Над Донцом

Проплачет кулик-веретенник.
Сомёнок, играя, плеснёт,
Листву осыпающий донник
Заглянет в затон и уснёт.

И станет настолько просторно,
Что даже причал у воды
И выгиб тропинки неторной —
Как след половецкой орды.
А я - на мгновенье — бездомный,
Как этот осенний репей,
Застыну росинкою тёмной
В широкой ладони степей.
И плач Ярославны в тумане
Расскажет, что Игорь погиб.

Старик пронесёт на кукане
Широких неведомых рыб.
«До хутора, — спросит, — далече?»
Нагнется к лицу моему:
«Ты здешний?..» А я не отвечу.
Вопроса его не пойму.
Пройдёт пароход, водомеря,
И с дынями — следом — баржа,

А я ничему не поверю,
Иное во тьме сторожа.
И видится дальнему взгляду —
Драконом морским от жилья
На вёслах летит к Цареграду
Олега резная ладья.
И крик лебедей на лиманах,
И запад — бездонен и рус:
Орлы на безвестных курганах,
Седая былинная Русь.
И чем она сердце волнует —
Такая родная — до слёз
Траву разметавши степную,
Как пряди серебряных кос?

Не тем ли, что в битвах шатала
Полмира тяжёлая рать,
Что синих небес не хватало
Просторы её накрывать?
Не знаю. Не вспомню. Но снова
Я, клявшийся в верности ей,
У дикого плёса ночного
Поверю всей кровью моей,
Что в тихом осеннем затоне,
Разбитые в жарком бою,
Храпя, половецкие кони
Студёную ловят струю.
И то не луна на ущербе,
А в ночь под водою светла —
Висит на затопленной вербе
Лука золотого седла.

Авторизация через:

Статьи о литературе

2015-07-05
Поначалу может показаться фантастически-невероятным, но сие есть неоспоримый факт: «космические» тиражи изданий Есенина. Вот лишь некоторые реалии. От пятисот тысяч до двух миллионов — такими, казалось бы, «сверхъестественными» для поэзии тиражами за три последние десятилетия выходили шесть раз Собрания сочинений Есенина!
2015-04-08
Я, как это ни странно, не помню первой нашей встречи с Анной Андреевной. Не хочу, не могу ничего придумывать, прибавлять — не имею на это права. Я пишу так как помню. Если бы, знакомясь с ней, я могла предположить что придется об этом писать! Обычно я робела и затихала в ее присутствии и слушала ее голос, особенный этот голос, грудной и чуть глуховатый, он равномерно повышался и понижался, как накат волны, завораживая слушателя.
2015-06-05
В своих воспоминаниях Корней Иванович Чуковский приводит разговор о «Двенадцати» между Блоком и Горьким. Горький сказал, что «Двенадцать» — злая сатира. «Сатира? — спросил Блок и задумался. — Неужели сатира? Едва ли. Я думаю, что нет. Я не знаю». Он и в самом деле не знал, его лирика была мудрее его. Простодушные люди часто обращались к нему за объяснениями, что он хотел сказать в своих «Двенадцати», и он, при всем желании, не мог им ответить.