Память!

Память!
Всей своей далью и ширью
Ты лежишь перед этой строкой.
...Это было за быстрою Свирью,
Желтогривой лесною рекой.

Там ведут свои стаи на плёсы
Голоса лебедей-трубачей,
И бегут по лощинам берёзы,
Словно вестники белых ночей;

И, как гусли, поёт на откосе
Ветерком продуваемый лес,
Струны бронзовых мачтовых сосен
Натянув от земли до небес.

Только изредка хвойная тропка
Над водой, словно змейка, мелькнёт
И опять торопливо и робко
В неприметный нырнёт очерёт.

Даже конному суток не хватит
От деревни одной до другой:
На сто вёрст полусгнившие гати
Колесят по болотам дугой.

В тех лесах через тину и воду
Стлань стелили под звон топора
Мы, солдаты сапёрного взвода,
Прямоезжих дорог мастера;

Все подходы, пролёты закрыты,
Видит вражеский лётчик внизу
Голубую ольху, да ракиты,
Да клубимую ветром лозу.

А меж тем, хоронясь под листвою,
По настильным мостам через грязь
Мчатся ЗИСы гружёные, воя,
На крутых поворотах кренясь;

Тягачи, запряжённые в пушки,
Отжимают к кюветам солдат,
И мочальные тонкие стружки
Из-под танковых траков летят.

Льётся — шире ручьёв многоводных -
Сталь калёных штыков и стволов
На плацдармы позиций исходных
И на линию ближних тылов.

Может, завтра сосновые кроны
Срежет шквальный огонь-богатырь,
В наступленье пойдёт оборона
На челнах, на плотах через Свирь.

Вон уже подтянули понтоны —
Для моста стометровый пролёт;
Громыханьем басового тона
Соловьиный кустарник поёт.

Это близкого боя начало,
Разговор подступающих гроз.
Наш бревенчатый дзот у причала
Золотой медуницей порос.

Мы обжили его за три года,
И засечь нас враги не смогли,
Кончик хитрой трубы дымохода
Только ночью дымил из земли.

Но ловила зрачком амбразура
Каждый отблеск на свирской волне
И следила бессонно и хмуро
3а движеньем на той стороне.

И когда маннергеймовец тихо
Поднимался над сонной травой,
Чайки плакали через полмига
Над пробитой его головой.

А в ответ, заунывно и длинно
На рыдающей ноте провыв,
Били в берег за миною мина.
Поднимался за взрывами взрыв.

И казалось, кузнец многорукий
В сто кувалд по накату гвоздит:
Из щелей, завиваяся в струйки,
Прах песчаный плывёт-шелестит.

Так и шли без особых событий
Фронтовые обычные дни.
Полдень - снайперы бьют из укрытий,
Полночь — трасс пулемётных огни.

Но уже натянулась пружина,
Чтобы прянуть в смертельный бросок,
Разметать, размолоть белофинна
И втоптать его доты в песок.

Нам, бойцам, под землёю сырою
Год за годом сидеть не резон!
Было в маленьком дзоте нас трое,
Три сапёра — один гарнизон.

Сердце в сердце жила — не тужила
Неразлучная наша семья:
Я, орловец Иван Старожилов,
Ленинградец Заботкин Илья.

В волосах у Ильи — паутинки,
Первый, ранний мороз седины,
И глаза, словно синие льдинки,
Неулыбчивы и холодны.

Нам хоть изредка,
Поодиночке,
Отзывались друзей голоса,
А ему за три года — ни строчки,
Да и он никому не писал.

Но не раз замечал я украдкой,
Как, проснувшись ни свет ни заря,
Что-то он бормотал над тетрадкой,
Будто с кем-то живым говоря.

Ночью, в самый канун наступленья, -
Что там, слава иль смерть впереди? -
Прочитал он стихотворенье,
Словно вырвал его из груди.

Он глядел неподвижно в тетрадку,
Где была фотография той,
Чьих волос непокорная прядка
Завилась в завиток золотой.

«Тротуара широкие плиты
Чисто вымыты тёплым дождём,
Посидим у окошек открытых,
Соловьиной луны подождём.

За Невой, за прозрачностью водной -
Семафоры и дальний рожок.
Может, ты мне расскажешь сегодня,
Почему мне с тобой хорошо?

Эти пряди косы твоей тяжкой,
Этот горестный рот небольшой,
Почему они пахнут ромашкой,
Полевой васильковой межой?

В том краю, где заря вырезная,
Золотой на заре чернобыл,
Ты когда-то мне снилась, я знаю,
Я тогда ещё мальчиком был.

Будь же свято, мгновение встречи,
Наяву ты теперь, наяву!
И пред нами далече-далече
Сходит белая ночь на Неву.

И средь призрачных, зыбких качаний
Мелких волн переплеск в тишине...
Так и снял нас фотограф случайный -
Две обнявшихся тени в окне.

Потускневший любительский снимок,
Недопетая юность моя!
Он в болотах под бомбами вымок,
Обтрепались, потёрлись края.

Но ни в чём ни на миг не забыты,
Ночь и ты возникаете в нём...
И опять тротуарные плиты
Чисто вымыты тёплым дождём.

И тебя я целую и слышу
Нежный запах ромашки у рта...
Никогда я тебя не увижу,
Никогда. Никогда. Никогда.

Кто сказал, что осадной зимою
Заснежило твой гроб ледяной?
Ты — вот здесь, предо мной, ты со мною,
И — прозрачная ночь за стеной...»

Авторизация через:

Статьи о литературе

2015-07-06
О фольклоризме Есенина исследователи его творчества стали писать еще при жизни поэта. Со временем определили три народно-поэтических струи, питавших лирику и прозу рязанского «златоцвета».
2015-07-21
Последние страницы второй книги «Жизни Арсеньева» посвящены поре мужания юного Арсеньева. Удивительная зоркость, тонкое обоняние, совершенный слух открывают перед юношей все новые красоты природы, все новые сочетания между ее компонентами, все новые и прекрасные формы ее созревания, весеннего расцвета.
2015-07-15
Осенью 1912 года Иван Алексеевич Бунин сказал корреспонденту «Московской газеты»: «...мною задумана и даже начата одна повесть, где темой служит любовь, страсть. Проблема любви до сих пор в моих произведениях не разрабатывалась. И я чувствую настоятельную необходимость написать об этом».