Это было давно

Это было давно. Исхудавший от голода, злой,
Шёл по кладбищу он и уже выходил за ворота.
Вдруг под свежим крестом, с невысокой могилы, сырой
Заприметил его и окликнул невидимый кто-то.

И седая крестьянка в заношенном старом платке
Поднялась от земли, молчалива, печальна, сутула,
И, творя поминанье, в морщинистой тёмной руке
Две лепёшки ему и яичко, крестясь, протянула.

И как громом ударило в душу его, и тотчас
Сотни труб закричали и звёзды посыпались с неба.
И, смятенный и жалкий, в сиянье страдальческих глаз,
Принял он подаянье, поел поминального хлеба.

Это было давно. И теперь он, известный поэт,
Хоть не всеми любимый, и понятый также не всеми,
Как бы снова живёт обаянием прожитых лет
В этой грустной своей и возвышенно чистой поэме.

И седая крестьянка, как добрая старая мать,
Обнимает его... И, бросая перо, в кабинете
Всё он бродит один и пытается сердцем понять
То, что могут понять только старые люди и дети.

Авторизация через:

Статьи о литературе

2015-07-21
Иван Алексеевич часто говорил о неискоренимых началах «русской души», имея в виду некие исконные, подсознательные силы. Но в художественных произведениях «подсознательное» и «бессознательное» слиты в некое единое целое. Обратимся к рассказу Бунина «Я все молчу» (1913).
2015-06-14
В России век девятнадцатый стал веком трагических судеб, а двадцатый — веком самоубийств и преждевременных смертей. По словам Блока, «лицо Шиллера — последнее спокойное, уравновешенное лицо, какое мы вспоминаем в Европе». Но среди русских поэтов мы не встретим спокойных лиц. Прошлый век был к ним особенно жесток.
2015-06-04
Вспоминается день, когда я впервые увидел блоковскую Кармен. Осенью 1967 года я шел набережной Мойки к Пряжке, к дому, где умер поэт. Это был любимый путь Александра Блока. От Невы, через Невский проспект— все удаляясь от центра — так не раз ходил он, поражаясь красоте своего родного города. Я шел, чтобы увидеть ту, чье имя обессмертил в стихах Блок, как Пушкин некогда Анну Керн.