Сквер величаво листья осыпал.

Сквер величаво листья осыпал.
Светало. Было холодно и трезво.
У двери с чёрной вывескою треста,
нахохлившись, на стуле сторож спал.

Шла, распушивши белые усы,
пузатая машина поливная.
Я вышел, смутно мир воспринимая,
и, воротник устало поднимая,
рукою вспомнил, что забыл часы.

Я был расслаблен, зол и одинок.
Пришлось вернуться всё-таки. Я помню,
как женщина в халатике японском
открыла дверь на нервный мой звонок.

Чуть удивилась, но не растерялась:
«А, ты вернулся?» В ней во всей была
насмешливая умная усталость,
которая не грела и не жгла.

«Решил остаться? Измененье правил?
Начало новой светлой полосы?» -
«Я на минуту. Я часы оставил». -
«Ах да, часы, конечно же, часы...»

На стуле у тахты коробка грима,
тетрадка с новой ролью, томик Грина,
румяный целлулоидный голыш.
«Вот и часы. Дай я сама надену...»
И голосом, скрывающим надежду,
а вместе с тем и боль: «Ты позвонишь?»

...Я шёл устало дремлющей Неглинной.
Всё было сонно: дворников зевки,
арбузы в деревянной клетке длинной,
на шкафчиках чистильщиков - замки.

Всё выглядело странно и туманно -
и сквер с оградой низкою, витой,
и тряпками обмотанные краны
тележек с газированной водой.

Свободные таксисты, зубоскаля,
кружком стояли. Кто-то, в доску пьян,
стучался в ресторан «Узбекистан»,
куда его, конечно, не пускали...

Бродили кошки чуткие у стен.
Я шёл и шёл... Вдруг чей-то резкий окрик:
«Нет закурить?» - и смутный бледный облик:
и странный и знакомый вместе с тем.

Пошли мы рядом. Было по пути.
Курить - я видел - не умел он вовсе.
Лет двадцать пять, а может, двадцать восемь,
но всё-таки не больше тридцати.

И понимал я с грустью нелюдимой,
которой был я с ним соединён,
что тоже он идёт не от любимой
и этим тоже мучается он.

И тех же самых мыслей столкновенья,
и ту же боль и трепет становленья,
как в собственном жестоком дневнике,
я видел в этом странном двойнике.

И у меня на лбу такие складки,
жестокие, за всё со мной сочлись,
и у меня в душе в неравной схватке
немолодость и молодость сошлись.

Всё резче эта схватка проступает.
За пядью отвоёвывая пядь,
немолодость угрюмо наступает
и молодость не хочет отступать.

Авторизация через:

Статьи о литературе

2015-07-15
В 1895 году Бунин впервые попал в Петербург. Познакомился там сначала с публицистами-народниками: Михайловским и Кривенко, а вскоре с писателями — Чеховым, Эртелем, поэтами Бальмонтом, Брюсовым. Издательница Попова выпустила в свет первую книжку бунинской прозы «На край света и другие рассказы» (1897).
2015-06-04
Блок вернулся в революционный Петербург из Шахматова! осенью. Он видел нарастание революционной обстановки и, судя по воспоминаниям, 17 октября даже нес на демонстрации красный флаг. Не случайно во втором издании «Нечаянной Радости» поэт один из разделов озаглавил «1905». Вошло туда и стихотворение «Митинг».
2015-06-24
Анна Ахматова живет в Мраморном дворце. Дворец — грязный и путаный. Старый, беззубый. Впереди него — Нева, позади — Марсово поле. Простор ветры и небо.