Стихи Бека

А мне не пишется, не пишется

А мне не пишется, не пишется,
Как ни стараться, как ни пыжиться,
Как пот со лба ни утирать...
Орехов нет в моём орешнике,
Весь день молчат мои скворешники,
Белым-бела моя тетрадь.

И я боюсь, и мне не верится,
Что больше слово не засветится,
Не разгорится на губах.
...Вот я очищу стол от мусора,
И наконец-то грянет музыкой
Мой долгий страх - молчанья страх,

И станет скользко, как в распутицу,
И немота моя расступится,
И - всё напропалую трать!..
Зачем орехов нет в орешнике,
Зачем молчат мои скворешники,
Зачем белым-бела тетрадь?

А я вам расскажу про то

А я вам расскажу про то,
Как я по Сретенке бродила,
Как у табачного ларька
Я увидала старика.
Он смахивал снежок с пальто
И смахивал на Буратино.

Такой носатый и такой
Лукавый, тощий, деревянный,
Он усмехнулся и кивнул,
И носом в небо заглянул,
И стукнул об асфальт клюкой!
Мне кажется - он не был пьяный.

А просто дело шло к весне.
Снега от злости почернели.
И - сверху старый - он внутри
Вдруг стал моложе раза в три.
И боты, палочка, пенсне
Ему до слёз осточертели.

...А я подумала: когда
Я постарею и осунусь,
И буду медленно седеть,
И в садике весной сидеть,
И выводить гулять кота, -
Тогда меня пронижет юность!

Боже! Самодовольные рожи

Боже! Самодовольные рожи,
Как вы цедите жизнь из ковша,
Знать не зная, что боль - это дрожжи,
На которых восходит душа.

Даже ливень, хлеставший без краю,
Вы собрали в хозяйственный таз.
...Понимаете: я умираю
От стыда, что похожа на вас!

Главных дел - неисполненный список.

Главных дел - неисполненный список.
И сутулится жизнь, как швея.
Хоровод напомаженных кисок,
Не приманивай, я не твоя!

Мне ходить в одиночку по краю,
Разрезая фонариком ночь.
А когда я в работу ныряю
С головою - спасателей прочь.

Да, согласна: тяжёлые глуби
Не для ласково скроенных глаз.
Но, стихию толкущая в ступе,
Я порою счастливее вас.

Глядя на собственные пупы

Глядя на собственные пупы,
Вы обездарели, вы тупы...
Тоже мне вече, мужи, бояре!
Так... Перекупщики на базаре.
Я же - не лучше. Стою зевакою,
То комментирую, то не вякаю.
...О психология смерда-зайца!
Посторониться? Уйти? Ввязаться?

Гостиничный ужас описан...

Гостиничный ужас описан...
Я чувствую этот ночлег, -
Как будто на нитку нанизан
Мой ставший отчётливым век, -

Где кубики школьного мела
Крошились, где пел соловей,
Где я ни на миг не сумела
Расстаться с гордыней своей,

А вечно искала подвоха,
И на люди шла как на казнь,
И страстью горевшая - плохо
Хранила простую приязнь, -

Любимый! А впрочем, о ком я?
Ушёл и растаял вдали.
Лишь падают слёзы, как комья
Сырой похоронной земли.

Но главное: в пыточном свете,
Когда проступают черты,
Мои нерождённые дети
Зовут меня из темноты:

«Сюда!» - Погодите до срока.
А нынче, в казённом жилье,
Я проклята. Я одинока.
Я лампу гашу на столе.

Если вы меня не перебьёте

Если вы меня не перебьёте,
Я вам человека покажу.
Это ваш товарищ по работе
Или же сосед по этажу.

Совершенно неуместный некто.
Пустомеля, спица в колесе,
Пугало Рязанского проспекта
Или Хорошевского шоссе.

Птичьего ли рынка посетитель,
Шахматных ли споров краснобай, -
Он влюблённый, а не просто зритель,
Как его в сердцах ни называй.

Сам он и не думает про это,
Я же вам ручаюсь головой:
Без его линялого берета
Вымрет город, вымрет деловой...

И родина, где я росла ветвясь

И родина, где я росла ветвясь,
Меня не видит и толкает в грязь, -

И мусор доморощенных жемчужин
На откровенном торжище не нужен, -

И город, где я счастлива была,
Закрыл ворота и сгорел дотла, -

И прохудились сапоги, в которых
Я шла на свет, - и драгоценный ворох

Всего, что пело, я кидаю в печь...
Коль сгинул век, - то не себя ж беречь!

И шли, и пели, и топили печь

И шли, и пели, и топили печь,
И кровь пускали, и детей растили,
И засоряли сорняками речь,
И ставили табличку на могиле,

И плакали, и пили, и росли,
И тяжко просыпались спозаранку,
И верили, что лучшее - вдали,
И покупали серую буханку.

И снова шли, и разбивали сад,
И не умели приходить на помощь,
И жили наутёк, и невпопад,
И поперёк, и насмерть, и наотмашь.

И падали, и знали наперёд,
Переполняясь ужасом и светом,
Что если кто устанет и умрёт,
То шествие не кончится на этом.

Моей родне

Увы, давно... Точней - давным-давно
За станцией, за озером, за радугой
Ходили в офицерское кино,
Обедали на скатерти залатанной.

Во времена каникулярных дач,
Теперь - невероятных дешевизною,
Писали письма, надували мяч,
Бродили земляничною отчизною...

Давным-давно. А кажется - вчера
Любили жизнь, любимые друг дружкою.
...Иные дни. Иные вечера.
Распался круг. Стемнело над опушкою.

Виновна ль я, что существую вкось?
Или не я, а - ветер и поветрие?
Спасибо, что хоть в памяти не врозь,
Мои родные, давние, пресветлые!..

Мороз

Разыскали мы одну
Ледяную рощу.
Можно даже тишину
Пробовать на ощупь!

Возле старого моста
Ветер озорует.
Это вот, наверно, там
Раки и зимуют!

Ну куда меня, куда,
Ну куда завёз ты?!
Небо - крыша, да худа:
Вон какие звёзды.

Только крыши нет другой,
А без друга плохо.
Снег смету с тебя рукой,
Не сдержавши вздоха...

Подружились, мерзляки,
В декабре - не в мае.
И дрожим, как медяки,
У зимы в кармане.

Мою судьбу из несуровых ниток

Мою судьбу из несуровых ниток,
Где серых и коричневых избыток
И лишь один узор до боли ал, -
Наполовину ткач уже соткал.

Разглаживать её рукою стану
И засмеюсь: ну, наработал спьяну!
Пускай, пускай он дурень и кустарь -
Изделие единственно, как встарь.

Я - слышите? - не сетую нимало
На то, что мне такое перепало.
Не половик, не скатерть, не платок,
А этот - мой, и только - лоскуток...

Мы новые? Нет, мы те же

Мы новые? Нет, мы те же,
И, свежую грязь меся,
Нам память несёт депеши
О том, что изъять нельзя -

Ни белочек в перелеске,
Похожих на букву ять,
Ни марлевой занавески,
Которую сшила мать, -

Ни послевоенной спеси,
Ни лжи, источавшей яд,
Ни инея на железе,
Которым бряцал парад...

О, всё это - мы. (А кто же?)
О, всё это - жизнь твоя!
И значит, постыдной кожи
Не сбрасывай: не змея.

Наследница страшной зоны,
В крови стою и пыли.
...У неба - свои резоны,
Невнятные для земли.

На дачном, на невзрачном полустанке

На дачном, на невзрачном полустанке,
Где вянут одуванчики во рву,
Я запишу на телеграфном бланке
Разгневанные ямбы. Но - порву.

...Уборщица прошла, старинный китель
Одёрнула неженственной рукой.
«Ты никому на свете не учитель», -
Я о себе подумала с тоской.

Покуда жизнь как плотная скорлупка
Тому, что в сердце якобы кипит,
Покуда ты чураешься поступка, -
Не предъявляй, пожалуйста, обид.

Настоящей жизни свет

Настоящей жизни свет
Очень прост и даже скуден.
Вечно я рвалась из буден
В праздники, которых - нет,

И презрительно звала
Лишь черновиком, разбегом
Эту жизнь под серым снегом,
Эти серые дела.

А теперь смотрю назад
И от зависти бледнею:
Боже! Неприметный сад,
Где бельё среди ветвей,
Молодостью был моей,
Лучшею порой моею...

Проморгала - о печаль! -
Проглядела, глядя вдаль.

Начинается повесть: «Итак

Начинается повесть: «Итак,
Эта девочка в каменном городе
Проживала меж книг и бумаг,
А любила овраги да жёлуди...»

Впрочем, стоит ли в третьем лице
Ворошить сокровенные горести,
Тосковать о любимом отце,
Толковать об изломанной гордости?

Как хотите, а я не могу!
Это я, а не образ из ребуса,
На московском нечистом снегу
Ожидаю 2-го троллейбуса.

Это я. Это слёзы - мои,
И моя виноватость недетская.
...А была: «из хорошей семьи»,
Голубица университетская.

- Не ропщи, сумасбродная суть,
И не ври, что не знала заранее:
Бескорыстного поиска путь -
Это хлябь, а не чистописание.

Однокласснику

...Было, было: и «любовь до гроба»,
И косноязычие, и злоба
Праведная, и весна вокруг...
А теперь: сильней души - утроба,
И невыносимо пахнет сдоба,
Жизнью оказавшаяся вдруг.

Прикипели к своему корыту,
Нарукавникам и общепиту
И мертвы, не подавая виду.
Встретимся, - заголошу в тоске:
- Господи, ведь нас по алфавиту
Вызывали первыми к доске!

Опять говорю с ежевикой

Опять говорю с ежевикой,
Опять не могу без осин.
Дрожишь и над малой травинкой,
Когда остаёшься один.

Гляжу, чтоб забыть укоризну
Твою, где любви ни на грош,
Как скачет весь день по карнизу
Какой-нибудь птичий гаврош.

До боли ладонями стисну
Колени. Но вдруг разогнусь
И так по-мальчишески свистну,
Что даже сама улыбнусь.

От косынки до маминых бот

От косынки до маминых бот
Я какая-то злая старуха!
Сердце бьётся, как рыба об лёд,
Безутешно, неровно и глухо.

Ничего... проживу... не впервой.
Даже улица пахнет вокзалом!
Чемоданами, пеной пивной,
Паровозным гудком запоздалым.

Я опять не о том говорю.
Я твой город замажу на карте!
Ничего... заживёт к январю...
Только снова измучает в марте.

Открывается даль за воротами

Открывается даль за воротами
Неуютно, тревожно, светло...
Мы поэтами, мы обормотами
Были, были, - да время сошло.

Ты играл со звездой, как с ровесницей, -
Для того ль, чтобы нынче брести
Этой полупарадною лестницей,
Зажимая синицу в горсти?

Для того ль ты скитался бездомником,
Подставляя ненастью тетрадь, -
Чтобы впредь по чужим однотомникам
Равнодушно цитаты искать?

...А ведь живы и ветер, и заросли
Чистотела, и наши следы -
Как рассказ о несбывшемся замысле
Вдохновения, детства, беды.

Пожелтел и насупился мир.

Пожелтел и насупился мир.
У деревьев осенняя стать.
Юность я износила до дыр,
Но привыкла - и жалко снимать.

Я потуже платок завяжу,
Оглянусь и подумаю, что
Хоть немного ещё похожу
В этом стареньком тесном пальто.

Покуда мы слюною брызжем

Покуда мы слюною брызжем
В сугубо устных разговорах,
И спим, и сочиняем порох, -
Дурак становится бесстыжим,
Поэт - паяцем ярко-рыжим,
А летописцем - жук и олух.

Отцы уходят, дети дремлют.
...О времени бесшумный трепет,
Скорее перейди в озноб,
Грозою разразись, очисти
Труды и дни, слова и кисти,
И просто - перекрёстки троп!

Поразмысли над этим, историк!

Поразмысли над этим, историк!
...Вижу, как на ветру холостом
Снова рушится карточный домик,
А когда-то - Незыблемый Дом.

Неужели святыню -- на свалку?
Неужели не вечен оплот?
...Пенелопа забросила прялку:
С женихами хохочет и пьёт.

А ведь было: воскресные шляпы!
Наведя неказистый уют,
Наши бедные мамы и папы
Облаками попарно бредут...

Река

Я - река. Не большая, не бурная,
А каких под Москвою полно:
На поверхности - рощица бурая
И песчаное, мелкое дно.

Я - река. Но совсем захудалая.
Да и как мне назваться иной,
Коль вовек никого не пугала я
Наводненьями и глубиной.

Пароходов с гудками протяжными
Я не видела даже в глаза.
Птицы, плот с малышами-бродяжками,
Комары - вот и все голоса.

Я сама подпеваю комарику,
Еле-еле, тихонько звеня...
А за лесом впаду я в Москва-реку!
Только жалко - не станет меня.

С невысокого холма

С невысокого холма,
Голос мой высокий, взвейся!
Я сама, сама, сама
Всё запутала донельзя.

По-над полем ячменя
Крик несётся, полыхая:
- Отвернитесь от меня,
Потому что я плохая!

...Отвернулись. - Вы куда?
Не оставлю вас в покое.
Ну, скажите: «Ерунда»,
Или - «Горе не беда»,
Или что-нибудь такое...

Слагаю стих

Слагаю стих,
Который тих,
Но внутренне вполне железен, -
В надежде, что для остальных
Он может быть небесполезен.

Иначе как?
Иначе мрак.
И - срам навязываться музам!
...Я думать ухожу в овраг
С неразрешимым этим грузом.

Под стать лучу
Согреть хочу
Слова, которые устали...
Как в старину просили: «Чу...
Прислушайтесь...»
- Я вам нужна ли?

Счастливое лето

На маленькой кухне
четыре грядущих поэта
Вокруг сковородки
и тёмно-зелёной бутыли
Стихи о печали
кричали, тянули, бубнили...
А было за окнами
светло-зелёное лето!

Четыре поэта -
четыре полёта гордыни,
Которая верит:
«Я лучшее соло сыграю!
На старославянском.
На полублатном. На латыни».
(О, я без иронии!
Я же - четвёртая с краю.)

...Далёкая эта примета:
тайком сигарета.
Мои баскетбольные плечи -
в ахматовской шали.
Я звонко читаю
стихи о «вселенской печали»...
Но в форточку с улицы
льётся - счастливое лето!

Ты дура-замухрышка

Ты дура-замухрышка,
Поэзия моя!
Куда тебе до риска,
Куда до соловья?

Ты всё поёшь, как чижик,
От имени гурьбы
Прокуренных мальчишек,
Удравших по грибы,

Корзинок и лисичек
С комочками земли
И дачных электричек
Голицино - Фили.

Но вот уже и точка,
Чтоб не было вранья.
Ты маменькина дочка,
Поэзия моя.

...А где-то, где-то, где-то
Грохочут поезда,
И громом их нагрета
Огромная звезда!

Ты неверно живёшь. Ты не видишь ни грушевых веток

Ты неверно живёшь. Ты не видишь ни грушевых веток,
Ни грошовых сандалий старухи, сидящей в кино...
Одинокий охальник, ничей ни потомок, ни предок,
Опечатка, зиянье, забытое цепью звено.

Как безжалостно небо! Душа оступилась - и крышка:
Потеряла дорогу, своих не находит начал.
А ведь был и очкарик, и школьник, и чей-то сынишка;
И высокие звёзды подзорной трубой приручал;

И лимонниц любил, и капустниц; и карта Европы
Волновала как тайна; и бабушка пела про степь...
Я живое лицо различаю под ретушью злобы:
Это просто усталость - ещё восстановится цепь!

Ходившая с лопатой в сад

Ходившая с лопатой в сад,
Глядишь печально и устало...
Не строила - искала клад.
Не возводила - клад искала.

Твою надежду на чужой
Непредсказуемый подарок
Жизнь охлестнула, как вожжой:
- Не будет клада, перестарок!

...Под раскалённой добела,
Под лампою без абажура
Земная жизнь твоя прошла, -
Кладоискательница, дура...

Что бы ни было, но поутру

Что бы ни было, но поутру -
Эта шалая детская вера:
- С понедельника - новая эра!
Душу вылечу, книги протру.

Суета, маета, несвобода,
Но - упрямо бормочущий рот:
- С понедельника... С Нового года...
Всё иначе, иначе пойдёт!

Это что на плите за варево

Это что на плите за варево,
Это что на столе за курево?
Я смутилась от взгляда карего
И забыть уже не могу его.

Там, за окнами - вьюга страшная,
Тут пытают перо с бумагою...
Мне сказали, что я - отважная.
Что мне делать с моей отвагою?

- Коль отважная, так отваживай. -
...Но какая тревога - нежная!
О, любовь моя, - свет оранжевый,
Жар малиновый, буря снежная...

Я знаю, что те слова, которые я ищу

Я знаю, что те слова, которые я ищу,
Давно до меня разысканы и охают надо мной,
Когда я стихи пишу, как мостовую мощу,
Где каждый из тысяч булыжников надо поднять самой.

Я слышу в чужих стихах, я вижу в любой строке:
Всё выстрадано, всё высказано, всё найдено до меня.
Зачем же тогда, зачем - опять карандаш в руке
И снова тетрадь открылась, как захлопнулась западня!

Я надышалась - и за мною выдох.

Я надышалась - и за мною выдох.
А до сих пор, беспечна и смела,
Я плакала на ваших панихидах,
Но смерть во мне без просыпу спала.

...Всё изменилось! На простые вещи,
По узкому шагая рубежу,
Не то чтобы угрюмо и зловеще,
Но с ясностью прощальною гляжу.

Я не пойду дорогою окольно,
Не стану прятать знание в стогу...
Я мысль о смерти сделаю настольной,
Как лампа, - без которой не могу.

Я тебя люблю всего лишь

...Я тебя люблю всего лишь,
Но не знаю ни на грош.
Что же ты меня неволишь
И за воротник ведёшь?

Мой невероятный кореш!
Даже крепко полоня,
Не согнёшь, не переборешь:
Мне не выжить без меня.

Статьи о литературе

2015-06-04
Александр Блок с юности любил театр. До нас дошли воспоминания его младших современников, участвовавших вместе с Сашурой Блоком в детских спектаклях зимой в Петербурге, летом — в подмосковном Шахматове. Репертуар был разнообразен — отрывки из «Ромео и Джульетты», сочиненная Блоком совместно с Ф. Кублицким пьеса «Поездка в Италию», одна из комедий Лабиша на французском языке. «Конечно, инициатором и режиссером был Сашура»,— пишет участница некоторых спектаклей О. К. Самарина (Недзвецкая).
2015-07-06
С этими словами, вынесенными в заголовок, Сергей Александрович Есенин обратился к одному из своих бакинских друзей — Евсею Ароновичу Гурвичу в единственном посвященном ему экспромте, который достаточно хорошо известен.
2015-06-04
Январь 1918 года. Это время особенно привлекает исследователей творчества Александра Блока, потому что именно тогда была создана поэма «Двенадцать», которой крупнейший поэт конца XIX века приветствовал наступление новой эпохи. В январе 1918 года Блок переживал высший подъем революционного настроения. «Двенадцать», «Скифы», статья «Интеллигенция и революция» — ярчайшее тому свидетельство.