Стихи Городецкого

Адам

Прости, пленительная влага
И первоздания туман!
В прозрачном ветре больше блага
Для сотворённых к жизни стран.
Просторен мир и многозвучен
И многоцветней радуг он,
И вот Адаму он поручен,
Изобретателю имён.
Назвать, узнать, сорвать покровы
И праздных тайн и ветхой мглы -
Вот первый подвиг. Подвиг новый -
Живой земле пропеть хвалы.

Амбалы

Могучее тело, но как же иссохло!
В глазах само небо, но смотрят как стёкла.

Для мыслей свободных чела очертанья.
Но врезаны резко морщины страданья.

Слова словно стрелы: в них слышится битва
И голода голос: «Дай хлеба, не сыт я!»

И целыми днями, подобно животным,
Лежат они стадом на береге потном.

Один, и другой, и десятки - повсюду
Свалились амбалы в покорную груду.

То дремлют, то вшей на рванье своём крошат
И ждут, отупев, чтоб досталась им ноша.

Подходит хозяин. Вскочили толпою,
Бранятся, дерутся со злобой слепою.

Потом по-верблюжьи пригнутся и спину
Подставят под тяжесть, верёвку закинув.

И рабская радость по пыльной дороге
Потащит за хлебом голодные ноги.

Довольно позора! Свергайте насилье!
Всё ваше полей и садов изобилье!

Для вас благовонием пенятся розы
И никнут под тяжкими гроздьями лозы.

Для вас корабли, и дворцы, и верблюды,
И моря щедроты, и горные руды.

И песни Хайама, и нега кальяна.
Усталые ноги достойны сафьяна.

Сорвите лохмотья! Шелка Кашемира -
Вот ваша одежда, властители мира!

Зых

Приземисты, мрачны, стоят корпуса.
Я в эти жилища вошел, словно в сон,
Ужаснее Дантова ада был он.
Все попрано: правда, и жизнь, и краса!

Сырой коридор. С облупившихся стен
Холодные, грязные капли текут.
За что же рабочие замкнуты тут,
В бессовестный этот, безвыходный плен?

За низкими, злыми дверьми, как в тюрьме,
Угрюмые камеры. Каменный пол.
И ползают дети. А воздух тяжел.
И окна не к солнцу, а к стенам и тьме.

В лохмотьях сидит исхудалая мать.
В мангале картофель закопан в золу.
И жадный мышонок ютится в углу:
Голодным голодных не стать понимать!

Среди неподвижной, глухой тишины
Лишь с фабрики слышен машины напев,
Как будто там стонет закованный лев.
Я стал у порога. И хлынули сны.

Раздвинулись стены. Раскинулся сад.
Просторные, светлые встали дома.
Как будто решила природа сама
Построить в мгновенье невиданный град.

И кто-то подходит: — Смотри, как живем!
Вот зал. Вот читальня. Здесь школа. Здесь врач.
Котельщик и слесарь, тартальщик и ткач —
Здесь каждый обласкан народным теплом.

Вдруг сторож толкает: — Проснись, господин!
— И вправду, товарищ, я словно уснул...
Но слышишь ты фабрики радостный гул?
Мы скоро проснемся. И все как один!

Нищая

Нищая Тульской губернии
Встретилась мне на пути.
Инея белые тернии
Тщились венок ей сплести.

День был морозный и ветреный.
Плакал ребёнок навзрыд,
В этой метелице мертвенной
Старою свиткой укрыт.

Молвил я: - Бедная, бедная!
Что ж, - приими мой пятак! -
Даль расступилась бесследная,
Канула нищая в мрак.

Гнётся дорога горбатая.
В мире подветренном дрожь.
Что же ты, Тула богатая,
Зря самовары куёшь?

Что же ты, Русь нерадивая,
Вьюгам бросаешь детей?
Ласка твоя прозорливая
Сгинула где без вестей?

Или сама ты заброшена
В тьму, маету, нищету?
Горе, незванно, непрошенно,
Треплет твою красоту?

Ну-ка, вздохни по-старинному!
Злую помеху свали!
Чтобы опять по-былинному
Силы твои расцвели!

Нищий

О, как мне холодно, грязно, невесело
В этой весенней, разнузданной слякоти!
Небо под звёздами тучи развесило -
Клочья белесой растрёпанной мякости.

Мутно-зелёными вьётся волокнами
Свет фонарей, темнотой искалеченных.
Где-то вверху, за блестящими окнами,
Светятся гнёзда людей обеспеченных.

Нет, не обманете, комнаты-кладбища!
Много у нищего солнечной дерзости!
Смерти пристанища, пошлости пастбища,
Хуже вы, чистые, уличной мерзости!

Печальник

Прошумели дожди и столбами ушли
От реки голубой на равнины земли.

И опять тихий путь в берегах без конца
Вдаль уносит меня, молодого пловца.

Уж и как же ты, даль, на Руси далека!
Уж не будет ли жизнь для меня коротка?

Вон по берегу в гору бредёт человек.
Видно, стар, видно, нищ, видно, ходит весь век.

А видал ли края, все ль концы исходил,
Как в последнюю гору поплёлся без сил?

Так бери ж и меня, заповедная даль!
Схороню я в тебе вековую печаль.

Уж и как же, печаль, на Руси ты крепка!
Вихрем в песню впилась волгаря-бурлака.

И несёшь, и томишь, обнимаешь, как мать, —
Видно, век свой с тобою и мне вековать.

Так пускай же вдали опечалюсь за всех,
Чтобы вспыхнул за мной оживляющий смех,

Чтобы песня взвилась огневая за мной
Над великой, скорбящей моею страной.

Письма с фронта (1)

Прости меня, когда я грешен,
Когда преступен пред тобой,
Утешь, когда я безутешен,
Согрей улыбкой молодой.

О счастье пой, когда служу я
Твоей волшебной красоте.
В раю кружись со мной, ликуя,
И бедствуй вместе в нищете.

Делись со мной огнём и кровью,
Мечтой, и горем, и трудом.
Одной мы скованы любовью
И под одним крестом идём.

Одна звезда над нами светит,
И наши сплетены пути.
Одной тебе на целом свете
Могу я вымолвить: «Прости!»

Письма с фронта (2)

О тебе, о тебе, о тебе
Я тоскую, моё ликованье.
Самой страшной отдамся судьбе,
Только б ты позабыла страданье.

Плачет небо слезами тоски,
Звон дождя по садам пролетает.
С яблонь снегом текут лепестки.
Скорбь моя, как огонь, вырастает.

Вот она охватила сады
И зарю у озёр погасила,
Оборвала лучи у звёзды,
У вечерней звезды белокрылой.

Ало-чёрным огнём озарён,
Страшен свод. Но, смеясь и сияя,
В высоте, как спасительный сон,
Ты стоишь надо мной, дорогая.

Я к тебе из томленья, из тьмы
Простираю безумные руки.
О, когда же увидимся мы
И сольёмся, как в пении звуки?

Русь

Медведя на цепи водила,
Сама сидела на цепи
И в голову себе гвоздила
Одно проклятое: «Терпи!»

Гнила в пещерах и колодах,
Крутила мощи, в срубах жглась,
И род от рода, год от года
Терпела темноту и грязь.

Мечтая о небесном рае,
В смердящем ужилась гробу.
В бунтах бессмысленных сгорая,
Бояр носила на горбу.

Петлю затягивая туже,
Сама тащилась на убой
И бубенцом цветистых дужек
Бранилась с горькою судьбой.

А всё, что было молодого
И дерзкого - огонь мирской, -
В срамное всучивала слово,
Душила пьяною тоской.

О, ведь и я любил так слепо
Колоколов вечерний звон,
Монастыря седую крепость,
Черницы поясной поклон!

И ладан сказок несуразных,
И тлен непротивленья злу,
И пенье нищих безобразных,
И сон угодника в углу.

Как много сил дубовых прахом
Распалось, высохло в труху:
Довольно кланялись мы плахам,
Иконостасу и греху!

Пусть кровью мы сдираем ветошь,
Но мы сдерём её с себя!
В алмаз густеют искры света,
Стекляшку молоты дробят.

Пусть грузен труд, и взмахи грубы,
И в песнях славы слышен вой -
Живое ставит жизни срубы,
В могилу валит, что мертво.

В провалах страшного распада
Восстали вихри новых звёзд.
Ушедшая под землю падаль
Пророчит богатырский рост.

Раздвинуты границы мира,
Былое небылью ушло,
О, ведь и мне жилось так сиро, -
Теперь так буйно и светло!

Статьи о литературе

2015-06-04
Великая, но, к сожалению, неоконченная поэма Блока «Возмездие» была задумана в Варшаве после похорон профессора Блока. Эпиграф взят из Ибсена: «Юность — это возмездие». Это произведение родилось из посмертной любви поэта к отцу, который при жизни был ему совершенно чужим.
2015-07-06
Поздней осенью 1915 года на улицах Петрограда появилась неброская афиша, извещавшая публику о том, что в концертном зале Тенишевского училища в воскресенье, 25 октября 1915 года состоится вечер «Краса» с участием поэтов Сергея Городецкого, Алексея Ремизова, Сергея Есенина, Николая Клюева. Были указаны еще три фамилии: Александр Ширяевец, Сергей Клычков и Павел Радимов.
2015-07-06
О фольклоризме Есенина исследователи его творчества стали писать еще при жизни поэта. Со временем определили три народно-поэтических струи, питавших лирику и прозу рязанского «златоцвета».