь небесных врат,
Крепь времён мечами разрубая,
Встанет Невский или Коловрат:

«Это кто измял и обесплодил
Край и кто живой его народ
Обездеревенил, обезводил,
Идол мести, прихотей урод?

Не звенит гармонь в закатной шири,
Тишина кладбищенская крыш.
Для того ль погиб Ермак в Сибири,
Чтобы в дюнах пересох Иртыш?

Мы рождались тут и воевали,
Под копыта клали вражью тьму,
На продажу весей не давали
Проклятого права никому!..»

Крест взлетит, и обелиск взорвётся,
И над головой временщика
Чёрной скорбью солнышко прольётся,
Мать-Отчизна вскинется, жутка:

«Грудь мою сосал ты, кровью жгучей
Я тебя поила, сукин кот,
Ты падёшь от кары неминучей,
Будто вор, голодный и ползучий,
Ты, предавший долю и народ!»

В этой грустной вечерней реди

В этой грустной вечерней реди
Сам себя утешаю я:
Скоро, скоро она приедет,
Боль моя и душа моя!

Небалованный и негрубый,
Но желающий радость пить,
Буду в сердце, в глаза и в губы,
Как безумец, её любить.

Всё обсудим и всё увидим,
И запомним и всё простим.
Даже зависть мы не обидим,
Даже злобе не отомстим.

Вечно в жизненной круговерти
Рядом с вороном – соловьи.
Есть соперники у бессмертья,
Есть разбойники у любви.

Брызнет солнечно-колоколен
День весёлою теплотой.
Наше чувство шумит, как поле
Рожью спелою и золотой.

Всё одолеешь, море и пустыню

Всё одолеешь, море и пустыню,
Леса возьмёшь и горы на пути.
Но если вдруг душа твоя остынет, —
Её снегов уже не перейти.

Так широки и так они ледяны,
Куда ни глянь —
стальные берега!
Я позабыл весёлые поляны,
Родные соловьиные луга.

Простор кровавым месяцем расколот,
Как топором.
И в бездне темноты
Сосёт мне разум непреклонный голод
Тоски — потрогать тёплые цветы.

Склониться бы к родительским могилам.
Послушать деревенскую гармонь.
И душу тронуть пескариным илом.
Взять за крыло вечеровой огонь.

Мы забываем, восходя на кручи,
Вбегая в корабли и в поезда,
Зовёт нас то,
что человека мучит, —
Свет памяти и совести звезда.

Они горят в сознанье обоюдно,
Под каждой доброй крышею в чести.
Зовёт нас то,
что потерять нетрудно,
Но невозможно снова обрести!

Вчера я напился и как провалился

Вчера я напился и как провалился,
А ныне впервые на свет появился.

Милы мне берёзы, и холм, и дорога,
И радостей в жизни действительно много.

Вон пёс у калитки, вон мыкнула тёлка.
Свободно в округе, ни зайца, ни волка.

Лишь трудно с начальством, в районе их туча.
И в каждом до лакомства жажда могуча.

И каждый - по стопке, по три, по четыре.
И каждый - вожак и в деревне, и в мире.

Эх, Родина, песни, нетрезвое братство.
Грабёж неоглядный, тоска и пиратство.

Вчера я напился, а ныне страдаю.
Кого осужу и кого оправдаю?

Женщина эта рожать не умеет

Женщина эта рожать не умеет
И научиться, бедняга, не хочет.
Злом от неё подозрительным веет, -
Всё задирается, будто бы кочет.

Вот бы растила детей - не грустила
И поджидала бы внуков, дурёха.
Тех разобидела, тех не простила,
Всюду ей нервно и всюду ей плохо.

Мать загубила в себе, променяла
На чепуху городских развлекательств.
Мать загубила, и этого мало,
Мало ей высшего - из надругательств.

Живые мертвецы

Много я видел живых мертвецов:
Руки их - крюки и рот - на засов.

Жизнь их - сплошная мышиная робость,
Мысль их - гнетущая мир низколобость.

Даже их кресло и даже их важность -
Ежеминутная гибкость-продажность.

Мир их - бессонная зависть, страданье,
Вытерпеть - вечный удел и старанье.

И уцелеть, и отпробовать крохи
С пышных столов толстобрюхой эпохи.

За них говорю

До сих пор я понять не могу,
Как со мною бороться врагу.

Все, кто пал на войне от огня,
Оживут и пойдут за меня.

Это я их отвагой горю,
Я за них на земле говорю.

Я, не срезанный пулей солдат,
Я, осознанно бьющий в набат.

Я, кричащий в своей стороне:
- Дайте Родину выручить мне!..

Но ползёт по окопным цепям
Дым сражений к лесам и степям.

Заметены леса

Опять леса заметены по пояс.
И светит солнце, и пурга звенит.
А по равнине прокатился поезд,
Железным громом уходя в зенит.

И, прижимаясь, потрясённый ветер
Вздыхает в придорожном лозняке.
Куда стремятся люди на планете
И что за счастье ждёт их вдалеке?

О, древо жизни под бессмертной высью,
Скрипит мороз или резвится дождь, -
Ты наши судьбы отряхнёшь, как листья,
И вновь шумишь, в порывах, и цветёшь.

И синева клубится облаками.
И, вскидывая руку на плечо,
Вновь чья-то юность нежными губами
Другую поцелует горячо.

Ещё мой горизонт не опустился.
И красота воспламеняет кровь.
Но я уехал, я уже простился
С тем берегом, где клятва и любовь.

Не оторваться, будто от припая,
От груза лет: он память бередит.
И - только сердце, как сова слепая,
Летит вперёд за поездом, летит!

Застолье

1

Всё торгаши к Вам льнут и торгаши,
Всё жулики, пройдохи-лицедеи.
Они гребут азартно барыши
С прилавка или с выгодной идеи.

Вы модница, вы пить, вы и курить,
Вы и браниться, по-ямщицки даже.
Но только вот о детях говорить
Не любите, как некий вор о краже.

И муж у Вас роскошный, от усов
И до ботинок - фору даст гусару.
И четырёх имеете Вы псов,
За них готовы на любую свару.

Лицо смазливо: подзагнута бровь,
И губы, чуть припухшие от стона.
На шее жемчуг, а на пальцах кровь -
Отлита в золото во время оно...

2

И есть песец, и мглистая лиса.
И пианино есть, и есть машина.
Но почему же грустные глаза
И с языка слетает матерщина?

Убить хотели грубостью - укор,
Не получилось. Мудро-обзлённой
Душа у Вас похожа на собор,
Грабителями ночью разорённый.

Среди собак, застолий и затей,
Интимно-туристических, курортных,
Вам не забыть: ведь нет у вас детей,
И тяжко от раскаяний подробных.

Отец Ваш в кабинетах проторчал.
Мать бегала по хищным ювелирам.
И сразу, без наследственных начал,
Вы удостоились общенья с миром.

Париж давно и Вашингтон давно
Проеханы, почти официально.
От поцелуев разуму темно, -
Отведали интернационально.

3

И некого к другим Вам ревновать,
Муж - и не муж, сама, увы, невеста.
«О, не рожать, как будто предавать
Отечество!» И это Вам известно.

До потрясения слова тихи:
В них боль и стыд, в них мания таится.
Но я не поп, чтоб отпускать грехи,
Хотя Вы - первосортная блудница.

Пытаясь честно вслушаться в беду,
Мне кажется, я понимаю много.
Жаль, ничего у Вас я не найду
Заветного для русского порога.

В обильном сигареточном дыму
Я промолчу, и не опротестую
Позор, и лихо чарку подниму
За жалкий быт и за судьбу пустую.

Звезда полей не падает во тьму

Звезда полей не падает во тьму,
Давным-давно кукушка не кукует.
Хандра тревожит грудь, и не пойму
Души своей, зачем она тоскует.

Вот где-то застучали топоры,
И высоко, над горизонтом скользким,
Качнулся месяц всадником монгольским,
Знать, конь его споткнулся у горы.

Земля моя, вновь чувствую не зря,
Как ветер белых лебедей уносит,
В холодных водах плещется заря
И осень тихо обогрева просит.

Я ничего пока не потерял,
И впереди несметное пространство
Ждёт наших встреч, любви и постоянства,
Ведь ими так тебя я уверял!..

И в этот мир восторженность принёс.
И клялся я, и кланялся не многим,
И тайну мига постигал в дороге,
Клик вечности разпознавал у звёзд.

Колымские сопки

Эти сопки от горя сутулы,
Ветер прыгает, резок и дик.
Вот сверкнут автоматные дула
И взметнётся конвойного крик

Над судимой голодной толпою,
Что забыла в бесправии сметь,
Золотой удаляясь тропою
Добывать безымянную смерть.

Не меж вами ль, гранитные сопки,
Воздух родины зонами сжат,
Окровавленных душ самородки
Будто пламень грядущий лежат?

Ты прости меня, стланик колючий,
Вечный камень колымский, прости,
Я, один, в миллионах замучен,
Вновь сумевший язык обрести,

Говорю, и теперь безоружен,
Хоть стреляй меня, вешай и бей:
«Наши геббельсы вражьих не хуже,
Наши геринги тех не слабей!»

И недаром в миру невесёлом
От вчерашних до нынешних звёзд
Онемели безлюдные сёла
На десятки и тысячи вёрст.

Сколько угнано? Трюмы, вагоны.
Тракты рабские, рыки собак.
Перестраиванья, перегоны
Из барака в особый барак.

Сопки, сопки да стон океана
За простором ледяно-седым.
И огромное солнце, как рана,
Тяжко дышит сквозь времени дым.

Лунный крест

Горе в дому, не смех.
Думаем об одном.
Снег, серебристый снег
Падает за окном.

Белый лежит покров
На пол-России аж.
В звёздах иных миров
Сын затерялся наш.

Белая мать сидит.
Ночь.
И глаза, глаза!..
Молится и глядит
Долго на образа.

Белых берёз гряда.
Ворон во мгле кричит.
Сын уже никогда
В двери не постучит.

Доброго, своего,
В самый нежданный час
Бог отобрал его,
Не пощадивши нас.

Скоро в краю пустом,
Вечной тоской полна,
Белым взойдёт крестом
Утренняя луна.

Любила ты меня

Осенний скучный дождь, звенят по трубам струи.
И за окном висит сырая темнота.
Мы погребли с тобой в заботах поцелуи,
И чувства унесла на гребне суета.

Пусты мои слова, душа моя бездомна.
Лишь слышу, как шумит и полошится лес.
Пуста лежит земля, недвижна и огромна,
И заревы пусты упали вдруг с небес.

Не надо было нам соединять порывы.
Не надо было нам лететь к одной звезде.
Ведь ослепили нас не солнечные взрывы, -
Нас выстудил туман, кочующий везде.

Нас выстудила хмарь житейской непогоды,
Вознёс ли человек над ней мечту свою?..
Любила ты меня, хотела ты свободы, -
В усталости твоей я это узнаю.

Прощай, весёлый май, и первых громов пенье,
Черёмуха, замри и не ликуй, трава.
Холодный, долгий дождь. И за окном кипенье
Листвы, что на заре осыплется, мертва.

Монолог Некрасова

Не надо быть умным, достаточно наглости впредь,
Чтоб власть над покорным и тёмным соседом иметь.

Не надо талантливым быть в устремленье своём,
Достаточно стать попугайствующим холуём.

И ты проживёшь припеваючи даденый век,
Для бедных и слабых ты - сильный, гигант-человек.

Тебя не осудят, чиновник чиновнику - брат,
Он блюдце за старших вылизывать искренне рад.

Лизание блюдца - прекраснейший их ритуал.
Кто это не делал, тот счастья ещё не видал.

Кто это не делал, тот сбить не посмеет барьер,
Барьер, за которым простор для преступных карьер.

На деревне такая беда

На деревне такая беда,
Водка льётся, как в речке вода.

Было пять мужиков, а теперь
Пять смертей, пять нетрезвых потерь.

От правления за полверсты
Высоко на холме - их кресты.

На деревне огромный портрет
Человека преклоннейших лет.

Он поднялся по-маршальски в рост,
Весь увешанный бляхами звёзд.

И глядит, но с такой высоты
Взор его не зацепит кресты.

И над снежностью русских равнин
Кувыркается ветер один.

На сцене

Один болван на сцене,
А тысячи их в зале.
И, от оваций в пене,
Орут как на вокзале.

И ловятся моменты,
И фразы, и движенья.
Гремят аплодисменты
Аж до изнеможенья.

А на трибуне идол.
Опять он новый номер
В стране отцовской выдал.
Ходили слухи - помер.

Но жив - и лишь устами
Не движет, челюсть больно.
Да разве трон оставит
Хапуга добровольно?

Его стихи читает
Холуй низкопоклонный.
И патокою тает,
Унылой и зловонной.

Эх, Родина большая,
Не пьяницы, не церквы,
А жить тебе мешают
Вот эти вот концерты.

От них такая мука,
Такой позор и горе.
Искусство и наука
Толкутся в коридоре.

Не признаём

Не миром заняты, а мириком,
Задёрнув шторами окно.
И ваша комнатная лирика
Осточертела нам давно.

И вы не так уж много весите,
И вы ничуть не впереди,
Хоть со скандальным скрипом лезете
В литературные вожди.

А мы глядим и огорчаемся,
Но всё ж в отечестве своём
На вас пока не ополчаемся, -
Лишь запросто не признаём!..

Не смогу разлюбить, хоть убей

Не смогу разлюбить, хоть убей,
Потому что родился не чёрствым,
Эту
синюю
сонность
степей,
Эти звёзды, берёзы и вёрсты.

Самолёт, паровоз ли, такси
Наплывает внезапней крушенья.
И недаром вовек на Руси
Выше господа бога – движенье!

Кувыркается ветер во ржи,
Голосит над болотами чибис.
Ну скажи мне,
скажи мне,
скажи,
Где бы мы доброте научились!

Ни одной не запомню страны,
Ни одной не пойму я державы.
Мне ведь даже в могиле нужны
Только наши поля и дубравы.

Словно в речку, войду я в траву,
Тихо трону ладонью ромашку.
И почти, как в бреду, разорву,
Переполненный счастьем, рубашку!

Обелиски густы на селе.

Обелиски густы на селе.
Край пронзили собой обелиски.
В дождевой и проржавленной мгле
Растворяются длинные списки.

Прочитал я - и скорбно примолк:
Тут, руками отцов бронирован,
Молодой громыхающий полк
На озёрном холме сформирован.

А сегодня долины пусты.
Вьётся-бьётся дорога печально.
Палисадников бывших кусты
По бокам шевелятся прощально.

Перепахан погост и ужат,
Вдовы ранние, горе-старухи
Одиноко в могилах лежат,
К миру этому праведно глухи.

Только свист одичалых стрижей.
Вздох берёзовый, тягота звуков.
Всё война забрала: и мужей,
И сынов у несчастных, и внуков.

Стало некому в избах рожать.
И осилив последнее горе,
Им, солдатам, лежать и лежать
В этом русском великом просторе.

Обещание

Устала Русская земля
От войн, острогов и расстрелов.
В труде и в горе постарела,
Врагов разором веселя.

Одни сыны ушли в кресты,
Другие следом - в обелиски.
А третьи заняли посты
И скоро отреклись от близких.

Чужие речи говорят,
Всемирной заняты заботой.
За тостами и за работой
Сердца их рвутся и горят.

А новгородские холмы
Киргизов ждут - помочь Отчизне.
Батыя одолели мы,
Спасли не раз народам жизни.

А ныне - улиц немота.
Домов подгнившие стропилы.
И неужели навсегда
Осиротелые могилы?..

Вы, фюреры, вы, палачи,
Вожди тридцать седьмого года,
Не вашу ль тень метёт в ночи
Предатомная непогода?

Упавший на меже старик,
Гармонь, оборванная громко,
И не взлетевший к солнцу крик
Тайнорождённого ребёнка.

И материнская тоска
Ударниц в пагубных мартенах,
И та почётная Доска,
Где фотографии на стенах, -

Всё, всё учтёт возмездья рок,
За всё потребует ответа.
Я, врачеватель и пророк,
Вам твёрдо обещаю это!

Плач по убитым

Кто в Чехии, кто в Прусси, кто в Польше.
И здесь - повсюду мрамор и сирень...
Солдатам нашим памятников больше,
Чем сохранилось ныне деревень.

Вон хутор обветшалыми домами
Давно плывёт в пустеющий закат.
И - обелиск, мерцает он в тумане
Так грустно-грустно, вроде виноват.

И, к утру нахоложенному глухи,
В сутулом одиночестве тоски
По десять раз успели сшить старухи
Одежду на смерть и связать носки.

А смерти нет, лишь годы воском тают
И люди тают в дымке мировой.
И кладбища родные зарастают
Чужою и слепою трын-травой.

По ней роса игольчится морозно,
Над ней шумят угрюмо тополя.
Где накренились кладбища, там грозно
Осиротели русские поля.

Куда б меня судьба ни уносила,
Я ни вблизи не понял, ни вдали,
Какая воля и какая сила
Нас убирает медленно с земли.

Неужто где-то беспричинно рады,
Хоть это ликованье не к добру,
В тот миг, когда я погребаю брата
Или теряю кровную сестру?

И век мой болен, и народ мой болен,
И сам я болен - ноша тяжела.
Как будто дума древних колоколен
Мне острым светом сердце обожгла.

Поле Куликово

Облака идут-плывут на воле.
Звон мечей затих и стук подков.
Отдыхает Куликово поле
В синеве торжественных веков.

Лишь ковыль над ратью побеждённой
Движется, как вешняя вода.
И в другие времена рождённый,
Прибыл я поговорить сюда.

Присягаю и холму, и броду,
И дубраве, где от зорь темно...
Неужели русскому народу
Умереть в просторах суждено?

Я не зря стою, припоминаю,
О, ему действительно везло:
И чужие и свои мамаи
Кровь его расшвыривали зло.

И чужие и свои топтали
Ярость искромётную, дабы
Счастье не овеивало дали,
Месть не поднималась на дыбы.

Будто в наши долы и в лагуны,
В сёла горькие и в города
По тропе иуд втекают гунны,
Безнаказанно и навсегда.

И предел страданию людскому
Я пока не вижу впереди,
Коль тоска по Дмитрию Донскому
Тихо заворочалась в груди.

Под луною ничего не ново,
Слёзы вдов укажут путь волнам.
Помоги ты, Поле Куликово,
Выжить нам и выздороветь нам!

Понял

Беру коня судьбы я под уздцы
Без суеты и лишнего испуга,
Поскольку понял: в мире подлецы,
Как близнецы, похожи друг на друга.

Скачи, мой конь, через неровный быт,
Неси меня от кровного порога,
Пускай гудит под бронзою копыт
Тяжёлая российская дорога.

Я выживу и выдюжу позор,
Превозмогу обиды роковые,
В туманных далях различает взор
Звезду удач, пожалуй, не впервые.

Скачи, мой конь, непросто из седла
Нас вышибить,
мы цепки до предела,
Вон снова иноземная стрела
Почти под сердцем у меня пропела.

Но промахнулась — ожидай своих,
Они чужой не легче, не добрее.
Там, в сумерках, сторожко лес притих,
И ни левей объехать, ни правее.

Скачи, мой конь, отважным путь открыт,
А я посланник матери и Бога.
И пусть гудит под бронзою копыт
И эта —
не последняя дорога!..

Послесловье

Зачем столько золота вешать на грудь
Поэту,
Тебя мы в последний отправили путь,
И - нету.

Скушны твои строки реестром чинов,
И слишком
Нагрёб, нахватал ты себе орденов,
Мальчишка.

И лысой башкою упёрся в зенит
Загробно.
Пыхтит твоё слово, и нет, не звенит -
Утробно.

И дети, что много цветов принесли
К могиле,
Твои сочинения переросли -
Простили...

Жена твоя, узам семейным верна,
По моде
Стыдливо упрячет твои ордена
В комоде.

Пушистая, зелёная

Пушистая, зелёная,
Стремительная ель,
И солнышком палённая,
И гнутая в метель.

Стоишь прямая, сильная,
Звенишь до облаков.
Вокруг земля обильная -
На тысячи веков.

Вскипали травы гуннами,
Бил колокол в набат.
И ядрами чугунными
Ложился звездопад.

Текла Пахра багряная,
В Оке плескалась кровь.
Ты, хвойная и пряная,
Отряхивалась вновь.

Грачи спешили умные
К тебе наперебой.
И грозы лета шумные
Кружились над тобой.

И ночь плыла стоокая.
И расточалась тьма.
Звени, моя высокая,
Звени, звени с холма.

Свет памяти

Сколько слезло, слетело с трибун
Низколобых пророков эпохи,
Но звенит человеческий бунт
В песне, в ругани, даже во вздохе.

И когда всполошатся леса,
Даль трепещет, от молний багряна, -
Над Россией восходят глаза,
Пугачёвские, жутко и пьяно.

Государева горбится тень.
В самых верных полках неспокойно.
И свистит на дорогах кистень,
Поднимаются вилы разбойно.

Вам, Булавины, вам, храбрецы, -
От Рылеева до Салавата,
Подвожу я коня под уздцы,
Он осёдлан умно и богато.

Он и шагом, и рысью, и вскачь,
И ему нипочём непогода.
Ни один не упрячет палач
Головы от возмездья народа.

Свет Освенцима - камеры свет,
Словно крик над кромешным туманом.
Преступленьям забвения нет,
Нет прощения тайным обманам.

Присягаю свободе, и вновь
Солнце слышу я в сабельных звонах.
И шумит справедливая кровь
В наших вечных и грозных знамёнах.

Так больно

Почему же так трудно, так больно бывает порой,
Давит дума на грудь многоскальною мёртвой горой.

Утешение, помощь тогда мне совсем не нужны,
Ни проклятья друзей, ни угрозы врагов не страшны.

Даже ты надо мною теряешь священную власть,
Пусть готов я к ногам твоим тихо и смирно припасть.

Пусть готов я тебя, как ребёнка, ласкать, целовать,
Доверять тебе, слушать, что нежную, умную мать.

Но кричат во мне силы тоски и утраты земли,
Мои чувства - идущие в синюю даль корабли.

И любовь моя - чёрный, обугленный солнцем тростник,
Всё шумит и шумит, словно мир наш ещё не возник.

Да и сам я, лишь только взгляну поострее окрест, -
Одинокий, летящий над горькою Родиной крест.

Траур

Эти похороны похожи
На парад, на концерт большущий.
Генералы розоворожи.
И колонны солдат идущих.

На трибуне стоит правитель,
Старый клоун, а рядом други.
Он - их батя и укротитель,
Свято помнят про то зверюги.

Гроб на площади, у ступеней,
И мертвец - кумачом накрыты.
Ветер снежное море пенит
За Москвою и за Ирбитом.

Куст лозы у дороги свищет.
Лает пёс за глухим сараем.
И над родиной полунищей
Солнце красное догорает.

Трубачи заревели скопом.
Плеск знамён и венков. Салюты.
Смотрят Азия и Европа, -
Успокоился брат Малюты.

Длинный-длинный, седее мыши,
Многожильный Кащей эпохи.
Тонут в мутных просторах крыши
Русских изб, что пусты и плохи.

И в одной из них на рогоже
Мать крестьянская молит строго:
- Ты прости его, боже, боже,
Ты один, а злодеев много!..

Хранить нам славу

Над ржавым храмом стонут журавли,
Под куполом разбитым ветер свищет,
Здесь воины хоробрые легли,
Здесь все века столпились на кладбище.

Набеги, от рассвета до темна
Летел, горча, пожарный пепел праха.
Славянские лихие племена,
Вожди дружин, не ведавшие страха.

К звезде полей я прикоснусь рукой:
Ведь мне судьбу делить покуда не с кем.
Здесь Грозный спит,
здесь опочил Донской,
Здесь отдыхает после битвы Невский.

Здесь проносили деды и отцы
Гремучей революции скрижали,
И не они соборы и дворцы
Осквернивали, жгли и разрушали,

А те пришельцы из чужих краёв,
Бесцельная, кочующая нечисть,
Которой даже песня соловьёв
И то души скудеющей не лечит.

Хранить нам славу предков надлежит.
И ты не гость, не временный посредник, —
История тебе принадлежит,
России прозревающий наследник!

Это будет

Весёлый, надёжный, ершистый,
Распахнут до самой души,
Тебя не сломили фашисты,
Но взяли в полон торгаши.

Хмельные не высушить реки.
Не вытолкать грубость взашей.
И дети родятся - калеки.
И жёны бегут от мужей.

Извечный защитник святыни,
Ты чуть притомился в пути,
А недруги шепчутся ныне:
- Спивается русский, гляди!

Дурные кипят разговоры,
Уже оскорбленье - не риск.
А с братской могилы в просторы
Летит на заре обелиск.

Нет, поднятый силой таланта,
Ты всё-таки спросишь в упор:
- А чем рассчитается банда
За свой алкогольный террор?

А чем рассчитаются люди,
От сотен и до одного, -
Которые служат Иуде
И гнусному делу его?

Проклятьем отметится каждый,
Кто нами давно пренебрёг
И дух беззащитно-отважный
От водочной мглы не сберёг.

Не прихотью милости барской,
Не жаждою златопогонь -
Мы живы судьбой пролетарской
И держим в запасе огонь!

Статьи о литературе

2015-04-08
Благоговея перед величием имени и необыкновенностью личности Анны Андреевны Ахматовой, я никогда не смел даже помыслить о том, чтобы когда-нибудь дерзнуть вылепить ее натурный портрет. Нагловатостью и авантюризмом, казалось мне, попахивала сама идея встречи с нею, уже при жизни ставшей классиком современной русской литературы. И наверное, я так никогда и не осмелился бы подойти к ней с просьбой о позировании если бы...
2015-04-08
Я, как это ни странно, не помню первой нашей встречи с Анной Андреевной. Не хочу, не могу ничего придумывать, прибавлять — не имею на это права. Я пишу так как помню. Если бы, знакомясь с ней, я могла предположить что придется об этом писать! Обычно я робела и затихала в ее присутствии и слушала ее голос, особенный этот голос, грудной и чуть глуховатый, он равномерно повышался и понижался, как накат волны, завораживая слушателя.
2015-06-04
Александр Блок с юности любил театр. До нас дошли воспоминания его младших современников, участвовавших вместе с Сашурой Блоком в детских спектаклях зимой в Петербурге, летом — в подмосковном Шахматове. Репертуар был разнообразен — отрывки из «Ромео и Джульетты», сочиненная Блоком совместно с Ф. Кублицким пьеса «Поездка в Италию», одна из комедий Лабиша на французском языке. «Конечно, инициатором и режиссером был Сашура»,— пишет участница некоторых спектаклей О. К. Самарина (Недзвецкая).