Любка

Посредине лета высыхают губы.
Отойдём в сторонку, сядем на диван.
Вспомним, погорюем, сядем, моя Люба,
Сядем посмеёмся, Любка Фейгельман!

Гражданин Вертинский вертится. Спокойно
девочки танцуют английский фокстрот.
Я не понимаю, что это такое,
как это такое за сердце берёт?

Я хочу смеяться над его искусством,
я могу заплакать над его тоской.
Ты мне не расскажешь, отчего нам грустно,
почему нам, Любка, весело с тобой?

Только мне обидно за своих поэтов.
Я своих поэтов знаю наизусть.
Как же это вышло, что июньским летом
слушают ребята импортную грусть?

Вспомним, дорогая, осень или зиму,
синие вагоны, ветер в сентябре,
как мы целовались, проезжая мимо,
что мы говорили на твоём дворе.

Затоскуем, вспомним пушкинские травы,
дачную платформу, пятизвёздный лёд,
как мы целовались у твоей заставы,
рядом с телеграфом около ворот.

Как я от райкома ехал к лесорубам.
И на третьей полке, занавесив свет:
«Здравствуй, моя Любка», «До свиданья, Люба!» -
подпевал ночами пасмурный сосед.

И в кафе на Трубной золотые трубы, -
только мы входили, - обращались к нам:
«Здравствуйте, пожалуйста, заходите, Люба!
Оставайтесь с нами, Любка Фейгельман!»

Или ты забыла кресло бельэтажа,
оперу «Русалка», пьесу «Ревизор»,
гладкие дорожки сада «Эрмитажа»,
долгий несерьёзный тихий разговор?

Ночи до рассвета, до моих трамваев?
Что это случилось? Как это поймёшь?
Почему сегодня ты стоишь другая?
Почему с другими ходишь и поёшь?

Мне передавали, что ты загуляла -
лаковые туфли, брошка, перманент.
Что с тобой гуляет розовый, бывалый,
двадцатитрёхлетний транспортный студент.

Я ещё не видел, чтоб ты так ходила -
в кенгуровой шляпе, в кофте голубой.
Чтоб ты провалилась, если всё забыла,
если ты смеёшься нынче надо мной!

Вспомни, как с тобою выбрали обои,
меховую шубу, кожаный диван.
До свиданья, Люба! До свиданья, что ли?
Всё ты потопила, Любка Фейгельман.

Я уеду лучше, поступлю учиться,
выправлю костюмы, буду кофий пить.
На другой девчонке я могу жениться,
только ту девчонку так мне не любить.

Только с той девчонкой я не буду прежним.
Отошли вагоны, отцвела трава.
Что ж ты обманула все мои надежды,
что ж ты осмеяла лучшие слова?

Стираная юбка, глаженая юбка,
шёлковая юбка нас ввела в обман.
До свиданья, Любка, до свиданья, Любка!
Слышишь? До свиданья, Любка Фейгельман!

Авторизация через:

Статьи о литературе

2015-07-21
Если говорить о пессимизме Бунина, то он иного происхождения, чем пессимистические проповеди Сологуба, Мережковского и прочих декадентов. Совершенно произвольно интерпретирует Батюшков цитируемые Буниным следующие слова Леконта де Лиля: «Я завидую тебе в твоем спокойном и мрачном гробу, завидую тому, чтобы освободиться от жизни и избавиться от стыда мыслить и ужаса быть человеком».
2015-06-14
В России век девятнадцатый стал веком трагических судеб, а двадцатый — веком самоубийств и преждевременных смертей. По словам Блока, «лицо Шиллера — последнее спокойное, уравновешенное лицо, какое мы вспоминаем в Европе». Но среди русских поэтов мы не встретим спокойных лиц. Прошлый век был к ним особенно жесток.
2015-07-15
Тема любви прозвучала во весь голос в последней, пятой книге «Жизни Арсеньева». Над пятой книгой («Лика») Бунин работал с перерывами с 1933 по 1939 год. Сначала Бунин отделял «Лику» от первых четырех книг. Об этом, в частности, свидетельствует первый полный выпуск романа в 1939 году в издательстве «Петрополис». На обложке книги значилось: «Бунин. «Жизнь Арсеньева». Роман «Лика».