Нэпман Звавич

Нэпман Звавич гуляет. Он демонски пьян.
Поднимая венецианский стакан
Золочёный, он тосты, гордясь, говорит.
Над хозяином грузная люстра горит.

Нэпман Звавич, как штык, полирован и чист.
Кто в гостях у него? Скульптор-супрематист
И поэт-акмеист - с чёрным перстнем поэт,
Две лихих балерины, худых, как скелет,
Коммерсанты и дамы значительных лет.
А красотка жена словно вешний рассвет.
Нэпман Звавич гуляет, и удержу нет!

Нэпман Звавич гуляет. Он хапнул кредит.
Из Промбанка бухгалтер с ним рядом сидит,
Говорит, что с такими дельцами вперёд
Наша мудрая власть до победы пойдёт.

И квартира в семь комнат, ка море, шумит.
Нэпман Звавич кухарке не ставит на вид,
Что на кухне ночует пять суток подряд,
Полусидя, кухаркин рабфаковец-брат.

Нэпман Звавич гуляет. Он славит судьбу.
У него, спекулянта, семь пядей во лбу.
Нэпман Звавич такой, что с него взял пример
Виктор Гаммер, нью-йоркский концессионер.
Виктор Гаммер, нью-йоркский миллионер
Непреклонного Звавича ставит в пример.

Нэпман Звавич гуляет. Он твёрд и речист.
Вот он, новый российский капиталист:
Где медведем рванёт, где змеёй проползёт,
От расстрела ушёл, в президенты пройдёт,
Если всё повернётся наоборот.
А рабфаковец в дрёме окопы берёт.

Балеринские чёлки висят до бровей.
Акмеист разливается как соловей,
И, как фея, на Звавича смотрит жена,
В трёх настенных зеркальностях отражена.
И любуется Звавич плечами жены,
А рабфаковец видит Кронштадтские сны.

Нэпман Звавич возносится. Льётся коньяк
На лиловый в полоску английский пиджак.
О России презрительно он говорит.
Он Америку, пренебрегая, корит.
Что Америка нам? - Нам она нипочём
Перед русским классическим нэпачом.

Не ломился Рокфеллер в замёрзший вокзал.
Нэпман пулей вгонял основной капитал.
Он и стрелян, и ломан, и кошек едал.
Пострашней преисподней он вещи видал.
Стал безмерно велик, был до горести мал.

Потому-то справляет он сам торжество.
И великим назвали на бирже его.
А рабфаковец речь в грозном сне говорит
Над своим комиссаром, что в землю зарыт.

Опрокинули гости бокалы до дна.
Наклонилась над ними и смотрит страна.
У гостей раскрывается настежь душа.
Разъезжаются гости, морозом дыша.
И останутся Звавич с женою одни.
Сон придёт. Понесутся несчётные дни...

Несутся дни, как искры на пожаре,
Прошла эпоха целая, пока
Великий Звавич стал официантом в баре,
Рабфаковец - секретарём ЦК.

Авторизация через:

Статьи о литературе

2015-07-06
Тему этого сообщения подсказали мне материалы, которые встретились в процессе работы над книгой «С.Есенин, Жизнеописание в документах».
2015-07-15
«Жизнь Арсеньева» состоит из множества фрагментов, но впечатления мозаики не производит. Мы не замечаем причудливого узора соединительных линий, а бесконечно разнообразный бунинский пейзаж способствует превращению мозаики в огромное и цельное полотно.
2015-06-05
В своих воспоминаниях Корней Иванович Чуковский приводит разговор о «Двенадцати» между Блоком и Горьким. Горький сказал, что «Двенадцать» — злая сатира. «Сатира? — спросил Блок и задумался. — Неужели сатира? Едва ли. Я думаю, что нет. Я не знаю». Он и в самом деле не знал, его лирика была мудрее его. Простодушные люди часто обращались к нему за объяснениями, что он хотел сказать в своих «Двенадцати», и он, при всем желании, не мог им ответить.