Памяти Нептуна

В часы бессонницы, под тяжким гнётом горя,
Я вспомнил о тебе, возница верный мой,
Нептуном прозванный за сходство с богом моря...
Двенадцать целых лет, в мороз, и в дождь, и в зной
Ты всё меня возил, усталости не зная,
И ночи целые, покуда жизнь я жёг,
Нередко ждал меня, на козлах засыпая...
Ты думал ли о чём? Про это знает бог,
Но по чертам твоим не мог я догадаться -
Ты всё молчал, молчал и, помню, только раз
Сквозь зубы проворчал, не поднимая глаз:
«Что убиваетесь? Не нужно убиваться...»
Зачем же в эту ночь, чрез много, много лет
На память мне пришёл нехитрый твой совет?
И снова я ему обрадован как другу?

Томился часто ты по родине своей,
И «на побывку» ты отправился в Калугу,
Но пробыл там, увы! недолго: десять дней.
Лета ли подошли, недугом ли сражённый,
Внучат и сыновей толпою окружённый,
Переселился ты в иной, безвестный свет.
Хоть лучшим миром он зовётся безрассудно,
Но в том, по-моему, ещё заслуги нет:
Быть лучше нашего ему весьма не трудно.
Мир праху твоему, покой твоим костям!
Земля толпы людской теплее и приветней.
Но жаль, что изменив привычке многолетней,
Ты не отвез меня туда, где скрылся сам.

Авторизация через:

Статьи о литературе

2015-06-14
Для Блока все непросто даже в эти первые месяцы революции. Есть вещи, которые его смущают: он не может их не замечать и оставаться безучастным. На Украине русские солдаты братаются с немцами, но к северу, на Рижском фронте, немцы стремительно наступают. Не хватает хлеба, по ночам постреливают, вдали грохочет пушка.
2015-07-21
Одоевцева, одна из молодых писателышц-эмигранток, жена Иванова, примыкавшего в России к акмеистическому кругу, любимая, по ее утверждению, ученица Гумилева, недавно выпустившая книгу о нем, так писала о Кузнецовой: «Нет, ни на Беатриче, ни на Лауру она совсем не похожа.. Она была очень русской, с несколько тяжеловесной, славянской прелестью. Главным ее очарованием была медлительная женственность и кажущаяся покорность, что, впрочем, многим не нравилось».
2015-06-05
В своих воспоминаниях Корней Иванович Чуковский приводит разговор о «Двенадцати» между Блоком и Горьким. Горький сказал, что «Двенадцать» — злая сатира. «Сатира? — спросил Блок и задумался. — Неужели сатира? Едва ли. Я думаю, что нет. Я не знаю». Он и в самом деле не знал, его лирика была мудрее его. Простодушные люди часто обращались к нему за объяснениями, что он хотел сказать в своих «Двенадцати», и он, при всем желании, не мог им ответить.