Песни Джаббара Карягды из кавказских встреч Есенина

2015-07-06
Есенин, Сергей Александрович

Шел уже одиннадцатый час дня, а Есенин еще не просыпался. Разбудил его осторожный стук в дверь.

Кто там? — хриплым голосом крикнул Есенин: вчерашнее холодное пиво на вышке ресторана «Новой Европы» давало себя знать.

— Товарыщ Езенин,— был ответ из-за двери,— званит таварыщ Петр Ваныч — кабинет директора... Вас просят...

Скажите ему, иду,— Есенин быстро встал с кровати, оделся и спустился на нижний этаж.

Ты, небось, дрыхнешь, как праведник,— услышал он из трубки знакомый голос.— Ну, здравствуй. Извини, что разбудил. Тут, понимаешь, только что встретил у ЦК бакинскую знаменитость — ханенде Джаббара Карягды. Не знаешь, кто такой ханенде? Ханенде — певец. Так вот, ханенде Джаббар приглашает нас к себе, хочет с тобой познакомиться, угостить чайком. Часа через два — сможешь? Живет он неподалеку от гостиницы. Мне-то надо быть у Мироныча, а ты сходи: обижать певца нельзя. Я тебе пришлю провожатого — кого-нибудь из редакционных поэтов. Сергей Александрович, сходи непременно. Сходишь? Ну вот и договорились. Потом — в редакцию.

Есенин поднялся к себе в номер, тщательно, как всегда, побрился и пошел в ресторан — завтракать.

Есть не хотелось. Он попросил официанта принести стакан чая и порцию холодной печени — здесь ее готовили по-особому, с острыми специями. В просторном зале пахло жареной бараниной и чесноком.

К концу завтрака в дверях появился рослый, с простодушным лицом парень в синей косоворотке. На его голове возвышалась копна черных вьющихся волос. Увидев Есенина, направился к его столику.

Здравствуйте,— тихо, но ясно сказал пришедший.— Меня прислал Петр Иванович. Я подожду в коридоре. Не торопитесь.

И, улыбнувшись, быстро ушел. Есенин даже не успел пригласить его за столик. Не допив чай, Есенин вышел в коридор. У перил каменной лестницы стоял провожатый и что-то записывал в синюю книжечку.

— Сочиняет, наверно,— подумал Есенин и, подойдя к парню, слегка хлопнул его по плечу.— Ну, давайте знакомиться...

— Данилов Михаил,— робко произнес черноволосый.

— А-а,— «глаз во лбу»,— вспомнил Есенин и спросил: — Это ваше — «В слепой час»?

— Мое,— чуть слышно пролепетал Данилов и покраснел, как нашкодивший школьник.— А вы прочитали?

Есенин кивнул головой:

— Идемте, на ходу поговорим.

«В слепой час» — название стихотворения Михаила Данилова. Оно было напечатано на второй полосе «Бакинского рабочего», номера, который в кабинете Чагина читал Есенин. Стихотворение было посвящено памяти Степана Шаумяна. Есенину запомнилась строфа:

У ночи свой час слепой есть.
Гасит она глаз во лбу...
И в час этот черный поезд
Из тьмы подошел к столбу.

— Прочитал, а как же,— начал Есенин, когда они из гостиницы вышли на улицу.— Мне понравился образ ночи с горящим глазом во лбу... Образ чего-то страшного, зловещего. И слепой час тут на месте...

Данилов шел рядом с Есениным и сосредоточенно слушал его.

— А вот из той же строфы,— продолжал Есенин,— не ясно, кто черный — час или поезд? И еще. Поезд подошел к столбу. Почему — к столбу? Вот видите: две строчки — два вопроса. Надо ли стихотворение превращать в ребус?

— Конечно, не надо,— растерянно проговорил Данилов.

— Вы на меня не сердитесь,— Есенин остановился и посмотрел в глаза спутнику.— Может быть, я слишком придирчив. На досуге подумайте, прикиньте, что к чему,— тогда, может, и все прояснится. Далеко еще идти?

— Да мы уже почти пришли,— живо ответил воспрянувший духом молодой поэт.— Вон дом слева, видите? На втором этаже и живет Джаббар. Вы идите, а я пока погуляю.

Есенин предложил Данилову разделить с ним компанию, но тот из-за скромности отказался.

Дом, в котором жил Джаббар, весело смотрел открытыми окнами на неширокую замощенную диким камнем улицу. От его белых стен веяло теплом и уютом.

— Здесь, должно быть, живут душевные люди,— почему-то подумалось Есенину, когда он, войдя в легко открывшуюся дверь, стал подниматься по узкой лестнице на второй этаж. Наверху его встретил худощавый среднего роста человек в сером костюме и, протянув гостю руку, воскликнул с легким акцентом:

— Здравствуйте! Добро пожаловать! Мы вас ждали и рады, что вы у нас, Сергей Александрович!

Джаббар весь сиял. Он позвал жену и двух черноглазых девочек в светлую, устланную коврами комнату, куда он провел Есенина, и представил ему их одну за другой. Видя суету хозяина, радушие хозяйки, сверкающие глазенки девочек, можно было подумать, что приход русского поэта — самый радостный праздник в этом доме...

Да для отца это и был чудесный праздник,— рассказывает младшая дочь Джаббара Карягды — Шахла. Мы беседуем с ней спустя полвека с того дня, когда у них дома побывал Сергей Есенин. Тогда ей было семь лет. Запомнила ли она поэта? Очень хорошо запомнила.

У нас часто бывали гости: отец был общительным, любящим дружеские компании человеком,— вспоминает Шахла. Я читала, что многим людям, впервые видевшим Есенина, бросались в глаза его золотистые волосы. Но меня, девчонку, тогда больше всего привлекла его улыбка — такая по-детски доверчивая, немного озорная.

Шахла раскрывает книгу Есенина, смотрит на его портрет и продолжает:

Мне он показался моложе, чем на этой фотографии. Помню: он наклонился ко мне, сказал несколько ласковых слов. Потом присел передо мною на корточки и пристально посмотрел мне в глаза. Может быть, это я уже теперь рассуждаю: ему вспомнилась его дочка? Наверно, это так: ведь он ее любил, тосковал по ней. Тут же мама увела меня с сестрой в другую комнату. Я не слышала их разговора, но когда отец запел — услышала. Это была песня «Не дуй, ветер!» отец часто пел ее дома, и мне она очень нравилась. В переводе она звучит так:

Не дуй, утренний ветер,
Не трепли мои волосы.
Я жду свою любимую
И знаю — она не обманет.

Кружит надо мною ястреб желтый,
Мы оба судьбой гонимые.
Он в горы улетает отсюда,
Я в далекий край с любимой уеду.

Пусть луна и солнце
Позавидуют нашей радости.
Мы до дна с любимой выпьем
Счастье любви и воли.

— Пел отец под звуки тара, иногда брал в руки бубен, вот такой,— Шахла показала на бубен, висящий на стене. Сейчас я часто слышу по радио: выступает вокально-инструментальный ансамбль... Отец тоже был в составе такого ансамбля — сазандари. В него входили ханенде, тарист, кеманчист и бубнист. Квартет исполнял мугам или мугамы — так у нас называют одну или несколько близких по теме лирических песен. Ханенде-певцов еще зовут мугаматистами. До революции квартет отца гастролировал в Петербурге, Киеве, Варшаве, во многих других городах — и везде с большим успехом.

Я смотрю на Шахлу, и мне хочется представить ее той семилетней девчонкой, которой смотрел в глаза Сергей Есенин. Но это невозможно. Годы сделали свое дело: морщины прорезали некогда дышащее свежестью лицо, поседели волосы, поблекли когда-то живые, брызжущие золотыми искорками глаза...

— А еще какую-нибудь песню отца помните? — спрашиваю я.

— Помню. Называется она «На базаре».

На базаре продают цветочный мед.
На твоем прекрасном лице цветут родинки.

Я тебя долго просил о любви, но теперь не стану.
Для певца это был длинный и утомительный путь.

Ты сама должна пойти мне навстречу
И помочь мне печаль сменить на радость.

Неужели ты не видишь моих страданий?
Так приблизь же к моим губам свои родинки.

Шахла замолчала, перебирая плохо слушающимися пальцами бахрому пледа.

— Этот мугам,— сказала она после некоторого молчания,— отец пел однажды в присутствии Кирова. Мама, со слов отца, говорила мне позже, что Сергей Миронович был тронут этой песней и назвал ее исполнение замечательным...

— Я о вас слышал не раз и знаком с некоторыми вашими стихами,— сказал Джаббар Есенину, когда они сели на ковер перед низким инкрустированным кусочками дерева столиком.— Ведь вы — из деревни?

— Да, я деревенский. Люблю деревню. Но, как сказано, по воле рока попал в город.

— «На синем скакуне несется рок». Это — из Низами, произнес певец.

— Почему — на «синем»? — удивился Есенин.

— Синий цвет — цвет траура в мусульманских странах, был ответ.

Есенин хлопнул себя по лбу и рассмеялся.

Карягды вопросительно посмотрел на гостя.

Извините меня. Дело в том, что совершенно не зная этого, я написал такие стихи:

Синий свет, свет такой синий!
В эту синь даже умереть не жаль...

Друзья спрашивали, почему именно в синь не жаль умереть, а я только пожимал плечами. Теперь понял, что эту связь я чувствовал интуитивно. Ведь может же так быть?

— Я думаю — может,— согласился певец.— Я родился и рос в Карабахе, в Шуше. Оттуда, кстати, почти все наши мугаматисты. Природа там божественная! И вот я, мальчишка, сын кустаря-красилыцика, днюя и ночуя среди лесов и лугов, вдруг и себя ощутил частью этой природы. Мне казалось, что деревья разговаривают со мной, что-то ласковое шепчет ручей, а птицы напевают мне песни. Это открытие пришло как-то само собой, и я подумал, что оно пришло ко мне первому из людей. Но я, к счастью, ошибся.

Джаббар закрыл глаза и заговорил нараспев:

Разве в колосьях заметили непокорность.
Что за это в конце концов отрезали им голову?
Затем сняли с них кожу палками
И покрутили на их голове мельничный жернов.

Кончив четверостишие, певец открыл глаза и продолжал:

— Так говорит наш несравненный Низами. Для него нет мертвой природы. Для него все сущее в ней одухотворено. У него в стихах колосья — живые существа. У него «фиалки от смущенья отправились восвояси», и с луной он разговаривает на равных.

Есенин слушал Джаббара и удивлялся совпадению восприятия природы бессмертным Низами и своим собственным. Даже о колосьях Есенин написал нечто похожее:

Вот она, суровая жестокость,
Где весь смысл — страдания людей!
Режет серп тяжелые колосья,
Как под горло режут лебедей.

А потом их бережно, без злости,
Головами стелют по земле
И цепами маленькие кости
Выбивают из худых телес.

Никому и в голову не встанет.
Что солома — это тоже плоть!..
Людоедке-мельнице — зубами
В рот суют те кости обмолоть...

Позже Есенин признавался Чагину:

— Ведь надо же! Можно подумать, что в «Песне о хлебе» я подражал Низами. Но, ей-богу, я не знал его стихов о колосьях. Да и вообще переводы из Низами мне почти не попадались...

Жена Джаббара разлила по стаканам крепкий чай, поставила на столик тарелку с пахлавой, большую вазу с фруктами и бесшумно удалилась.

— Вы впервые в Баку? — спросил певец, отхлебывая маленькими глотками из стакана.

— Можно сказать, впервые. Внимание ко мне большое, но, знаете, уже тянет домой, в родные Палестины. Иной раз ночью такая тоска находит, что хоть плачь.

— Со мной тоже такое бывало,— Джаббар поставил пустой стакан на стол.— В Варшаве, помню, мы работали недели две. Но уже после первой я захандрил. Ни к чему не лежит душа — и конец. Так бы пешком и ушел к родному Хазару. Одно спасенье было — песня.

Джаббар взял тар, несколько раз ударил по струнам и запел. Есенин не понимал слов, но чувствовал: в песне говорится о боли разлуки с любимой, с родным домом. Голос певца замирал в тоске и печали и снова набирал силу, как бы обещая близкую встречу. Песня закончилась, и Джаббар перевел ее:

Судьба меня превратила в бродягу.
Неуютно мне в чужом краю.
Где мой дом? Где ты, моя любимая?
Избавьте меня от печали.

Что со мной сталось? Хожу больной.
Ничто меня нынче не радует.
Ах, приснитесь мне, руки любимой
И дымок над родимым кровом.

Есенин, слушая Джаббара, наблюдал, как стоящие на резной подставке цветы беззвучно опадали. Розовые лепестки касались краев плетеной корзиночки и ложились на ковер — тихо, покорно.

— Не надо грусти! — воскликнул Джаббар.— «Живи ты радостно, век наш не стоит горестей»,— провозглашено в давние времена. Последуем же этому совету!

И они последовали этому совету, выпив по полному серебряному рогу тушинского вина, присланного Джаббару его земляками.

Джаббар попросил Есенина прочитать самое любимое стихотворение. Поэт выбрал давнее — «Выткался на озере алый свет зари...» Он поднялся с ковра, помолчал, вспоминая, а потом прочитал стихотворение раскованно, широко, наполнив всю комнату половодьем молодого, не знающего удержу чувства. Закончив предпоследнее двустишье:

Зацелую допьяна, изомну, как цвет,
Хмельному от радости пересуду нет,

он сел и большими глотками допил чай.

— Браво! — Джаббар пожал руку Есенину.— Русский человек и русская песня... Браво!

Провожать гостя вышла вся семья.

И поэт снова опустился на корточки перед младшей дочерью Джаббара, несколько мгновений смотрел в ее глаза и сказал:

— Пусть на твоем пути будет много роз, девочка!

У выхода из дома Есенина ждал Данилов.

— А я уже в редакцию сходил, Сергей Александрович. Вот вам сегодняшний номер. Тут вы именинник!

Есенин остановился и развернул газету. На второй полосе было напечатано: «Стихи Сергея Есенина». Первым шло «Сукин сын». Вторым — под звездочками — «Отговорила роща золотая...»

А на четвертой полосе объявлялось:

«В среду в 6 часов вечера в Черном городе, в клубе им. Пятакова состоится собрание рабочих писателей и поэтов с участием поэта Сергея Есенина, находящегося в настоящее время в Баку. Повестка дня: читка стихов Есенина автором».

Последняя строка в объявлении вызвала у Есенина улыбку.

— Спасибо, Миша,— повернулся он к Данилову.— А Чагин — у себя?

— У себя.

Войдя в редакторский кабинет, Есенин встал в позу просителя и с серьезным видом проговорил:

— Товарищ Петр Ваныч... прышол таварыщ Езенин, стихи каторой чтает автыр...

И расхохотался...

А потом, уже серьезно, добавил:

— Как хорошо, что я познакомился с Джаббаром! Спасибо тебе, Петр. Слушал его песни — словно на причастье побывал, право слово...

Статьи о литературе

2015-08-27
В 1914 году Цветаева познакомилась с московской поэтессой Софьей Яковлевной Парнок (1885—1933), которая была также и переводчицей, и литературным критиком. (До революции она подписывала свои статьи псевдонимом Андрей Полянин.) Позднее, в двадцатых годах, у Парнок вышло из печати несколько сборников стихов.
2015-06-04
В 1903 году в журнале «Новый путь» появилась первая рецензия, написанная Александром Блоком. Не случайной была его встреча с изданием, во главе которого стояли 3. Н. Гиппиус и Д. С. Мережковский. До личного знакомства с ними (в марте 1902 года) Блок много и внимательно изучал сочинения Мережковского, и как отмечает Вл. Орлов: «Почти все размышления Блока в юношеском дневнике об антиномии языческого и христианского мировоззрений («плоти» и «духа»).
2015-04-07
Почему же только месяц, когда я прожил в Ташкенте не менее трех лет? Да потому, что для меня тот месяц был особенным. Сорок три года спустя возникла непростая задача вспомнить далекие дни, когда люди не по своей воле покидали родные места: шла война! С большой неохотой переместился я в Ташкент из Москвы, Анна Ахматова — из блокадного Ленинграда. Так уж получилось: и она, и я — коренные петербуржцы, а познакомились за много тысяч километров от родного города. И произошло это совсем не в первые месяцы после приезда.