Стихи Сельвинского

Andante

Живу, дышу, а в душе обида...
Проносятся волны, ржаво гремя...
Ты затонула, как Атлантида,
Республика Ленина, юность моя.

Другая взошла и стоит на сваях,
Всех заверяя, будто всё та ж,
Да-да, всё та же родина гаек,
Лишь поднялась на верхний этаж.

Стоит на железных протезах страна,
Отчаянно не подавая вида,
Что затонула, как Атлантида,
Республика золотого сна.

Ах, что ни говори, а молодость прошла...

Ах, что ни говори, а молодость прошла...
Ещё я женщинам привычно улыбаюсь,
Ещё лоснюсь пером могучего крыла,
Чего-то жду ещё - а в сердце хаос, хаос!

Ещё хочу дышать, и слушать, и смотреть;
Ещё могу шагнуть на радости, на муки,
Но знаю: впереди, средь океана скуки,
Одно лишь замечательное: смерть.

Был у меня гвоздёвый быт

Был у меня гвоздёвый быт:
Бывал по шляпку я забит,
А то ещё и так бывало:
Меня клещами отрывало.
Но, сокрушаясь о гвозде,
Я не был винтиком нигде.

Быт

Мы отвыкли мыслить, и для нас
Каждая своя мыслишка - ересь.
Мыслить мы отвыкли, не чинясь,
Чинопочитанию доверясь;
Ум живёт на медные гроши...
Где ж ты, ясновиденье? Прозренье?
Только и осталось от души,
Что неукротимое презренье.

В Ленинско-Сталинском мавзолее

Войдёшь -
и огромные мысли рванутся,
И от волнения
в горле шар:
В двух саркофагах
сны революции -
Грёза её
и её кошмар.

В минуту отчаяния

Как жутко в нашей стороне...
Здесь только ябеде привольно.
Здесь даже воля всей стране
Даётся по команде: «Вольно!»

В часы бессонницы

Спит девчурка. Деловито спит.
Спит до новых синяков и ссадин.
Спит жена и носиком сопит:
Милая, она устала за день.

Я ж устал не за день, а за век,
За тысячелетье! Боже, боже...
Вспоминаю вереницу вех
И боюсь, боюсь их подытожить.

Ах, Россия, горе ты моё!
Для того ли Пугачёв и Разин,
Чтоб тебя облапило хамьё
На идейно-философской базе?

Ленин поднимался для того ль,
Чтобы наглые «Чего-Извольте»
Миллионы человечьих воль
Превращали в человековольты?

И, как древле, снова и опять,
В хомутища загоняя выи,
С лозунгом «тащить да не пущать»
Воцарялися городовые?

Кто он, нынешний городовой?
Это человечина с дипломом!
Пас он в детстве яловку за домом,
Эхо окликая под горой,

А потом попал в номенклатуру,
Эту книгу голубых имён,
Растерял крестьянскую натуру,
Чинопочитаньем умилён -

Что ему теперь в твоей Коммуне?
Что ему его родимый дол,
Если, вылезши из тёмной клуни,
В анфиладу светлую вошёл?

Будет ли ему в Коммуне лучше?
Станет ли вольготней для родни?
Что он там такого заполучит,
Без чего бытует в эти дни?

Пусть рабочему мала зарплата,
Пусть крестьянин даже недоест,
Служащий в приглаженный заплатах
Пусть застенчиво плетётся в трест.

Пусть за неудачей неудача,
Пусть в него стреляет анекдот -
Перед хамом главная задача,
Чтобы шло всё так же, как идёт.

Чтоб навек одни и те же люди
Были руководству суждены,
Самосудом сбивши правосудье,
Начихав на мнение страны,

Чтобы тишина в полнейшей мере
Под волшебным заклинаньем: «пли!»,
Чтобы ханжество и лицемерье
Нашу Конституцию блюли.

Слушай, хам в нейлоновых кальсонах,
Лже-партиец, нео-дворянин!
Эти мысли в полночах бессонных
Я переживаю не один.

Так задумайся и ты немного,
Хоть на миг, наморщив гладкий лоб:
Низовые массы даже в бога
Веруют, покуда верит поп.

К дьяволу ж плакаты да парады!
В душу ясновиденье направь...
Ах, Россия, край великой правды
В мириадах маленьких неправд.

Весеннее

Весною телеграфные столбы
Припоминают, что они - деревья.
Весною даже общества столпы
Низринулись бы в скифские кочевья.

Скворечница пока ещё пуста,
Но воробьишки спорят о продаже,
Дома чего-то ждут, как поезда,
А женщины похожи на пейзажи.

И ветерок, томительно знобя,
Несёт тебе надежды ниоткуда.
Весенним днём от самого себя
Ты, сам не зная, ожидаешь чуда.

Вечный бой

Он сам себя смирял, становясь
На горло собственной песне,
Храня со смертью тайную связь,
Как яд в заветном перстне.

Но муза не только ведь «Окна РОСТА»,
Хотя б и окопы рыла;
Смиренье - сомнительное геройство:
Народу нужны барабан и лира.

Вы скажете: «Барабан полезней!»
Но мы задохнёмся в идее запрета.
НЕ наступать на горло песне -
Вот в чём подвиг поэта.

Гулливер

Как Гулливер меж лилипутов,
Кляня свою величину,
Систему карличью запутав,
Лежу, рукой не шевельну.

Как им страшна моя весёлость.
Невинный, я кругом во зле!
Я - Гулливер! Мой каждый волос
Прибит ничтожеством к земле.

Если не выскажусь - задохнусь!

Если не выскажусь - задохнусь!
Днём сокровенное - в угол под лавку.
Ночью проснёшься и слушаешь Русь:
Каждою жилкой каждую травку.

Сосны шумят, будто поезд идёт.
Поле кого-то шурша утешает.
Столб телеграфный - и тот поёт,
Проволока - и та вещает!

Форточка каркает. Ноет гнус.
Лишь я
свою душу
молотом в плюшку!
Если не выскажусь - задохнусь.
И вот кричу... закусив подушку.

Империи были с орлами

Империи были с орлами,
Теперь обходятся без.
Где ты, красный парламент,
Свободных дискуссий блеск?

Сменил их чёрный порох,
Съела седая ложь.
Царят пауки, о которых
У Маркса не прочтёшь.

Для них молочные реки,
Для них кисель-берега.
Огрехи? Чихать на огрехи!
Была б на курке рука.

(А Русь,
в поту перемыта,
Влачит немое житьё.)

Коммуна не пирамида:
Рабам не построить её.

Казачья шуточная

Черноглазая казачка
Подковала мне коня,
Серебро с меня спросила,
Труд не дорого ценя.

- Как зовут тебя, молодка?
А молодка говорит:
- Имя ты моё почуешь
Из-под топота копыт.

Я по улице поехал,
По дороге поскакал,
По тропинке между бурых,
Между бурых между скал:

Маша? Зина? Даша? Нина?
Всё как будто не она...
«Ка-тя! Ка-тя!» - высекают
Мне подковы скакуна.

С той поры, - хоть шагом еду,
Хоть галопом поскачу, -
«Катя! Катя! Катерина!» -
Неотвязно я шепчу.

Что за бестолочь такая?
У меня ж другая есть.
Но уж Катю, будто песню,
Из души, брат, не известь:

Черноокая казачка
Подковала мне коня,
Заодно уж мимоходом
Приковала и меня.

Как музыкален женский шёпот

Как музыкален женский шёпот,
Какое обаянье в нём!
Недаром сердце с детства копит
Всё тронутое шепотком.

Люблю, когда в библиотеке
Тихонько школьницы идут
И, чуть дыша: «Евгеньонегин» -
Губёнки их произнесут.

Иль на концерте среди нот,
Средь пианиссимых событий
Чужая девушка прильнёт
И шепчет в ухо: «Не сопите!»

Но сладостней всего, когда
Себя ты жаром истомила,
Когда ты крикнуть хочешь: «Да!»
А выдохнешь: «Не надо... Милый...»

Карусель

Шахматные кони карусели
Пятнами сверкают предо мной.
Странно это круглое веселье
В суетной окружности земной.

Ухмыляясь, благостно-хмельные,
Носятся (попробуй пресеки!)
Красные, зелёные, стальные,
Фиолетовые рысаки.

На «кобылке» цвета канарейки,
Словно бы на сказочном коне,
Девочка на все свои копейки
Кружится в блаженном полусне...

Девочка из дальней деревеньки!
Что тебе пустой этот забег?
Ты бы, милая, на эти деньги
Шоколад купила бы себе.

Впрочем, что мы знаем о богатстве?
Дятел не советчик соловью.
Я ведь сам на солнечном Пегасе
Прокружил всю молодость свою;

Я ведь сам, хмелея от удачи,
Проносясь по жизни, как во сне,
Шахматные разрешал задачи
На своём премудром скакуне.

Эх ты, кляча легендарной масти,
На тебя все силы изведя,
Человечье упустил я счастье:
Не забил ни одного гвоздя.

Мамонт

Как впаянный в льдину мамонт,
Дрейфую,
серебряно-бурый.
Стихи мои точно пергамент
Забытой, но мощной культуры.

Вокруг, не зная печали,
Пеструшки резвятся наспех.
А я покидаю причалы,
Вмурованный в синий айсберг;

А я за Полярный пояс
Плыву, влекомый теченьем:
Меня приветствует Полюс,
К своим причисляя теням.

Но нет! Дотянусь до мыса,
К былому меня не причалишь:
Пульсирует,
стонет,
дымится
Силы дремучая залежь...

Я слышу голос Коммуны
Сердцем своим горючим.
Дни мои - только кануны.
Время моё - в грядущем!

Моя жизнь в искусстве

Вынули кита из океана,
Подали ему стакан воды,
Говорят: «Купайся!» Что ж. Лады.
Только б новой не нажить беды:
Господи... не кокнуть бы стакана...

Мужчина женщину не любит.

Мужчина женщину не любит.
Как кошка птицу, он её
Не понимает. Лишь пригубит,
А там - ползи, житьё-бытьё.

А женщинам, как всем актрисам,
Что так талантливо нежны,
Присущ особый артистизм,
Но ей овации нужны.

Не перед ложами с партером
Она играет - пред тобой,
О муженёк, что взглядом серым
Её смешал со всей толпой.

И растворился облик женщин
Среди кофейников и книг.
Очарование движений,
Улыбка - что ему до них?

Да и супруга всем довольна:
Растут зарплата и сыны,
Но шорох юбки колокольной
Не веет шелестом весны.

А жизнь идёт в делячьем стиле,
И пропадает божий дар,
Быть может, той же самой силы,
Что у Дузе или Бернар.

Мужья! Примите умудрённо
В свои печёнки сей кинжал:
Вам изменяли ваши жёны
За то, что я их обожал.

На скамье бульвара

На скамейке звёздного бульвара
Я сижу, как демон, одинок.
Каждая смеющаяся пара
Для меня — отравленный клинок.

«Господи! — шепчу я. — Ну, доколе?»
Сели на скамью она и он.
«Коля!» — говорит. А что ей Коля?
Ну, допустим, он в неё влюблён.

Что тут небывалого такого?
Может быть, влюблён в неё и я?
Я бы с ней поговорил толково,
Если б нашею была скамья;

Руку взял бы с перебоем пульса,
Шёпотом гадал издалека,
Я ушной бы дырочки коснулся
Кончиком горячим языка...

Ахнула бы девочка, смутилась,
Но уж я пардону б не просил,
А она к плечу бы прислонилась,
Милая, счастливая, без сил,

Милая-премилая такая...
Мы бы с ней махнули в отчий дом...
Коля мою девушку толкает
И ревниво говорит: «Пойдём!»

Нас много одиноких. По ночам

Нас много одиноких. По ночам
Мы просыпаемся и шарим спички,
Закуриваем. Стонем по привычке
И мыслим о начале всех начал.

В окошко бьются листья золотые.
Они в гербах и датах. Полночь бьёт.
А мы всё курим, полные забот.
Нас много одиноких. Вся Россия.

Не знаю, как кому, а мне

Не знаю, как кому, а мне
Для счастья нужно очень мало:
Чтоб ты приснилась мне во сне
И рук своих не отнимала,
Чтоб кучевые две гряды,
Рыча, валились в поединок
Или петлял среди травинок
Стакан серебряной воды.

Не знаю, как кому, а мне
Для счастья нужно очень много:
Чтобы у честности в стране
Была широкая дорога,
Чтоб вечной ценностью людской
Слыла душа, а не анкета,
И чтоб народ любил поэта
Не под критической клюкой.

Нет! опаснее! вещи!

Нет! опаснее! вещи!
Чем так называемый ум:
Он всегда раздражается, вечно
Подымает в народе шум.

К чему ж бюрократской касте
Такому кадить выдвиженцу?
Россия при всякой власти
Истребляет свою интеллигенцию.

Нет, я не дон-жуан

Нет, я не дон-жуан,
Меня в жуирстве упрекать излишне.

Есть в нашей жизни маленький изъян:
Ей, матушке, не требуется личность.
Пускай в титаны вымахнет твой дух
И мысль каждая горит как бы в алмазе,
Дух времени сегодня, милый друг, -
Субординация и связи.

Мир леденеет. Упованье? Вера?
Слова, слова... Мы холодом сильны.
С измученной Земли сползает атмосфера,
Как некогда с Луны.

Но чем дышать? Казёнщиной поэм?
Стандартом ли картин да статуй?
И бродит человек с древнейшею цитатой:
«Кому печаль мою повем?»

Кому живое выдать на поруки,
Пока не вымерзли небесные тела?

К вискам я прижимаю ваши руки
С остатками вселенского тепла.

О, милая моя среда

О, милая моя среда,
Где терпят и не плачут,
Где гений вспыхнет иногда,
Но ничего не значит,
Где быть властительницей дум
Имеет право тупость,
Где трусость выдают за ум,
А прямоту - за глупость.

Поэт, изучай своё ремесло

Поэт, изучай своё ремесло,
Иначе словам неудобно до хруста,
Иначе само вдохновенье - на слом!
Без техники нет искусства.

Случайности не пускай на порог,
В честности каждого слова уверься!
Единственный возможный в поэзии порок -
Это порок сердца.

Прелюд

Когда-нибудь о нашем веке
Потомок скажет: «В этот век
Поймал, как молнию, навеки
Стихию слова человек.
И он по линиям и клеткам,
Как ток, пустил его крыла!
Оно служило пятилеткам,
Творя великие дела,
Оно тащило мир из праха,
Преобразуя естество!

Лишь музы плакали от страха
Перед могуществом его».

России

Взлетел расщепленный вагон!
Пожары... Беженцы босые...
И снова по уши в огонь
Вплываем мы с тобой, Россия.
Опять судьба из боя в бой
Дымком затянется, как тайна, —
Но в час большого испытанья
Мне крикнуть хочется: «Я твой!»

Я твой. Я вижу сны твои,
Я жизнью за тебя в ответе!
Твоя волна в моей крови,
В моей груди не твой ли ветер?
Гордясь тобой или скорбя,
Полуседой, но с чувством ранним,
Люблю тебя, люблю тебя
Всем пламенем и всем дыханьем.

Люблю, Россия, твой пейзаж:
Твои курганы печенежьи,
Станухи белых побережий,
Оранжевый на синем пляж,
Кровавый мех лесной зари,
Олений бой, тюленьи игры,
И в кедраче над Уссури
Шаманскую личину тигра.

Люблю твоё речное дно
В ершах, и раках, и русалках;
Моря, где в горизонтах валких,
Едва меж волнами видно,
Рыбачье судно ладит парус,
И прямо в небо из воды
Дредноут в космах бороды
Выносит театральный ярус.

Люблю, Россия, птиц твоих:
Военный строй в гусином стане,
Под небом сокола стоянье
В размахе крыльев боевых,
И писк луня среди жнивья
В очарованье лунной ночи,
И на невероятной ноте
Самоубийство соловья.

Ну, а красавицы твои?
А женщины твои, Россия?
Какая песня в них взрастила
Самозабвение любви?
О, их любовь не полубыт:
Всегда событье! Вечно мета!
Россия... За одно за это
Тебя нельзя не полюбить.

Люблю великий русский стих,
Не всеми понятый, однако,
И всех учителей своих -
От Пушкина до Пастернака.
Здесь та большая высота,
Что и не пахнет трын-травою,
Недаром русское всегда
Звучало в них как мировое.

Люблю стихию наших масс:
Крестьянство с философской хваткой.
Станину нашего порядка —
Передовой рабочий класс,
И выношенную в бою
Интеллигенцию мою —
Всё общество, где мир впервые
Решил вопросы вековые.

Люблю великий наш простор,
Что отражён не только в поле,
Но в революционной воле
Себя по-русски распростёр:
От декабриста в эполетах
До коммуниста Октября
Россия значилась в поэтах,
Планету заново творя.

И стал вождём огромный край
От Колымы и до Непрядвы.
Так пусть галдит над нами грай,
Черня привычною неправдой,
Но мы мостим прямую гать
Через всемирную трясину,
И ныне восприять Россию —
Не человечество ль принять?

Какие ж трусы и врали
О нашей гибели судачат?
Убить Россию — это значит
Отнять надежду у Земли.
В удушье денежного века,
Где низость смотрит свысока,
Мы окрыляем человека,
Открыв грядущие века.

Союз писателей

Был удав моим председателем,
Был зайчишка моим издателем,
Зато критиком был медведь!

Чтобы быть российским писателем,
Бо-ольшое здор-ровье надо иметь.

Счастье - это утоленье боли.

Счастье - это утоленье боли.
Мало? Но уж в этом всё и вся:
Не добиться и ничтожной доли,
Никаких потерь не понеся;

Гнев, тоска, размолвки и разлуки -
Всё готово радости служить!
До чего же скучно было б жить,
Если б не было на свете муки...

Чем хороша тюрьма?

Итак, в тюрьме я снова.
Ну, что же. Рад весьма.
Чем хороша тюрьма?
В тюрьме - свобода слова!

Я это видел!

Можно не слушать народных сказаний,
Не верить газетным столбцам,
Но я это видел. Своими глазами.
Понимаете? Видел. Сам.
Вот тут дорога. А там вон - взгорье.
Меж нами
вот этак -
ров.
Из этого рва поднимается горе.
Горе без берегов.

Нет! Об этом нельзя словами...
Тут надо рычать! Рыдать!
Семь тысяч расстрелянных в мёрзлой яме,
Заржавленной, как руда.

Кто эти люди? Бойцы? Нисколько.
Может быть, партизаны? Нет.
Вот лежит лопоухий Колька -
Ему одиннадцать лет.

Тут вся родня его. Хутор «Весёлый».
Весь «самострой» - сто двадцать дворов
Ближние станции, ближние сёла -
Все как заложники брошены в ров.

Лежат, сидят, всползают на бруствер.
У каждого жест. Удивительно свой!
Зима в мертвеце заморозила чувство,
С которым смерть принимал живой,
И трупы бредят, грозят, ненавидят...
Как митинг, шумит эта мёртвая тишь.
В каком бы их ни свалило виде -
Глазами, оскалом, шеей, плечами
Они пререкаются с палачами,
Они восклицают: «Не победишь!»

Парень. Он совсем налегке.
Грудь распахнута из протеста.
Одна нога в худом сапоге,
Другая сияет лаком протеза.
Лёгкий снежок валит и валит...
Грудь распахнул молодой инвалид.
Он, видимо, крикнул: «Стреляйте, черти!»
Поперхнулся. Упал. Застыл.
Но часовым над лежбищем смерти
Торчит воткнутый в землю костыль.
И ярость мёртвого не застыла:
Она фронтовых окликает из тыла,
Она водрузила костыль, как древко,
И веха её видна далеко.

Бабка. Эта погибла стоя.
Встала из трупов и так умерла.
Лицо её, славное и простое,
Чёрная судорога свела.
Ветер колышет её отрепье...
В левой орбите застыл сургуч,
Но правое око глубоко в небе
Между разрывами туч.
И в этом упрёке Деве Пречистой
Рушенье веры дремучих лет:
«Коли на свете живут фашисты,
Стало быть, бога нет».

Рядом истерзанная еврейка.
При ней ребёнок. Совсем как во сне.
С какой заботой детская шейка
Повязана маминым серым кашне...
Матери сердцу не изменили:
Идя на расстрел, под пулю идя,
За час, за полчаса до могилы
Мать от простуды спасала дитя.
Но даже и смерть для них не разлука:
Невластны теперь над ними враги -
И рыжая струйка
из детского уха
Стекает
в горсть
материнской
руки.

Как страшно об этом писать. Как жутко.
Но надо. Надо! Пиши!
Фашизму теперь не отделаться шуткой:
Ты вымерил низость фашистской души,
Ты осознал во всей её фальши
«Сентиментальность» пруссацких грёз,
Так пусть же
сквозь их
голубые
вальсы
Горит материнская эта горсть.

Иди ж! Заклейми! Ты стоишь перед бойней,
Ты за руку их поймал - уличи!
Ты видишь, как пулею бронебойной
Дробили нас палачи,
Так загреми же, как Дант, как Овидий,
Пусть зарыдает природа сама,
Если
всё это
сам ты
видел
И не сошёл с ума.

Но молча стою я над страшной могилой.
Что слова? Истлели слова.
Было время - писал я о милой,
О щёлканье соловья.

Казалось бы, что в этой теме такого?
Правда? А между тем
Попробуй найти настоящее слово
Даже для этих тем.

А тут? Да ведь тут же нервы, как луки,
Но строчки... глуше варёных вязиг.
Нет, товарищи: этой муки
Не выразит язык.

Он слишком привычен, поэтому бледен.
Слишком изящен, поэтому скуп,
К неумолимой грамматике сведен
Каждый крик, слетающий с губ.
Здесь нужно бы... Нужно созвать бы вече
Из всех племён от древка до древка
И взять от каждого всё человечье,
Всё, прорвавшееся сквозь века, -
Вопли, хрипы, вздохи и стоны,
Эхо нашествий, погромов, резни...
Не это ль
наречье
муки бездонной
Словам искомым сродни?

Но есть у нас и такая речь,
Которая всяких слов горячее:
Врагов осыпает проклятьем картечь,
Глаголом пророков гремят батареи.
Вы слышите трубы на рубежах?
Смятение... Крики... Бледнеют громилы.
Бегут! Но некуда им убежать
От вашей кровавой могилы.

Ослабьте же мышцы. Прикройте веки.
Травою взойдите у этих высот.
Кто вас увидел, отныне навеки
Все ваши раны в душе унесёт.

Ров... Поэмой ли скажешь о нём?
Семь тысяч трупов.
Семиты... Славяне...
Да! Об этом нельзя словами.
Огнём! Только огнём!

Статьи о литературе

2015-07-15
Творчество Бунина последнего, эмигрантского периода вызывает противоречивые суждения и оценки. В очень интересной статье «О Бунине» Твардовский делает ряд тонких наблюдений, особенно ценных потому, что в данном случае художник говорит о художнике. Говорит так, как, быть может, не сумеет сказать критик.
2015-08-27
С середины лета 1914 года, когда война только началась и казалось, что она скоро кончится, Марина Цветаева, счастливая, с мужем и маланькой дочерью Ариадной стала жить в Борисоглебском переулке — в доме №6, квартира 3 — возле не существующей теперь Собачьей площадки и Поварской улицы (нынешней улицы Воровского).
2015-07-21
Поворот неожиданный. Но для Бунина характерный. Его всегда интересовало внутреннее состояние человека в той или иной общественной атмосфере. Рабство и дальнейшее, пореформенное оскудение русских сел не могли не наложить мрачную печать на их обитателей, независимо от того, к какой социальной среде они принадлежали.