Сын

Гамак, ему служивший колыбелью,
Висел всё лето под широкой елью.
А мальчик пел и щебетал, как птица.
Над ним свистел скворец, и стрекоза,
Как на цветы, пыталась опуститься
На синие прозрачные глаза.
Увидев мир светло и удивлённо,
Они запоминали листья клёна,
Пунцового заката тихий луч,
Заснувший на сырой дорожке сада,
Где, словно под землёй бегущий ключ,
Журчали неумолчные цикады,
Где цвёл шиповник, розов и пахуч,
И жили в тёмной заросли всё лето
Двух иволог таинственные флейты.
Но мальчик сам был частью всех щедрот,
Родной земле отпущенных природой.
И если он, открыв беззубый рот,
С утра в честь солнца разражался одой,
То это не пугало никого
Из всех его бесчисленных соседей:
Плёл паучок на мелких мошек сети,
И — рядом — воробьёнка своего
Родители летать учили, ссорясь.
А робкий воробьёныш, опозорясь
В солидном рейсе с лопуха на ель,
Кричал и падал к сыну в колыбель.
А сын уже предпринимал прогулки
В садовые глухие закоулки.
Он, восседая на моих руках,
Тянул к гнезду упавшему ручонки,
Ревел и хныкал, в крохотном галчонке
Собой впервые порождая страх.
Он требовал, чтобы его несли
Ощипывать незрелую рябину,
Тащить кота за хвост с чужого тына.
Он подымал на тварей хворостину,
Вступая в роль хозяина земли.
Над станцией песчаной, над Ильинской,
Планёры проплывали длинной снизкой,
И штурмовик закручивал спираль...
И оттого непостижимо близкой
Казалась неба ласковая даль.
Я сыну говорил: — Смотри и слушай!
Роднящийся с водой, огнём и сушей
И с воздухом, неведомым досель, —
Немного лет пройдёт, и ты не вспомнишь,
Как плакался бескрылый воробьёныш,
К тебе когда-то севший в колыбель.
Увидишь сам: Судьба твоя — иная.
И на заре, покинув отчий кров,
Дорогой туч и голубых ветров
Уйдёшь один, меня не вспоминая...
Но к этим дням не будешь ты суров,
Затем что не в углу, не за оградой —
Они тебя растили, не скупясь
На пенье птиц, на золотую вязь
Рассветных бликов утреннего сада,
И справедливой будет им награда,
Когда, искать и строить торопясь,
Ты ради солнца в ночь уйдёшь и в грязь
Седых болот, Но проживёшь, как надо,
Как должен жить в земле ведущий штрек
Или летящий в кипень звездопада
Искатель и строитель — Человек.

Авторизация через:

Статьи о литературе

2015-06-14
Для Блока все непросто даже в эти первые месяцы революции. Есть вещи, которые его смущают: он не может их не замечать и оставаться безучастным. На Украине русские солдаты братаются с немцами, но к северу, на Рижском фронте, немцы стремительно наступают. Не хватает хлеба, по ночам постреливают, вдали грохочет пушка.
2015-06-05
В своих воспоминаниях Корней Иванович Чуковский приводит разговор о «Двенадцати» между Блоком и Горьким. Горький сказал, что «Двенадцать» — злая сатира. «Сатира? — спросил Блок и задумался. — Неужели сатира? Едва ли. Я думаю, что нет. Я не знаю». Он и в самом деле не знал, его лирика была мудрее его. Простодушные люди часто обращались к нему за объяснениями, что он хотел сказать в своих «Двенадцати», и он, при всем желании, не мог им ответить.
2015-07-21
Иван Алексеевич часто говорил о неискоренимых началах «русской души», имея в виду некие исконные, подсознательные силы. Но в художественных произведениях «подсознательное» и «бессознательное» слиты в некое единое целое. Обратимся к рассказу Бунина «Я все молчу» (1913).