Нищий

Декабрьский полдень московский,
утоптанный, звонкий мороз.
Кончается год високосный,
и месяц висит, как вопрос.

Со мной красногубый могильщик,
здоров, как таврический вол.
Я выдал ему из наличных,
и он меня к цели привёл.

Деревья, решётки, сугробы,
и градусов двадцать вполне.
Я сам ни за что не нашёл бы
в торосах могил, в глубине.

Кирпичная глина со снегом,
участок, других потемней,
табличка из жести о неком,
и мелкие буквы на ней.

Вот так удаётся зарыться,
а был на виду на веку.
Огромная мышь, полукрыса,
с бугра прошуршала к венку.

Проступок её не из грешных,
наверное, кормит мышат,
а здесь от поминок поспешных
недавние крохи лежат.

— И гроб-то какой нехороший, —
могильщик почти горевал. —
Я красным обил его всё же,
начальник ведь был, генерал.

На «рафике» свёз до ограды.
Немного там зябло людей.
Все молча. И я не оратор —
забил и зарыл поскорей.

А впрочем, да что там — а впрочем?
Учился, страдал, воевал,
и сам был когда-то рабочим,
и честно кусок добывал.

Когда ж он качнулся к паденью,
с какой голубой суеты,
когда началось погребенье
и совести, и правоты?

Об этом в газетах ни фразы,
а было лишь кратко: «Лишить».
Подписывал раньше приказы,
себе приказал долго жить.

И не было вовсе начала,
а только средина была,
которая что-то вручала
и так же привычно брала.

Неужто, когда полселёдки
мой батя в полёт получал,
из послевоенной похлёбки
ты лишнюю порцию крал?

Строители красной России
отец мой двужильный и мать...
В шесть лет у меня дистрофия,
спасать ли везут, помирать...

В ту пору небось ты страшился
чего-то, кого-то... Во-во.
За миг, как на пулю решился,
взошло правосудье его.

Из облака, яркий, как осень,
медальной чеканки овал,
что в бедах, на фронте и после
в безвыходье сил придавал.

Забытой отвагой навеян,
в погонах таких — ой-ё-ёй! —
прошёлся по даче твоей он
солдатской шинелью простой.

Он каждую роскошь отдельно
разглядывал и наконец
сказал: «На народные деньги. —
И трубкою пыхнул: — Подлец!»

И было иначе едва ли,
коль сам ты, сиятельный вор,
когда отовсюду прогнали,
исполнил его приговор.

Я знаю — на страхе держаться
не дело. Чуть что — и под дых?
Однако пока ещё, братцы,
да здравствует страх для таких!

Пусть будет им изморозь летом,
пусть знают друзья и семья...
А этот? Ну что же об этом —
он сам подытожил себя

в разряд окончательно нищих —
ни памяти и ни следа,
пока не укажет могильщик,
никто не найдёт никогда.

Авторизация через:

Статьи о литературе

2015-05-19
Блок и Белый появились в переломный для русского символизма момент. «Так символически ныне расколот, — писал Белый, — в русской литературе между правдою личности, забронированной в форму, и правдой народной, забронированной в проповедь, — русский символизм, еще недавно единый.
2015-06-04
Вспоминается день, когда я впервые увидел блоковскую Кармен. Осенью 1967 года я шел набережной Мойки к Пряжке, к дому, где умер поэт. Это был любимый путь Александра Блока. От Невы, через Невский проспект— все удаляясь от центра — так не раз ходил он, поражаясь красоте своего родного города. Я шел, чтобы увидеть ту, чье имя обессмертил в стихах Блок, как Пушкин некогда Анну Керн.
2015-06-04
Блок вернулся в революционный Петербург из Шахматова! осенью. Он видел нарастание революционной обстановки и, судя по воспоминаниям, 17 октября даже нес на демонстрации красный флаг. Не случайно во втором издании «Нечаянной Радости» поэт один из разделов озаглавил «1905». Вошло туда и стихотворение «Митинг».