Гоголь Николай Васильевич писатель, анализ произведения «Тарас Бульба»

«Тарас Бульба» в контексте истории

Развитие исторического романа как жанра.

Историческая повесть «Тарас Бульба» на поверхност­ный взгляд не кажется достаточно органичной в «Мир­городе». Отличается она от других вещей этой книги и содержанием своим и стилем. На самом же деле «Тарас Бульба» представляет собой очень важную часть «Мир­города». Более того, включение этой повести в сборник было необходимым. Она позволяла с какой-то еще одной, существенной стороны взглянуть на героев других повес­тей той же книги.


Мы издавна привыкли называть «Тараса Бульбу» по­вестью. И для этого, разумеется, есть серьезные основа­ния. По многим своим объективным жанровым признакам «Тарас Бульба» и есть историческая повесть. Но тем не менее широта эпического охвата действительности и ос­новательность в изображении народной жизни, много­плановость композиционного строения — все это позволя­ет видеть в гоголевской повести произведение, близкое к жанру исторического романа. Более того, в истории рус­ского исторического романа «Тарас Бульба» — весьма важная веха.


Развитие этого жанра в западноевропейской, да и рус­ской литературе шло трудными путями. В XVIII и в са­мом началеXIX века широкой известностью пользова­лись на Западе исторические романы Флориана, Мармон­теля, Жанлис. Собственно история играла в их произве­дениях лишь роль общего декоративного фона, на кото­ром строились различные, главным образом любовные коллизии. В этих романах отсутствовали живые челове­ческие характеры как выразители конкретных историче­ских эпох, судьбы героев развивались изолированно и не­зависимо от судеб истории.


Огромная заслуга в развитии европейского историче­ского романа принадлежала Вальтеру Скотту. Он освобо­дил историческую тему от фантастики. История впервые стала приобретать в его произведениях не только реаль­ные, жизненно достоверные очертания, но и глубинный, философский смысл. По этому поводу Бальзак в преди­словии к «Человеческой комедии» справедливо заметил, что Вальтер Скотт возвысил роман «до степени филосо­фии истории». Совместив в своих романах изображение частного человека с изображением истории, Вальтер Скотт исследовал серьезные явления общественной жиз­ни и ставил на материале прошлых эпох большие проб­лемы современной ему действительности.


Широко и в самых разнообразных жанровых формах использовали историческую тему писатели-декабристы, например в поэме (Рылеев, Марлинский), думе (Рылеев), трагедии (Кюхельбекер), повести (Марлинский), романе (Ф. Глинка, Лунин). Обращаясь к историческому прош­лому, декабристы прежде всего искали в нем сюжеты, ко­торые позволили бы им ярко выразить свои гражданские идеалы — их патриотизм, их вольнолюбие, их ненависть к деспотизму. Но известная узость мировоззрения декаб­ристов, присущая им недооценка роли народных масс в историческом процессе, — все это сказалось и в их художе­ственно-исторических произведениях. Главное внимание писателей было сосредоточено на изображении героической личности, романтически приподнятой и не связанной с на­родной жизнью.


Уже Пушкин осознал недопустимость подобного обра­щения с историей. Он полагал, что писатель обязан объ­ективно, без каких бы то ни было предрассудков понять прошлое, «его дело воскресить минувший век во всей его истине». Хотя Пушкин говорил здесь о жанре трагедии, но поставленная им задача была еще более злободневной для исторического романа.


Своим «Арапом Петра Великого», а затем и «Капитан­ской дочкой» Пушкин положил начало новому историче­скому роману в России — социальному по своему содер­жанию и реалистическому по своему методу. В это русло включается и «Тарас Бульба». Исторический роман ново­го типа, формировавшийся в 30-х годахXIX века в Рос­сии, существенно отличался от романа Вальтера Скотта.


Автор «Тараса Бульбы» воспринял сильную сторону декабристской традиции, придав исторической теме яркую гражданскую направленность. Но он был свободен от свойственных писателям-декабристам схематизма и ди­дактики в истолковании исторического прошлого, а так­же характерного для их произведений одностороннего изображения оторванного от народной жизни героя. С не­обыкновенной широтой и эпическим размахом раскрыва­ется в «Тарасе Бульбе» народное освободительное движе­ние. Главный герой повести предстает как участник и вы­разитель этого движения.


Свободно распоряжаясь историческим материалом, не воспроизводя ни одного конкретного исторического собы­тия, почти ни одного реального деятеля, Гоголь вместе с тем создал произведение искусства, в котором с гениаль­ной художественной мощью раскрыл доподлинную исто­рию народа, или, как говорил Белинский, исчерпал «всю жизнь исторической Малороссии и в дивном, художест­венном создании навсегда запечатлел ее духовный образ».


Нет нужды искать конкретный исторический прототип Тараса Бульбы, как это делали некоторые исследователи. Как нет оснований предполагать, что сюжет повести за­печатлел какой-то определенный исторический эпизод. Гоголь даже не заботился о точной хронологии изобра­жаемых событий. В одних случаях кажется, что события отнесены к XV веку, в других — к XVI, а то и к началу XVII века. В действительности писатель имел в виду на­рисовать такую картину, в которой отразились бы наибо­лее типические, коренные черты всей национально-герои­ческой эпопеи украинского народа.


В изображении Сечи и ее героев Гоголь сочетает ис­торическую конкретность, характерную для писателя-реалиста, и высокий лирический пафос, свойственный поэ­ту-романтику. Органическое слияние различных художе­ственных красок создает поэтическое своеобразие и обая­ние «Тараса Бульбы».


Белинский, первый среди современных Гоголю кри­тиков угадавший своеобразие этой повести, писал, что она представляет собой не что иное, как «отрывок, эпизод из великой эпопеи жизни целого народа» (I, 304). Здесь— объяснение жанровой оригинальности созданного Гоголем творения. Белинский называл это произведение повестью-эпопеей, народно-героической эпопеей. «Если в наше вре­мя возможна гомерическая эпопея, то вот вам ее высо­чайший образец, идеал и прототип! » (I, 304).


В гоголевской повести вырисовывается перед нами вся жизнь казачества — его частный и общественный быт, его жизнь в мирное и военное время, его административ­ный уклад и повседневные обычаи. Поразительная ем­кость «Тараса Бульбы», композиционный размах и глу­бина его содержания — вот что существенно раздвигает жанровые границы этой уникальной повести-эпопеи и де­лает ее одним из замечательных событий в истории рус­ского исторического романа.


Конкретно исторические события, лежащие в основе произведения.

Украинская казаческая эпопея, длившаяся на протя­жении более двух столетий (XVI — XVII), — одно из геро­ических событий мировой истории. Горсть бежавших от закрепощения крестьян, выросшая вскоре в грозную за­порожскую вольницу и ставшая фактически хозяином всего среднего и южного Приднепровья, наводила в тече­ние многих десятилетий страх на турок, татар и польскую шляхту, зарившихся на украинскую землю.


Занимая выгодное положение на торговых путях меж­ду Балтийским и Черным морями, Западом и Востоком, Украина с давних времен служила приманкой для за­хватнических помыслов ее соседей. На протяжении мно­гих столетий богатые украинские земли подвергались опустошительным набегам татар и турок, литовских и польских завоевателей. В XIV веке Украина была захва­чена Великим княжеством Литовским. Непрерывно уси­ливавшаяся польская шляхта пыталась со своей стороны не только отторгнуть Украину, но и одновременно зака­балить Литву.


Огнем и мечом пыталась шляхта покорить и ополя­чить украинский народ. Повсюду на Украине насажда­лась польская администрация. Она грубо попирала наци­ональное достоинство народа, оскорбляла его религиоз­ные верования, культуру, обычаи. Польские шляхтичи на­воднили Украину, «як черни хмари», по словам народной песни. В 1588 году был введен так называемый «земель­ный кадастр», закрепивший право собственности на зем­лю лишь за шляхтой и отнявший это право у крестьян. На Украине образовались громадные владения польских магнатов. Они захватывали земли вместе с проживавши­ми на них людьми.


Крестьяне ожесточенно сопротивлялись панщине и спасались бегством на юг Украины, в район Запорожья, ставшего в XVI веке средоточием казацкой вольницы. Сю­да, в низовье Днепра, стекались все, кто «не приобыкли невольничьей службе».


Так возникло казачество. Прекрасно сказал Гоголь: «Его вышибло из народной груди огниво бед». Презрение к богатству, смелость, воля, неукротимая энергия, свобо­долюбие, патриотизм — вот черты характера этих людей. «Здесь были те, — пишет Гоголь в «Тарасе Бульбе», — которые дотоле червонец считали богатством». Бедняк, вчерашний раб, становился здесь не только хозяином своей судьбы, но и человеком, несущим на себе ответ­ственность за судьбу всего народа.


И бытовой уклад, и административное устройство, и характер взаимоотношений между людьми — все было не­обычно и своеобразно в Сечи. Это был вооруженный ла­герь. Жили в нем люди молодые и старые, но без семей. В перерывах между военными походами они занимались иногда земледелием, а чаще всего — охотничьим и рыбо­ловным промыслом. Здесь царила суровая дисциплина, особенно в походе. Каждое землячество (курень) воз­главлялось выборным куренным атаманом, который под­чинялся выборному главному начальнику Коша, или об­щины, — кошевому атаману. Таково было административ­ное устройство Сечи. Запорожское войско состояло из полков, в свою очередь подразделявшихся на сотни и де­сятки. Вое командирские должности, вплоть до само­го гетмана, командовавшего всем войском, были выбор­ные. Вооружение казака состояло из сабли и ружья. Кро­ме того, запорожское войско имело еще пушки.


На широких степных просторах проявлялись отвага и удаль казаков, их мужество и жажда бранных подвигов. Слава об этих подвигах распространялась далеко за пре­делами Украины. Присмирели татары, вынужден был умерить свои аппетиты турецкий султан. Могучая Запо­рожская Сечь стала вскоре своеобразной сторожевой за­ставой на южных и юго-восточных границах Украины. На своих легких «чайках» запорожцы смело пересекали море и «шарпали» берега Оттоманской империи и дваж­ды подходили к ее столице — Константинополю. Они дер­жали в страхе татар и турок, безнаказанно прежде гра­бивших украинские земли. Летописец Грабянка приводит любопытное изречение «солтана туркского»: «Когда окре­стные панства намя восстают, я на обидве уши сплю, а о казаках мушу единым слухати».


Стихийно образовавшееся в низовье Днепра казаче­ство создавало все более серьезную угрозу для польских феодалов. Поначалу они относились к Запорожской Се­чи более или менее терпимо, рассматривая ее как свое­образную сторожевую заставу от внешних врагов—татар и турок. Но шляхта не питала иллюзий относительно возможных последствий близкого соседства с казачест­вом. Частые набеги запорожцев на татар и турок стали источником дополнительных беспокойств для Польши, опасавшейся ответных действий со стороны султана и та­тарского хана. В 1541 году король Сигизмунд I издал грамоту, категорически запрещавшую набеги на «татар­ские улусы» ввиду угрозы крымского хана начать войну против Речи Посполитой. Чтобы привлечь на свою сто­рону верхушку казачества и тем самым обезглавить самую Сечь, шляхта решает создать привилегированный слой среди казаков. В той же грамоте польский король предлагал князю Андрею Коширскому уговорить часть ка­заков записаться в реестр, а остальных ослушников «за горло имать и карать».


В 70-е годы XVI века, при Стефане Батории, реестр был окончательно закреплен. Но надежды, которые были с ним связаны, не оправдались. Подкуп шести тысяч ка­заков и фактическое объявление вне закона всей основ­ной массы сечевиков привели к еще большему ожесточе­нию казачества против Польши. Ухудшавшееся с каж­дым годом положение украинского крестьянства увеличи­вало число беглых в Сечи и стало приводить к открытым вооруженным столкновениям с Польшей.


История Украины конца XVI и начала XVII столетия отмечена многими мощными восстаниями, выдвинувшими таких выдающихся деятелей, как гетман Косинский, На­ливайко, Лобода, Тарас Федорович (Трясыло), Гуня, Остраница. Последнее имя привлекало к себе особое вни­мание Гоголя. «Молодой, но сильный духом» Остраница упоминается в «Тарасе Бульбе». Он возглавил «несмет­ную казацкую силу» из восьми двенадцатитысячных пол­ков, под знамена которых встали прибывшие от Чигири­на и Переяслава, от Батурина и Глухова, от низовья днепровского и его верховий. И в этой могучей рати, пи­шет Гоголь, отборнейшим полком предводительствовал Тарас Бульба. Остраница должен был стать героем неза­конченного исторического романа Гоголя «Гетьман».


С именем Остраницы был связан замечательный пе­риод национально-освободительной борьбы Украины. Не­сколько мощных ударов, которые нанес Остраница Нико­лаю Потоцкому, явились одним из самых страшных пора­жений, которое от казаков потерпело «Посполитое руше­ние» до Хмельнитчины. Опасаясь полного разгрома, шляхта заговорила о мире, который она же сама впослед­ствии нарушила, предательски убив гетмана Остраницу и его приближенных.


Но борьба продолжалась. Сечь не складывала оружия. Она оставалась, по четкому слову Гоголя, «своевольной Республикой», откуда разливалась «воля и казачество на всю Украину».


«Соединяя с умом хитрым и острым щедрость и бес­корыстие, казаки страстно любят свободу; смерть предпо­читают рабству, и для защищения независимости часто восстают против притеснителей своих — поляков; в Ук­раине не проходит семи или осьми лет без бунта», — так писал иностранный наблюдатель, проживший более сем­надцати лет на Украине, на польской службе, в качестве старшего капитала артиллерии и королевского инженера, француз по национальности Гильом ле Вассер де Боп­лан[3]. Далеко не беспристрастному свидетелю удалось в данном случае верно подметить накал той великой борь­бы, которую вел украинский народ против своих притес­нителей.


Изображение этой борьбы легло в основу «Тараса Бульбы».


История создания повести «Тарас Бульба».

Работе Гоголя над «Тарасом Бульбой» предшествовало тщательное, глубокое изучение исторических источников. Среди них следует назвать «Описание Украины» Бопла­на, «Историю о казаках запорожских» Мышецкого, руко­писные списки украинских летописей — Самовидца, Ве­личко, Грабянки и т. д.


Но эти источники не удовлетворяли вполне Гоголя. В них многого ему не хватало: прежде всего характерных бытовых деталей, живых примет времени, истинного по­нимания минувшей эпохи. Специальные исторические ис­следования и летописи казались писателю слишком сухи­ми, вялыми и в сущности мало помогающими художнику постигнуть дух народной жизни, характеры, психологию людей. В 1834 году в письме к И. Срезневскому он остро­умно заметил, что эти летописи, создававшиеся не по го­рячему следу событий, а «тогда, когда память уступила место забвению», напоминают ему «хозяина, прибившего замок к своей конюшне, когда лошади уже были укра­дены» (X, 299).


Среди источников, которые помогли Гоголю в работе над «Тарасом Бульбой», был еще один, важнейший: на­родные украинские песни, особенно исторические песни и думы.


Гоголь считал украинскую народную песню драго­ценным кладезем для историка и поэта, желающих «вы­пытать дух минувшего века» и постигнуть «историю на­рода». Из летописных и научных источников Гоголь чер­пал исторические сведения, необходимые ему фактиче­ские подробности, касающиеся конкретных событий Думы и песни же давали ему нечто гораздо более сущест­венное. Они помогали писателю понять душу народа, его национальный характер, живые приметы его быта. Он извлекает из фольклорной песни сюжетные мотивы, по­рой даже целые эпизоды. Например, драматическая по­весть о Мосии Шиле, попавшем в плен к туркам и затем обманувшем их и вызволившем из вражеского плена всех своих товарищей, навеяна Гоголю известной укра­инской думой о Самойле Кишке. Да и образ Андрия соз­дан под несомненным влиянием украинских дум об от­ступнике Тетеренке и изменнике Савве Чалом.


Гоголь многое берет в народной поэзии, но берет как писатель, чуткий и восприимчивый к ее художественному строю, со своим отношением к действительности, к мате­риалу. Поэтика народной песни оказала огромное влияние на всю художественно-изобразительную систему «Тараса Бульбы», на язык повести.


Яркий живописный эпитет, красочное сравнение, ха­рактерный ритмический повтор — все эти приемы усили­вали пасенное звучание стиля повести. «Не достойна ли я вечных жалоб? Не несчастна ли мать, родившая меня на свет? Не горькая ли доля пришлась на часть мне? Не лютый ли ты палач мой, моя свирепая судьба?» (II, 105). Или: «Кудри, кудри он видел, длинные, длинные кудри, и подобную речному лебедю грудь, и снежную шею, и плечи, и все, что создано для безумных поцелуев» (II, 143). Необыкновенно эмоциональная, лирическая окрас­ка фразы, равно как и все другие ее художественные приметы, создает ощущение органической близости мане­ры гоголевского повествования к стилю народной песни.


В повести чувствуется влияние былинно-песенного приема распространенных сравнений: «Оглянулся Андрий: перед ним Тарас! Затрясся он всем телом и вдруг стал бледен . Так школьник, неосто­рожно задравши своего товарища и получивши за то от него удар линейкою по лбу, вспыхивает, как огонь, беше­ный вскакивает из лавки и гонится за испуганным това­рищем своим, готовый разорвать его на части, и вдруг наталкивается на входящего в класс учителя: вмиг при­тихает бешеный порыв и упадает бессильная ярость. Подобно ему в один миг пропал, как бы не бывал вовсе, гнев Андрия. И видел он перед собою одного только страшного отца» (II, 143).


Сравнение становится столь обширным, что выраста­ет словно в самостоятельную картину, которая на самом деле нисколько не является самодовлеющей, а помогает конкретнее, полнее, глубже раскрыть характер человека или его душевное состояние.


«Тарас Бульба» имеет .большую и сложную творче­скую историю. Он был впервые напечатан в 1835 году в сборнике «Миргород». В 1842 году во втором томе своих «Сочинений» Гоголь поместил «Тараса Бульбу» в новой, коренным образом переделанной редакции. Работа над этим произведением продолжалась с перерывами девять лет: с 1833 года до 1842-го. Между первой и второй ре­дакциями «Тараса Бульбы» был написан ряд промежу­точных редакций некоторых глав.


В писательском облике Гоголя есть одна весьма при­мечательная черта. Написав и даже напечатав свое про­изведение, он никогда не считал свою работу над ним законченной, продолжая неутомимо совершенствовать его. Вот почему произведения этого писателя имеют такое множество редакций. Гоголь, по свидетельству Н. В. Бер­га, рассказывал, что он до восьми раз переписывал свои произведения: «Только после восьмой переписки, непре­менно собственною рукою, труд является вполне худож­нически законченным, достигает перла создания».


Интерес Гоголя к украинской истории после 1835 года нисколько не ослабевал, а порой даже приобретал особую остроту, как это было, например, в 1839 году. «Малорос­си<йские> песни со мною», — сообщает он Погодину в середине августа этого года из Мариенбада. «Запасаюсь и тщусь сколько возможно надышаться стариной» (XI, 240—241). Гоголь в это время размышляет об Ук­раине, ее истории, ее людях, и новые творческие замыс­лы будоражат его сознание. В конце августа того же года он пишет Шевыреву: «Передо мною выясниваются и про­ходят поэтическим строем времена казачества, и если я ничего не сделаю из этого, то я буду большой дурак. Ма­лороссийские ли песни, которые теперь у меня под рукою, навеяли их или на душу мою нашло само собою ясновиде­ние прошедшего, только я чую много того, что ныне ред­ко случается. Благослови!» (XI, 241).


Усилившийся осенью 1839 года интерес Гоголя к исто­рии и к фольклору был связан с задуманной им драмой из украинской истории «Выбритый ус», а также с рабо­той над второй редакцией «Тараса Бульбы». Пришлось снова обратиться к написанным в различное время чер­новым наброскам новой редакции, заново многое переос­мысливать, устранять некоторые случайно вкравшиес'я противоречия[5] и т. д. Интенсивная работа продолжалась в течение трех лет: с осени 1839 года до лета 1842.


Вторая редакция «Тараса Бульбы» создавалась одно­временно с работой Гоголя над первым томом «Мертвых душ», т. е. в период наибольшей идейно-художественной зрелости писателя. Эта редакция стала глубже по своей идее, своему демократическому пафосу, совершеннее в ху­дожественном отношении.


Чрезвычайно характерна эволюция, которую претер­пела повесть. Во второй редакции она значительно расши­рилась в своем объеме, став почти в два раза больше. Вместо девяти глав в первой редакции — двенадцать глав во второй. Появились новые персонажи, конфликты, си­туации. Существенно обогатился историко-бытовой фон повести, были введены новые подробности в описании Сечи, сражений, заново написана сцена выборов кошевого, намного расширена картина осады Дубно и т.п.


Самое же главное в другом. В первой, «миргородской», редакции «Тараса Бульбы» движение украинского каза­чества против польской шляхты еще не было осмыслено в масштабе общенародной освободительной борьбы. Имен­но это обстоятельство побудило Гоголя к коренной перс-работке всего произведения. В то время как в «миргород­ской» редакции «многие струны исторической жизни Ма­лороссии» остались, по словам Белинского, «нетронуты­ми», в новой редакции автор исчерпал «всю жизнь исто­рической Малороссии» (VI, 661). Ярче и полнее раскры­вается здесь тема народно-освободительного движения, и повесть в еще большей мере приобретает характер народ­но-героической эпопеи.


Подлинно эпический размах приобрели во второй ре­дакции батальные сцены.


Вышколенному, но разобщенному воинству польской шляхты, в котором каждый отвечает только за себя, Го­голь противопоставляет сомкнутый, железный, проник­нутый единым порывом строй запорожцев. Внимание пи­сателя почти не фиксируется на том, как сражается тог или иной казак. Гоголь неизменно подчеркивает слит­ность, общность, мощь всей Запорожской рати: «Без вся­кого теоретического понятия о регулярности, они шли с изумительною регулярностию, как будто бы происходив­шею от того, что сердца их и страсти били в один такт единством всеобщей мысли. Ни один не отделялся; нигде не разрывалась эта масса». То было зрелище, продолжает Гоголь, которое могло быть достойно передано лишь кистью живописца. Французский инженер, воевавший на стороне врагов Сечи, «бросил фитиль, которым готовился зажигать пушки, и, позабывшись, бил в ладони, крича громко: «Браво, месье запороги!» (II, 329).


Этот яркий, но несколько театральный эпизод претер­пел затем существенную эволюцию. Он развертывается в большую батальную картину, эпическую по своей широ­те. В первой редакции французский инженер, о котором сказано, что он «был истинный в душе артист», восхища­ется красотой казацкого строя, который в едином порыве несется на пули врага. Во второй редакции подробно изоб­ражается уже самый бой, а иноземный инженер дивится не строю казаков, а их «невиданной тактике» и при этом произносит уже совсем иную фразу: «Вот бравые молод­цы-запорожцы! Вот как нужно биться и другим в других землях!» (II, 135).


Подвергается серьезной переработке образ Тараса Бульбы: он становится социально более выразительным и психологически цельным. Если в «миргородской» редак­ции он перессорился со своими товарищами из-за нерав­ного дележа добычи (II, 284) — деталь, явно противоре­чившая героическому характеру Тараса Бульбы, — то в окончательном тексте повести он «перессорился с теми из своих товарищей, которые были наклонны к варшав­ской стороне, называя их холопьями польских панов» (II, 48). Подобное усиление идейного акцента мы находим и в ряде других случаев. Например, в «миргородской» редак­ции: «Вообще он (Тарас. — С. М.) был большой охотник до набегов и бунтов» (II, 284). В окончательной же редак­ции 1842 года мы читаем: «Неугомонный вечно, он считал себя законным защитником православия. Самоуправно входил в села, где только жаловались на притеснения арендаторов и на прибавку новых пошлин с дыма» (II, 48). Таким образом, из «охотника до набегов и бун­тов» Тарас Бульба превращается в «законного» защитни­ка угнетенного народа. Усиливается патриотическое зву­чание образа. Именно во второй редакции Тарас произно­сит свою речь о том, «что такое есть наше товарищество».


Некоторые важные изменения претерпевает и образ Андрия. Он приобретает ощутимо большую психологиче­скую определенность. Гоголю удается преодолеть прежде присущую образу Андрия известную схематичность и од­нолинейность. Внутренний мир его переживаний стано­вится более емким, сложным. Его любовь к полячке те­перь не только глубже мотивируется, но и получает более яркую эмоциональную, лирическую окраску.


В работе над окончательным текстом «Тараса Буль­бы» Гоголь несомненно учел художественный опыт исто­рической прозы Пушкина. Именно во второй редакции повесть приобрела ту реалистическую полноту и завер­шенность поэтической формы, которая отличает это вели­кое произведение русской классической литературы.


Образ народа в повести.

«Тарас Бульба» не первое произведение Гоголя, в ко­тором он обратился к изображению национально-освобо­дительной борьбы украинского народа.


То новое, что содержалось в повести «Тарас Бульба» и отличало ее от предшествующих произведений Гоголя на историческую тему, было прежде всего связано о учетом «живых», «самых редких» черт народа, своеобразия его национального характера.


Новаторское значение «Тараса Бульбы» состояло в том, что главной силой исторических событий выступал в нем народ. Пушкин и Гоголь впервые в нашей отечест­венной литературе подошли к изображению народных масс как главной движущей силы исторического процес­са, и это стало величайшим завоеванием русского реализ­ма, и в частности русского исторического романаXIX века.


В центре «Тараса Бульбы» — героический образ на­рода, борющегося за свою свободу и независимость. Ни­когда еще в русской литературе так полно и ярко не изображались размах и раздолье народной жизни. Каж­дый из героев повести, сколь бы он ни был индивидуален и своеобразен, чувствует себя составной частью народной жизни. В беспредельной слиянности личных интересов человека с интересами общенародными — идейный пафос этого произведения.


Подлинно эпического размаха достигает изображе­ние Гоголем Запорожской Сечи —этого гнезда, «откуда вылетают все те гордые и крепкие как львы! откуда раз­ливаются воля и казачество на всю Украину». Созданный художником поэтический образ Сечи неотделим от ярких могучих характеров, ее населяющих.


С сочувствием и симпатией рисует Гоголь картину общественного устройства Сечи с характерной для нее атмосферой демократии и своеволия, суровой дисциплины и анархии, с ее «немногосложною управой» и системой, в которой «юношество воспитывалось и образовывалось . опытом». Весь бытовой и нравственный уклад Сечи содей­ствовал воспитанию в людях высоких моральных качеств. Отношения между кошевым и казаками основаны на принципах гуманности и справедливости. Власть кошево­го отнюдь не влечет за собой необходимости слепого по­виновения ему. Он не столько хозяин общества, сколько его слуга. Он руководит казаками на войне, но обязан выполнять все их требования в мирное время. Любой из запорожцев мог быть избранным в кошевые атаманы, и каждый атаман в любой момент мог быть смещен.


Узнав от гонца о набеге врагов на Сечь, казаки собра­лись на совет: «Все до единого стояли они в шапках, по­тому что пришли не с тем, чтобы слушать по начальству атаманский приказ, по совещаться, как ровные между собою» (II, 123).


Запорожская Сечь в изображении Гоголя — это цар­ство свободы и равенства, это вольная республика, в кото­рой живут люди широкого размаха души, абсолютно сво­бодные п равные, где воспитываются сильные, муже­ственные характеры, для которых нет ничего выше, чем ин­тересы народа, чем свобода и независимость отчизны.


Конечно, в этой патриархальной демократии есть свои слабости. Гоголь не мог не видеть присущую казакам отсталость, относительно невысокий уровень их культуры, а также власть рутины, проникавшей в различные сферы их быта и общественной жизни. Все это не могло не сви­детельствовать об известной ограниченности «странной республики» и заложенных в ней серьезных противоречий, исторически ускоривших ее гибель. Будучи верным прав­де жизни, Гоголь ничего этого не скрывает. Он далек от идеализации Сечи. Прославляя бессмертные подвиги за­порожцев, писатель вместе с тем не приукрашивает их, не скрывает того, что удаль в них сочеталась с беспеч­ностью и разгулом, ратные подвиги — с жестокостью. Та­ково было время, таковы были нравы. «Дыбом воздвиг­нулся бы ныне волос от тех страшных знаков свирепства полудикого века, которые пронесли везде запорожцы» (II, 83),—пишет Гоголь. Но пафос его изображения— все-таки в другом. Запорожское казачество для Гоголя — это пример справедливого и здорового общественного устройства, основанного на принципах человечности п братства. Своей идейной устремленностью повесть всту­пала в резкий контраст с теми нормами общественной мо­рали, которые насаждала современная писателю офици­альная Россия. Историческая проблематика повести при­обретала чрезвычайно злободневное звучание.


Идейный пафос произведения.

Резкими и выразительными штрихами рисует Гоголь героев Сечи. Остап, бесстрашно поднимающийся на плаху, Бовдюг, страстно призывающий к товариществу; Шило, преодолевающий неимоверные препятствия, чтобы вер­нуться в родную Сечь; Кукубенко, высказывающий перед смертью свою заветную мечту: «Пусть же после нас жи­вут еще лучшие, чем мы», — этим людям свойственна одна общая черта: беззаветная преданность Сечи и Рус­ской земле. В них видит Гоголь воплощение лучших черт национального русского характера.


Тарас Бульба – герой вдохновенной поэмы.

Каждый из персонажей гоголевской повести мог бы стать героем вдохновенной поэмы. Но первый среди этих героев — Тарас.


Суровый п непреклонный, Тарас Бульба ведет жизнь, полную невзгод и опасностей. Он не был создан для се­мейного очага. Его «нежба» — чистое поле да добрый конь. Увидевшись после долгой разлуки с сыновьями, Тарас назавтра же спешит с ними в Сечь, к казакам. Здесь его подлинная стихия. Человек огромной воли и недюжинного природного ума, трогательно нежный к това­рищам п беспощадный к врагу, он карает польских магнатов и арендаторов и защищает угнетенных п обездо­ленных. Это могучий образ, овеянный поэтической леген­дой, по выражению Гоголя, «точно необыкновенное явле­ние русской силы». Это мудрый и опытный вожак казац­кого войска. Его отличали, пишет Гоголь, «умение двигать войском и сильнейшая ненависть к врагам». И вместе с тем Тарас ни в малейшей степени не противо­поставлен окружающей его среде. Он «любит простую жизнь казаков» и ничем не выделяется среди них.


Вся жизнь Тараса была неразрывно связана с жизнью Сечи. Служению товариществу, отчизне он отдавал себя безраздельно. Ценя в человеке прежде всего его муже­ство и преданность идеалам Сечи, он неумолим к изменникам н трусам. Образ Тараса воплощает в себе удаль и размах народной жизни, всю духовную и нравственную си­лу народа. Это человек большого накала чувств, страс­тей, мысли. Сила Тараса — в могуществе тех патриотиче­ских идей, которые он выражает. В нем нет ничего эгои­стического, мелкого, корыстного. Его душа проникнута лишь одним стремлением — к свободе и независимости своего народа.


Тарас выписан резко, крупно, пластично. Он точно высечен из гранита. И вместе с тем образ смягчен юмо­ром — добрым, лукавым, светлым. В Тарасе, как и в дру­гих персонажах повести, перемешаны нежность и гру­бость, серьезное и смешное, великое и малое, трагическое и комическое. В таком изображении человеческого харак­тера Белинский видел замечательный гоголевский дар «выставлять явления жизни во всей их реальности и ис­тинности».


С совершенной художественной достоверностью рису­ется нам образ Тараса Бульбы — в Сечи и дома, в мирное время и на войне, в его отношениях с друзьями и врага­ми. Столь же крупно, выразительно и достоверно, хотя и в ином психологическом ключе, раскрывается характер Тараса в трагическом конфликте с Андрием.


Образ Андрия.

Для Гоголя совер­шенно определенно просвечивает особая тема Андрия. Интерес­но проследить, как она развивается, как постепенно и неизбеж­но определенная поэтизация героя сменяется развенчанием. Тема Андрия окажется в противоречии с эпической тенденцией повести. Эпичен Остап: он проявлен через поступок и действие. «Погрузился в очаровательную музыку пуль и мечей» (II, 85)— это ощущение Андрия. Именно за общностью—незримая для Тараса — разность. Бешеную негу и упоение видел он в битве, это уже не бешеная веселость. Позже преобладание ощуще­ния, настроения в характере Андрия перестанет скрываться за общими для всей Запорожской Сечи поступками, делами и бу­дет совершенно определенно авторски названо. Под Дубно «Остап уже занялся своим делом» (II, 87), «Андрий же, сам не зная отчего, чувствовал какую-то духоту на сердце» (II, 87). Проникнув в осажденный город и еще до встречи с дочерью ковенского воеводы (хотя, конечно, уже с особым настроем ду­ши), Андрий войдет в монастырскую церковь, вначале невольно остановится при виде католического монаха, но почти тотчас забудет, что это монастырь чужой веры. «Несколько женщин, похожих на привидения, стояли на коленях, опершись и совер­шенно положив изнеможенные головы на спинки стоявших пе­ред ними стульев и темных деревянных лавок; несколько муж­чин, прислонясь у колонн и пилястр, на которых возлегали . боковые своды, печально стояли тоже на коленях. Окно с цвет­ными стеклами, бывшее над алтарем, озарилося розовым ру­мянцем утра, и упали от него на пол голубые, желтые и других цветов кружки света, осветившие внезапно темную церковь. Весь алтарь в своем далеком углублении показался вдруг в сиянии, кадильный дым остановился на воздухе радужно ос­вещенным облаком. Андрий не без изумления глядел из своего темного угла на чудо, произведенное светом. В это время вели­чественный рев органа наполнил вдруг всю церковь. Он ста­новился гуще и гуще, разрастался, перешел в тяжелые рокоты грома и потом вдруг, обратившись в небеснуюмузыку, понесся высоко над сводами своими поющими звуками, напоминающи­ми тонкие девичьи голоса, и потом опять обратился он в густой рев и гром и затих» (II, 96—97).


Это описание—на несколько длящихся мгновений—явно отодвигает куда-то Запорожскую Сечь. Душе Андрия доступно чужое: красота чужой религии, печаль и страдание жителей вражеского города. Ему ведом не один, не единственный «пир души». Нега и упоение для Андрия—как в битве, так и в любви. Они в равной мере позволяют ему проявить себя, в рав­ной мере влекут. Андрий испытывает «какое-тосладостное чув­ство, вызванное азартом схватки». Панночке он скажет: «По­гублю, погублю! и погубить себя для тебя, клянусь святым кре­стом, мне таксладко» (II, 103).

Статьи о литературе

2015-08-27
Князь Сергей Михайлович Волконский (1860—1937) — внук декабриста, театральный деятель. В 1899—1901 годах был директором императорских театров, он автор статей о ритмическом воспитании, книги«Человек на сцене» (1912) — о ритме и выразительности движений. С осени 1918 года С.М.Волконский жил в Москве, читал лекции в Институте слова, преподавал в Художественном театре, в студии Вахтангова, в еврейском театре Габима.
2015-07-06
О фольклоризме Есенина исследователи его творчества стали писать еще при жизни поэта. Со временем определили три народно-поэтических струи, питавших лирику и прозу рязанского «златоцвета».
2015-07-05
Поначалу может показаться фантастически-невероятным, но сие есть неоспоримый факт: «космические» тиражи изданий Есенина. Вот лишь некоторые реалии. От пятисот тысяч до двух миллионов — такими, казалось бы, «сверхъестественными» для поэзии тиражами за три последние десятилетия выходили шесть раз Собрания сочинений Есенина!