Совесть на дороге

1

Нам не по курсу камерность и косность,
Нам ни к чему трибунный гром и спесь...
Есть километр, который прямо в космос
Отважно устремляется, а есть...
Есть и такой, который тут, под небом
Под этим синим, рядом с бороздой,
Из века в век ходил к земле за хлебом
И прозывался издавна верстой.
Стожильный наш! Ходил и недалече
И далеко - по всей, по всей, по всей...
Ох, сколько ж он тягла перекалечил!
Ох, сколько ж он пообломал осей
По всей стране!.. Треклятый на ухабах
И бранно крытый посреди дождей...
А было, помню, было: наши бабы
Входили в упряжь вместо лошадей
И хлеб везли на станцию для фронта,
Для мужиков, что бились на войне...

Я эту память прямо с горизонта
Глазами взял. И до сих пор она во мне,
Она болит, не закрывает двери
В живую даль неотболевших лет.

2

И вот стою, стою - ногам не верю:
Да тот ли это твёрдый километр,
Который так везде и всюду ждали -
И долгий век, и год, и каждый день -
Вот эти все соломенные дали,
Вся эта глушь российских деревень?
И - дождались! Сквозь летний зной, сквозь осень,
Сквозь белые пустыни февраля
Пролёг асфальт, как праздник всем колёсам, -
Газуй, шофёр, аж до ворот Кремля!
Рули, давай, полями и лугами,
Через леса, с моста лети на мост!..

3

И вдруг я вздрогнул - космос под ногами:
Хлеб на шоссе, как миллионы звёзд!
Хлеб на шоссе, как золото на чёрном,
И не с каких-то высших там орбит,
А из «КамАЗов» - зёрна... зёрна... зёрна...
Такое чувство, будто кто убит -
Хлеб на шоссе! Овёс... Ячмень... Пшеница...
Ну как такой разор остановить?!
Течёт зерно!.. Чубы мелькают... Лица...
И я кричу, чтоб волком не завыть:
- Да это ж хлеб, товарищи! Негоже
С ним так безбожно поступать в пути! -
А те чубы: - Ты кто такой хороший?
- Я человек. - Тогда иди, иди...
- А я-то думал, поп какой в берете.
Садись, давай!.. Подброшу за трояк. -
И с места - вжик! Один. Второй. И третий...
А я?.. А я, как вопиющий знак,
Чуть не дымлюсь от лекторского пыла,
Машу руками возле полотна...

4

О, если б вдруг... О, если б можно было
Достать дорогу с ладожского дна!
Достать всю ту, что по льду шла, как в гору,
Как солнце сквозь блокадное ушко,
Вся в пятнах крови - курсом на «Аврору» -
Где днём с огнём, а где и с посошком
На ощупь шла, не изменяя курсу,
В голодный прорываясь Ленинград.

Одно зерно - в цене равнялось пульсу
И капле крови в тысячу карат.
Одно зерно! А тут их - миллионы
Течёт и под колёсами хрустит...
О если б можно было, если б можно -
Да пусть меня милиция простит! -
Я б ту дорогу накрутил, как вожжи,
И, вознеся молитву небесам,
По тем чубам, по лицам, как по рожам,
По их пустым, беспамятным глазам -
Вот так и так!.. - Да где же ваша совесть?
В каком таком застряла далеке?! -
Витийствую.

5

А малость успокоясь,
Гляжу: старушка в пёстреньком платке
Сметает зёрна веничком в совочек
С дороги, как с артельского стола.
Зовёт меня: - Иди сюда, сыночек, -
И край мешка мне в две руки дала. -
- Не упускай, держи вот - палец в палец. -
И я, как новобранец на плацу,
Во фрунт стою. Стою и улыбаюсь
Её рукам, её глазам, лицу.
Стою и улыбаюсь... И она мне
Даёт свой свет и ласковый уют.
- Как вас зовут? - Марией Николавной. -
А я подумал: совестью зовут.

Авторизация через:

Статьи о литературе

2015-06-04
Вспоминается день, когда я впервые увидел блоковскую Кармен. Осенью 1967 года я шел набережной Мойки к Пряжке, к дому, где умер поэт. Это был любимый путь Александра Блока. От Невы, через Невский проспект— все удаляясь от центра — так не раз ходил он, поражаясь красоте своего родного города. Я шел, чтобы увидеть ту, чье имя обессмертил в стихах Блок, как Пушкин некогда Анну Керн.
2015-07-06
Я очень люблю стихи Есенина... Есть в есенинской певучей поэзии прелесть незабываемая, неотразимая. Так писал в конце 1950 года в эмиграции бывший поэт-акмеист «второго призыва» Георгий Адамович. Тот самый, который при жизни Есенина называл его поэзию до крайности скудной, жалкой и беспомощной, а в воспоминаниях, опубликованных в парижском «Звене» в начале 1926 года, заметил: «Поэзия Есенина — слабая поэзия»; «поэзия Есенина не волнует меня нисколько и не волновала никогда»
2015-07-21
Одоевцева, одна из молодых писателышц-эмигранток, жена Иванова, примыкавшего в России к акмеистическому кругу, любимая, по ее утверждению, ученица Гумилева, недавно выпустившая книгу о нем, так писала о Кузнецовой: «Нет, ни на Беатриче, ни на Лауру она совсем не похожа.. Она была очень русской, с несколько тяжеловесной, славянской прелестью. Главным ее очарованием была медлительная женственность и кажущаяся покорность, что, впрочем, многим не нравилось».