Стихи Солоухина

Безмолвна неба синева...

Безмолвна неба синева,
Деревья в мареве уснули.
Сгорела вешняя трава
В высоком пламени июля.

Ещё совсем недавно тут
Туман клубился на рассвете,
Но высох весь глубокий пруд,
По дну пруда гуляет ветер.

В степи поодаль есть родник,
Течёт в траве он струйкой ясной,
Весь зной степной к нему приник
И пьёт, и пьёт, но всё напрасно:

Ключа студёная вода
Бежит, как и весной бежала.
Неужто он сильней пруда:
Пруд был велик, а этот жалок?

Но подожди судить. Кто знает?
Он только с виду мал и тих.
Те воды, что его питают,
Ты видел их? Ты мерил их?

В дождливый день

Мы в Нарьян-Маре. Не случалось
Вам в этом городе бывать?
Фотограф клял туман, усталость
И сквер, где нечего снимать;

Что небо вот опять дождливо,
Что чёрт его со мной связал...
— Вот разве это снять, — шутливо
Он в дальний угол показал.

Там, не изведавший полёта
Иль позабывший про полёт,
Стоял макет ли самолёта
Иль правда старый самолёт.

Знаком ли с волею пилота
И свистом лёгкого винта?
Какие он познал высоты
И в знак чего поставлен там?

Он мёртв уже, и кто расскажет...
Но, обойдя крыло и хвост,
На обветшалом фюзеляже
Я разглядел тринадцать звёзд.

И хоть слова метели смыли,
Глаза отметили мои,
Что ненцы в дни войны купили
Его на кровные свои.

И я прочёл по звёздным знакам,
Как он, зайдя за облака,
В огне и громе шёл в атаку
На обречённого врага.

Как возвращаясь неизменно:
«Ещё звезду!» — бросал пилот...
Фотограф лёжа и с колена
Снимал и сквер и самолёт.

Возвращение

Возвращаюсь туда, где троллейбусы ходят и люди,
Запылиться боясь, на себя надевают чехлы.
Скоро ванну приму. Скоро стану подвержен простуде.
Мне горячую землю заменят асфальт и полы.

Вот иду я Москвой в полинявшей от солнца рубахе,
Загорелый, худой и, конечно, усталый чуть-чуть.
А в глазах ещё степь, ещё крыльев ленивые взмахи,
Двести вёрст горизонта и ветер, толкающий в грудь.

Захожу я в метро, и с соседкой сосед зашептался:
Острый запах полыни, наверно, донёсся до них.
Этот ветер вчера у меня в волосах заплутался
И до самой Москвы в волосах притаился моих.

Да, вчера ведь ещё я пылился на знойной дороге,
А потом самолёт над страной обгонял облака...
И обнимет жена, и руками всплеснёт на пороге:
- Ну-ка, сбрасывай всё да детишек не трогай пока!

Среди хрупких вещей я сначала такой неуклюжий,
Отряхнуться боюсь, видно, только сейчас подмели...
На московский паркет упадают шерстинки верблюжьи,
И пшеничная ость, и комочки целинной земли.

Волки

Мы – волки,
и нас по сравненью с собаками мало.
Под грохот двустволки
год от году нас убывало.

Мы как на расстреле
на землю ложились без стона.
Но мы уцелели,
хотя и живём без закона.

Мы – волки,
нас мало, нас, можно сказать, - единицы.
Мы те же собаки,
но мы не хотели смириться.

Нам блюдо похлёбки,
нам проголодь в поле морозном,
звериные тропки,
сугробы в молчании звёздном.

Вас в избы пускают
в январские лютые стужи,
а нас окружают
флажки роковые всё туже.

Вы смотрите в щёлки,
мы рыщем в лесу на свободе.
Вы в сущности – волки,
но вы изменили породе.

Вы серыми были,
вы смелыми были вначале.
Но вас прикормили,
и вы в сторожей измельчали.

И льстить и служить вы
за хлебную корочку рады,
но цепь и ошейник
достойная ваша награда.

Дрожите в подклети,
когда на охоту мы выйдем.
Всех больше на свете
мы, волки, собак ненавидим.

Деревья

У каждого дома
Вдоль нашей деревни
Раскинули ветви
Большие деревья.

Их деды сажали
Своими руками
Себе на утеху
И внукам на память.

Сажали, растили
В родимом краю.
Характеры дедов
По ним узнаю.

Вот этот путями
Несложными шёл:
Воткнул под окном
Неотёсанный кол,

И хочешь не хочешь,
Мила не мила,
Но вот под окном
Зашумела ветла.

На вешнем ветру
Разметалась ветла,
С неё ни оглобли
И ни помела.

Другой похитрее,
Он знал наперёд:
От липы и лапти,
От липы и мёд.

И пчёлы летают
И мёд собирают,
И дети добром
Старика поминают.

А третий дубов
Насадил по оврагу:
Дубовые бочки
Годятся под брагу.

Высокая ёлка -
Для тонкой слеги.
Кленовые гвозди -
Тачать сапоги.

Обрубок берёзы
На ложку к обеду...
Про всё разумели
Премудрые деды.

Могучи деревья
В родимом краю,
Характеры дедов
По ним узнаю.

А мой по натуре
Не лирик ли был,
Что прочных дубов
Никогда не садил?

Под каждым окошком,
У каждого тына
Рябины, рябины,
Рябины, рябины...

В дожди октября
И в дожди ноября
Наш сад полыхает,
Как в мае заря!

Звёздные дожди

Бездонна глубь небес над нами.
Постой пред нею, подожди...
Над августовскими хлебами
Сверкают звёздные дожди.

Не зная правильной орбиты,
Вразброд, поодиночке, зря
Летят из тьмы метеориты
И круто падают, горя.

Куски тяжёлого металла,
Откуда их приносит к нам?
Какая сила разметала
Их по космическим углам?

На островок земли туманный,
Где мирно пашутся поля,
Не так ли бездна океана
Выносит щепки корабля?

А вдруг уже была планета
Земле-красавице под стать,
Где и закаты, и рассветы,
И трав душистых благодать?

И те же войны и солдаты.
И те же коршуны во мгле,
И, наконец, разбужен атом,
Как он разбужен на земле?

Им надо б всё обдумать трезво,
А не играть со смертью зря.
Летят из тьмы куски железа
И круто падают, горя.

То нам примером быть могло бы,
Чтобы, подхваченный волной,
Как голубой стеклянный глобус,
Не раскололся шар земной.

Погаснет солнце на рассвете,
И нет просвета впереди...
А на какой-нибудь планете
Начнутся звёздные дожди.

Колодец

Колодец вырыт был давно.
Всё камнем выложено дно,
А по бокам, пахуч и груб,
Сработан плотниками сруб.
Он сажен на семь в глубину
И уже видится ко дну.
А там, у дна, вода видна,
Как смоль, густа, как смоль, черна.
Но опускаю я бадью,
И слышен всплеск едва-едва,
И ключевую воду пьют
Со мной и солнце и трава.
Вода нисколько не густа,
Она, как стёклышко, чиста,
Она нисколько не черна
Ни здесь, в бадье, ни там, у дна.

Я думал, как мне быть с душой
С моей, не так уж и большой:
Закрыть ли душу на замок,
Чтоб я потом разумно мог
За каплей каплю влагу брать
Из тёмных кладезных глубин
И скупо влагу отдавать
Чуть-чуть стихам, чуть-чуть любви!
И чтоб меня такой секрет
Сберёг на сотню долгих лет.
Колодец вырыт был давно,
Всё камнем выложено дно,
Но сруб осыпался и сгнил
И дно подёрнул вязкий ил.
Крапива выросла вокруг,
И самый вход заткал паук.
Сломав жилище паука,
Трухлявый сруб задев слегка,
Я опустил бадью туда,
Где тускло брезжила вода.
И зачерпнул - и был не рад:
Какой-то тлен, какой-то смрад.

У старожила я спросил:
- Зачем такой колодец сгнил?
- А как не сгнить ему, сынок,
Хоть он и к месту, и глубок,
Да из него который год
Уже не черпает народ.
Он доброй влагою налит,
Но жив, пока народ поит. -
И понял я, что верен он,
Великий жизненный закон:
Кто доброй влагою налит,
Тот жив, пока народ поит.
И если светел твой родник,
Пусть он не так уж и велик,
Ты у истоков родника
Не вешай от людей замка.
Душевной влаги не таи,
Но глубже черпай и пои!
И, сберегая жизни дни,
Ты от себя не прогони
Ни вдохновенья, ни любви,
Но глубже черпай и живи!

Мне странно знать...

Мне странно знать, что есть на свете,
Как прежде, дом с твоим окном.
Что ты на этой же планете
И даже в городе одном.

Мне странно знать, что тот же ясный
Восток в ночи заголубел,
Что так же тихо звёзды гаснут,
Как это было при тебе.

Мне странно знать, что эти руки
Тебя касались. Полно, нет!
Который год прошёл с разлуки!
Седьмая ночь... Седьмой рассвет...

На потухающий костёр

На потухающий костёр
Пушистый белый пепел лёг,
Но ветер этот пепел стёр,
Раздув последний уголёк.
Он чуть живой в золе лежал,
Где было холодно давно.
От ветра зябкого дрожа
И покрываясь пеплом вновь,
Он тихо звал из темноты,
Но ночь была свежа, сыра,
Лесные, влажные цветы
Смотрели, как он умирал...

И всколыхнулось всё во мне:
Спасти, не дать ему остыть,
И снова в трепетном огне,
Струясь, закружатся листы.
И я сухой травы нарвал,
Я смоляной коры насёк.
Не занялась моя трава,
Угас последний уголёк...
Был тих и чуток мир берёз,
Кричала птица вдалеке,
А я ушёл... Я долго нёс
Пучок сухой травы в руке.

Всё это сквозь далёкий срок
Вчера я вспомнил в первый раз:
Последний робкий уголёк
Вчера в глазах твоих погас.

Над ручьём

Спугнув неведомую птицу,
Раздвинув заросли плечом,
Я подошёл к ручью напиться
И наклонился над ручьём.

Иль ты была со мною рядом,
Иль с солнцем ты была одно:
Твоим запомнившимся взглядом
Горело искристое дно.

Или, за мною вслед приехав,
Ты близ меня была тогда!
Твоим запомнившимся смехом
Смеялась светлая вода.

И, угадав в волне нестрогой
Улыбку чистую твою,
Я не посмел губами трогать
Затрепетавшую струю.

Наполеоновские пушки в Кремле

После первых крещений в Тулоне
Через реки, болота и рвы
Их тянули поджарые кони
По Европе до нашей Москвы.
Их сорвали с лафетов в двенадцатом
И в кремлёвской святой тишине
По калибрам, по странам и нациям
К опалённой сложили стене.
Знать, сюда непременно сводило
Все начала и все концы.
Сквозь дремоту холодные рыла
Тупо смотрят на наши дворцы.
Итальянские, польские, прусские
И двунадесять прочих держав.
Рядом с шведскими пушки французские
Поравнялись судьбой и лежат.
Сверху звёзды на башнях старинных,
Башням памятна славная быль.
И лежит на тяжёлых стволинах
Безразличная русская пыль.

Певец

Я слышу песню через поле,
Там, где дороги поворот.
Она волнует поневоле,
Невольно за сердце берёт.
Вся чистота и вся стремленье,
Вся задушевный разговор.
Есть теснота и горечь в пенье
И распахнувшийся простор.
В траве - ромашка, хлебный колос,
Росинка, первая звезда...
Какой красивый, сильный голос,
Как он летает без труда!
Несчастный миг и миг счастливый,
И первый лист, и первый снег...
Должно быть, сильный и красивый
И справедливый человек
Поёт. Что песня? Боль немая.
Ведь песню делает певец.
И горько мне: певца я знаю,
Певца я знаю - он подлец!..
Трусливый, сальный, похотливый,
Со сладким маслицем в глазах,
Возьмёт, сомнёт нетерпеливо,
Оставит в горе и слезах.
Предаст, потом с улыбкой: «Вы ли?!
Мы с вами, помнится, дружны!..»
Нетопырю даются крылья.
Болоту лилии даны!
Между души его болотом
И даром петь - какая связь?
О, справедливость, для чего ты
Мешаешь золото и грязь?

Постой. Ещё не всё меж нами!

Постой. Ещё не всё меж нами!
Я горечь первых чувств моих
В стих превращу тебе на память,
Чтоб ты читала этот стих.

Прочтёшь. Но толку много ль в том,
Стихи не нравятся, бывает,
Ты вложишь их в тяжёлый том -
Подарок чей-то, я не знаю.
А через год не вспомнишь снова
(Позабывают и не то!),
В котором томе замурован
Мой вдвое сложенный листок.

Но всё равно ты будешь слышать,
Но будешь ясно различать,
Как кто-то трудно-трудно дышит
В твоей квартире по ночам,
Как кто-то просится на волю
И, задыхаясь и скорбя,
Ревнует, ждёт, пощады молит,
Клянёт тебя!.. Зовёт тебя!..

Прадед мой не знал подобной резвости.

Прадед мой не знал подобной резвости.
Будучи привержен к шалашу.
Всё куда-то еду я в троллейбусе,
И не просто еду, а спешу.

Вот, смотрите, прыгнул из трамвая,
Вот, смотрите, ринулся в метро,
Вот под красный свет перебегаю,
Улицей лавирую хитро.

Вот толкусь у будки автомата,
Злюсь, стучу монетой о стекло.
Вот меня от Сретенки к Арбату
Завихреньем жизни повлекло.

Вот такси хватаю без причины,
Вновь бегу неведомо зачем.
Вот толкаю взрослого мужчину
С крохотной берёзкой на плече.

Пред глазами у меня - мелькание,
В голове - мыслишки мельтешат,
И чужда ты миросозерцания,
С панталыку сбитая душа.

«Подожди, а что же это было-то?» -
С опозданьем выскочил вопрос.
Словно дочку маленькую, милую,
Он берёзку на плече понёс!

И в минуту медленной оглядки
Прочитал я эти девять слов:
«Здесь продажа на предмет посадки
Молодых деревьев и кустов».

Вишенка, рябинка и смородина
У забора рядышком стоят.
(О, моя рябиновая родина!
Росный мой смородиновый сад!)

Значит, кто-то купит это деревце,
Увезёт, посадит у ворот,
Будет любоваться да надеяться:
Мол, когда-нибудь и расцветёт.

На листочки тонкие под вечер
Упадёт прохладная роса,
Будет вечер звёздами расцвечен,
Распахнутся настежь небеса.

Радости, свершенья, огорчения,
Мыслей проясняющийся ход
Времени законное течение
Медленно и плавно понесёт.

Время - и пороша ляжет белая.
Время - ливень вымоет траву...
Что-то я не то чего-то делаю,
Что-то я неправильно живу!

Скучным я стал, молчаливым...

Скучным я стал, молчаливым,
Умерли все слова.

Ивы, надречные ивы,
Чуть не до горла трава,
Листьев предутренний ропот,
Сгинуло всё без следа.
Где мои прежние тропы,
Где ключевая вода?

Раньше, как тонкою спицей,
Солнцем пронизана глубь.
Лишь бы охота склониться,
Вот она, влага, - пригубь!
Травы цвели у истоков,
Ландыши зрели, и что ж -
Губы изрежь об осоку,
Капли воды не найдёшь.

Только ведь так не бывает,
Чтоб навсегда без следа
Сгинула вдруг ключевая,
Силы подземной вода.

Где-нибудь новой дорогой
Выбьется к солнцу волна,
Смутную, злую тревогу
В сердце рождает она.

Встану на хлёстком ветру я.
Выйду в поля по весне.
Бродят подспудные струи,
Трудные струи во мне.

Счастье

Ах, мечтатели мы! Мало было нам розовой розы,
Сотворили, придумали, вывели наугад
Белых, чайных, махровых, багровых, янтарных и чёрных,
Жёлтых, словно лимон, и пурпурных, как летний закат.
Мало! Здесь подбираемся к сути мы,
К человеческой сути, что скромно зовётся мечтой.
Мусор - белые розы, чёрные розы - убожество.
Хорошо бы добиться, чтоб роза была голубой!

Что за мех горностай! Белый снег (королевские мантии!),
Драгоценному камню подобен блистательный мех.
А мечтатель уходит в тайгу, сорок лет он мечтает и мается,
Ни в собольем дыму, ни в сивушном бреду,
Ни в семейном ладу не находит утех.
Сорок лет он бежит по следам невозможного зверя.
Ты ему не перечь. И мечтать ты ему не мешай.
- Понимаешь, браток, за десятым хребтом есть одно потайное ущелье,
Там-то он и живёт. - Кто же? - Розовый горностай!

Нам реальность претит. Всё за смутным, за сказочным тянемся.
Как закаты красны, сколько золота бьёт из-за туч.
А чудак говорит: - Это что? Раз в сто лет на закате, случается,
Появляется в небе зелёный сверкающий луч!
Вот бы выпало счастье... Ан нет же... - Так в чём оно, счастье?
Неужели не счастье ходить по земле босиком,
Видеть белой ромашку, а солнышко на небе красным,
И чтоб хлеб, а не писаный пряник,
Не заморским напиться вином, а коровьим парным молоком!
Но... Мечтатели мы. Вон опять он пошёл по тропинке,
Обуянный мечтой. И мечтать ты ему не мешай.
Сухаришки в мешке. В ружьеце притаились дробинки,
Где-то ждёт его розовый, розовый горностай!

Теперь-то уж плакать нечего...

Теперь-то уж плакать нечего,
С усмешкой гляжу назад,
Как шёл я однажды к вечеру
В притихший вечерний сад.

Деревья стояли сонные,
Закатные, все в огне.
Неважно зачем, не помню я,
Но нужен был прутик мне.

Ребёнок я был, а нуте-ка
Возьмите с ребёнка спрос!
И вот подошёл я к прутику,
Который так прямо рос.

Стоял он один, беспомощен,
Под взглядом моим застыл.
Я был для него чудовищем.
Убийцей зловещим был.

А сад то вечерней сыростью,
То лёгким теплом дышал.
Не знал я, что может вырасти
Из этого малыша.

Взял я отцовы ножницы,
К земле я его пригнул
И по зелёной кожице
Лезвием саданул.

Стали листочки дряблыми,
Умерли, не помочь...
А мне, мне приснилась яблоня
В ту же, пожалуй, ночь.

Ветви печально свесила,
Снега и то белей!
Пчёлы летают весело,
Только не к ней, не к ней!

Что я с тех пор ни делаю,
Каждый год по весне
Яблоня белая-белая
Ходит ко мне во сне!

Статьи о литературе

2015-07-05
Немаловажная проблема, когда мы говорим о Есенине сегодня и завтра, самым непосредственным образом связанная с пребыванием поэта в Европе и Америке: встречей «лицом к лицу» с русской эмиграцией — и прежде всего, с возникшим на Западе после Октября 1917 года русским литературным зарубежьем.
2015-07-21
Пейзаж в раннем творчестве Бунина — это не просто зарисовки художника, проникновенно ощущающего красоту родных полей и лесов, стремящегося воссоздать панораму мест, где живет и действует его герой. Пейзаж не только оттеняет и подчеркивает чувства героя. Природа в ранних рассказах Бунина объясняет человека, формирует его эстетические чувства. Вот почему писатель стремится уловить все ее оттенки.
2015-07-15
Заметный поворот в сторону вымысла в теме любви начинается с семнадцатой главы пятой книги. В поисках новой обстановки, пытаясь сбежать от гнетущей несправедливости своего положения, несходства характеров, разрушающего любовь, Арсеньев отправляется в поиски прибежища для больной души.