Тихие ветры гуляют над степью

Тихие ветры гуляют над степью,
В жёлтой пыли угасают следы.
Душному, сонному великолепью
Трав и садов не хватает воды.
Жалобный голос телка с огорода,
Пчёлы, и мёд — как размякшая медь...
Так одомашнена эта природа,
Что и кузнечики бросили петь.

Мне ни к чему годовые запасы:
Небо не всунешь в заплечный мешок...

Этот телёнок — ходячее мясо,
Тихой судьбой приготовлен в горшок;
Это рябая жена счетовода,
В сахаре выварив с вишен оброк,
Словно телятину хочет природу
Высушить, законсервировать впрок.
Глупая!.. Если б к тебе мимоходом
Сад протянул не листву, не цветы, —
Банку плодов, засиропленных мёдом,
Как бы была осчастливлена ты!
И в тайниках коммунальной квартиры,
Зависть угрюмых соседей будя,
Жили бы летних степей сувениры —
Без ветерков, без грозы, без дождя.
Ну а ко мне равнодушны соседи;
Комната. Окна. За окнами — тьма.
Ворсом морозной и нищенской седи
В них с октября поселится зима.
И ленинградское хмурое утро
Будет следить, как, ровняя уток,
Ткёт тишина равнодушно и мудро
Тёплых снегов оренбургский платок.
Что я, влюблённый в рождение жизни,
В каменной изморози отыщу?
Солнце не выглянет, дождик не брызнет,
Песню-коленце не выведет щур...
Но у меня неотцветших черёмух
Гроздья походная папка хранит.
Тронь! — и раскатами первого грома
Даль предвечерняя заговорит.
Тронь! — и ветрами скитаний и странствий,
Плеском, прозрачною песней дрозда
Хлынут в лицо грозовые пространства,
Тенями вдаль проскользнут поезда.
Но у меня, поведённые болью,
Сокол упругие крылья простёр...

Знала ли ты поднебесную волю,
Душу, летящую в ясный простор?

Твой обиход установлен и прочен:
Трезвая жизнь, с лебедями кровать.
Благо — сосед беспокоен не очень,
Заперты двери... О чём горевать?

Но благоденствия сытую силу,
Ровный покой от еды до еды
Вешняя ночь от меня уносила,
В лазах звериных теряла следы...

Радуйся! — Гор родниковые кряжи,
Лес, начинающий лосем трубить, —
Кажется, я ничего здесь не нажил,
Кроме уменья живое любить;
Радуйся! — ты домовита. Но снова,
Трижды голодный, покинув жильё,
Только на отблеск костра путевого
И променяю довольство твоё,

И при кончине моей на рассвете
Встретит не узкий бревенчатый сруб —
Небо, бездонное небо и ветер —
Шёпот моих остывающих губ.

Авторизация через:

Статьи о литературе

2015-06-05
Для того чтобы понять глубину отношения Блока к такому сложному социально-политическому явлению, как Октябрьская революция, необходимо еще раз сказать о своеобразном, «музыкальном» восприятии Блоком мира. Он считал, что внешняя сущность окружающего скрывает глубокую внутреннюю музыкальную стихию, немеркнущее, вечно бушующее пламя, которое в разные исторические эпохи то вырывалось наружу, освещая благородным заревом мир, то глубоко скрывалось в недрах, оставаясь делом лишь бесконечно малого числа избранных.
2015-06-05
В своих воспоминаниях Корней Иванович Чуковский приводит разговор о «Двенадцати» между Блоком и Горьким. Горький сказал, что «Двенадцать» — злая сатира. «Сатира? — спросил Блок и задумался. — Неужели сатира? Едва ли. Я думаю, что нет. Я не знаю». Он и в самом деле не знал, его лирика была мудрее его. Простодушные люди часто обращались к нему за объяснениями, что он хотел сказать в своих «Двенадцати», и он, при всем желании, не мог им ответить.
2015-07-15
Свое крупнейшее произведение эмигрантского периода — роман «Жизнь Арсеньева» Бунин писал свыше одиннадцати лет, начав его в 1927 году и закончив в 1938-м. Многие из рассказов цикла «Темные аллеи», а также ряд других небольших рассказов были написаны после этого романа.