Нищий

Декабрьский полдень московский,
утоптанный, звонкий мороз.
Кончается год високосный,
и месяц висит, как вопрос.

Со мной красногубый могильщик,
здоров, как таврический вол.
Я выдал ему из наличных,
и он меня к цели привёл.

Деревья, решётки, сугробы,
и градусов двадцать вполне.
Я сам ни за что не нашёл бы
в торосах могил, в глубине.

Кирпичная глина со снегом,
участок, других потемней,
табличка из жести о неком,
и мелкие буквы на ней.

Вот так удаётся зарыться,
а был на виду на веку.
Огромная мышь, полукрыса,
с бугра прошуршала к венку.

Проступок её не из грешных,
наверное, кормит мышат,
а здесь от поминок поспешных
недавние крохи лежат.

— И гроб-то какой нехороший, —
могильщик почти горевал. —
Я красным обил его всё же,
начальник ведь был, генерал.

На «рафике» свёз до ограды.
Немного там зябло людей.
Все молча. И я не оратор —
забил и зарыл поскорей.

А впрочем, да что там — а впрочем?
Учился, страдал, воевал,
и сам был когда-то рабочим,
и честно кусок добывал.

Когда ж он качнулся к паденью,
с какой голубой суеты,
когда началось погребенье
и совести, и правоты?

Об этом в газетах ни фразы,
а было лишь кратко: «Лишить».
Подписывал раньше приказы,
себе приказал долго жить.

И не было вовсе начала,
а только средина была,
которая что-то вручала
и так же привычно брала.

Неужто, когда полселёдки
мой батя в полёт получал,
из послевоенной похлёбки
ты лишнюю порцию крал?

Строители красной России
отец мой двужильный и мать...
В шесть лет у меня дистрофия,
спасать ли везут, помирать...

В ту пору небось ты страшился
чего-то, кого-то... Во-во.
За миг, как на пулю решился,
взошло правосудье его.

Из облака, яркий, как осень,
медальной чеканки овал,
что в бедах, на фронте и после
в безвыходье сил придавал.

Забытой отвагой навеян,
в погонах таких — ой-ё-ёй! —
прошёлся по даче твоей он
солдатской шинелью простой.

Он каждую роскошь отдельно
разглядывал и наконец
сказал: «На народные деньги. —
И трубкою пыхнул: — Подлец!»

И было иначе едва ли,
коль сам ты, сиятельный вор,
когда отовсюду прогнали,
исполнил его приговор.

Я знаю — на страхе держаться
не дело. Чуть что — и под дых?
Однако пока ещё, братцы,
да здравствует страх для таких!

Пусть будет им изморозь летом,
пусть знают друзья и семья...
А этот? Ну что же об этом —
он сам подытожил себя

в разряд окончательно нищих —
ни памяти и ни следа,
пока не укажет могильщик,
никто не найдёт никогда.

Авторизация через:

Статьи о литературе

2015-06-04
Многое связывает русского поэта Александра Александровича Блока с московской землей, но прежде всего Шахматове, небольшая усадьба его деда Андрея Николаевича Бекетова, затерявшаяся среди холмов, полей и лесов Подмосковья. Сюда летом 1881 года привез профессор Бекетов свою дочь Алю с шестимесячным сыном Сашурой из шумного Петербурга.
2015-06-04
Александр Блок, воспитываясь в семье матери, урожденной Бекетовой, мало знал своего отца и редко встречался с его родственниками — Блоками, живущими в Петербургу Но это вовсе не значит, что семья Блоков не оказала пусть скрытого, но существенного влияния на его личность и творчество. Наибольший интерес в этой разветвленной семье представляет для нас характер отца поэта — Александра Львовича Блока, — человека незаурядного, во многом загадочного, не оцененного по достоинству современниками да и потомками.
2015-07-15
Тема любви прозвучала во весь голос в последней, пятой книге «Жизни Арсеньева». Над пятой книгой («Лика») Бунин работал с перерывами с 1933 по 1939 год. Сначала Бунин отделял «Лику» от первых четырех книг. Об этом, в частности, свидетельствует первый полный выпуск романа в 1939 году в издательстве «Петрополис». На обложке книги значилось: «Бунин. «Жизнь Арсеньева». Роман «Лика».