Песни Джаббара Карягды из кавказских встреч Есенина

2015-07-06
Есенин, Сергей Александрович

Шел уже одиннадцатый час дня, а Есенин еще не просыпался. Разбудил его осторожный стук в дверь.

Кто там? — хриплым голосом крикнул Есенин: вчерашнее холодное пиво на вышке ресторана «Новой Европы» давало себя знать.

— Товарыщ Езенин,— был ответ из-за двери,— званит таварыщ Петр Ваныч — кабинет директора... Вас просят...

Скажите ему, иду,— Есенин быстро встал с кровати, оделся и спустился на нижний этаж.

Ты, небось, дрыхнешь, как праведник,— услышал он из трубки знакомый голос.— Ну, здравствуй. Извини, что разбудил. Тут, понимаешь, только что встретил у ЦК бакинскую знаменитость — ханенде Джаббара Карягды. Не знаешь, кто такой ханенде? Ханенде — певец. Так вот, ханенде Джаббар приглашает нас к себе, хочет с тобой познакомиться, угостить чайком. Часа через два — сможешь? Живет он неподалеку от гостиницы. Мне-то надо быть у Мироныча, а ты сходи: обижать певца нельзя. Я тебе пришлю провожатого — кого-нибудь из редакционных поэтов. Сергей Александрович, сходи непременно. Сходишь? Ну вот и договорились. Потом — в редакцию.

Есенин поднялся к себе в номер, тщательно, как всегда, побрился и пошел в ресторан — завтракать.

Есть не хотелось. Он попросил официанта принести стакан чая и порцию холодной печени — здесь ее готовили по-особому, с острыми специями. В просторном зале пахло жареной бараниной и чесноком.

К концу завтрака в дверях появился рослый, с простодушным лицом парень в синей косоворотке. На его голове возвышалась копна черных вьющихся волос. Увидев Есенина, направился к его столику.

Здравствуйте,— тихо, но ясно сказал пришедший.— Меня прислал Петр Иванович. Я подожду в коридоре. Не торопитесь.

И, улыбнувшись, быстро ушел. Есенин даже не успел пригласить его за столик. Не допив чай, Есенин вышел в коридор. У перил каменной лестницы стоял провожатый и что-то записывал в синюю книжечку.

— Сочиняет, наверно,— подумал Есенин и, подойдя к парню, слегка хлопнул его по плечу.— Ну, давайте знакомиться...

— Данилов Михаил,— робко произнес черноволосый.

— А-а,— «глаз во лбу»,— вспомнил Есенин и спросил: — Это ваше — «В слепой час»?

— Мое,— чуть слышно пролепетал Данилов и покраснел, как нашкодивший школьник.— А вы прочитали?

Есенин кивнул головой:

— Идемте, на ходу поговорим.

«В слепой час» — название стихотворения Михаила Данилова. Оно было напечатано на второй полосе «Бакинского рабочего», номера, который в кабинете Чагина читал Есенин. Стихотворение было посвящено памяти Степана Шаумяна. Есенину запомнилась строфа:

У ночи свой час слепой есть.
Гасит она глаз во лбу...
И в час этот черный поезд
Из тьмы подошел к столбу.

— Прочитал, а как же,— начал Есенин, когда они из гостиницы вышли на улицу.— Мне понравился образ ночи с горящим глазом во лбу... Образ чего-то страшного, зловещего. И слепой час тут на месте...

Данилов шел рядом с Есениным и сосредоточенно слушал его.

— А вот из той же строфы,— продолжал Есенин,— не ясно, кто черный — час или поезд? И еще. Поезд подошел к столбу. Почему — к столбу? Вот видите: две строчки — два вопроса. Надо ли стихотворение превращать в ребус?

— Конечно, не надо,— растерянно проговорил Данилов.

— Вы на меня не сердитесь,— Есенин остановился и посмотрел в глаза спутнику.— Может быть, я слишком придирчив. На досуге подумайте, прикиньте, что к чему,— тогда, может, и все прояснится. Далеко еще идти?

— Да мы уже почти пришли,— живо ответил воспрянувший духом молодой поэт.— Вон дом слева, видите? На втором этаже и живет Джаббар. Вы идите, а я пока погуляю.

Есенин предложил Данилову разделить с ним компанию, но тот из-за скромности отказался.

Дом, в котором жил Джаббар, весело смотрел открытыми окнами на неширокую замощенную диким камнем улицу. От его белых стен веяло теплом и уютом.

— Здесь, должно быть, живут душевные люди,— почему-то подумалось Есенину, когда он, войдя в легко открывшуюся дверь, стал подниматься по узкой лестнице на второй этаж. Наверху его встретил худощавый среднего роста человек в сером костюме и, протянув гостю руку, воскликнул с легким акцентом:

— Здравствуйте! Добро пожаловать! Мы вас ждали и рады, что вы у нас, Сергей Александрович!

Джаббар весь сиял. Он позвал жену и двух черноглазых девочек в светлую, устланную коврами комнату, куда он провел Есенина, и представил ему их одну за другой. Видя суету хозяина, радушие хозяйки, сверкающие глазенки девочек, можно было подумать, что приход русского поэта — самый радостный праздник в этом доме...

Да для отца это и был чудесный праздник,— рассказывает младшая дочь Джаббара Карягды — Шахла. Мы беседуем с ней спустя полвека с того дня, когда у них дома побывал Сергей Есенин. Тогда ей было семь лет. Запомнила ли она поэта? Очень хорошо запомнила.

У нас часто бывали гости: отец был общительным, любящим дружеские компании человеком,— вспоминает Шахла. Я читала, что многим людям, впервые видевшим Есенина, бросались в глаза его золотистые волосы. Но меня, девчонку, тогда больше всего привлекла его улыбка — такая по-детски доверчивая, немного озорная.

Шахла раскрывает книгу Есенина, смотрит на его портрет и продолжает:

Мне он показался моложе, чем на этой фотографии. Помню: он наклонился ко мне, сказал несколько ласковых слов. Потом присел передо мною на корточки и пристально посмотрел мне в глаза. Может быть, это я уже теперь рассуждаю: ему вспомнилась его дочка? Наверно, это так: ведь он ее любил, тосковал по ней. Тут же мама увела меня с сестрой в другую комнату. Я не слышала их разговора, но когда отец запел — услышала. Это была песня «Не дуй, ветер!» отец часто пел ее дома, и мне она очень нравилась. В переводе она звучит так:

Не дуй, утренний ветер,
Не трепли мои волосы.
Я жду свою любимую
И знаю — она не обманет.

Кружит надо мною ястреб желтый,
Мы оба судьбой гонимые.
Он в горы улетает отсюда,
Я в далекий край с любимой уеду.

Пусть луна и солнце
Позавидуют нашей радости.
Мы до дна с любимой выпьем
Счастье любви и воли.

— Пел отец под звуки тара, иногда брал в руки бубен, вот такой,— Шахла показала на бубен, висящий на стене. Сейчас я часто слышу по радио: выступает вокально-инструментальный ансамбль... Отец тоже был в составе такого ансамбля — сазандари. В него входили ханенде, тарист, кеманчист и бубнист. Квартет исполнял мугам или мугамы — так у нас называют одну или несколько близких по теме лирических песен. Ханенде-певцов еще зовут мугаматистами. До революции квартет отца гастролировал в Петербурге, Киеве, Варшаве, во многих других городах — и везде с большим успехом.

Я смотрю на Шахлу, и мне хочется представить ее той семилетней девчонкой, которой смотрел в глаза Сергей Есенин. Но это невозможно. Годы сделали свое дело: морщины прорезали некогда дышащее свежестью лицо, поседели волосы, поблекли когда-то живые, брызжущие золотыми искорками глаза...

— А еще какую-нибудь песню отца помните? — спрашиваю я.

— Помню. Называется она «На базаре».

На базаре продают цветочный мед.
На твоем прекрасном лице цветут родинки.

Я тебя долго просил о любви, но теперь не стану.
Для певца это был длинный и утомительный путь.

Ты сама должна пойти мне навстречу
И помочь мне печаль сменить на радость.

Неужели ты не видишь моих страданий?
Так приблизь же к моим губам свои родинки.

Шахла замолчала, перебирая плохо слушающимися пальцами бахрому пледа.

— Этот мугам,— сказала она после некоторого молчания,— отец пел однажды в присутствии Кирова. Мама, со слов отца, говорила мне позже, что Сергей Миронович был тронут этой песней и назвал ее исполнение замечательным...

— Я о вас слышал не раз и знаком с некоторыми вашими стихами,— сказал Джаббар Есенину, когда они сели на ковер перед низким инкрустированным кусочками дерева столиком.— Ведь вы — из деревни?

— Да, я деревенский. Люблю деревню. Но, как сказано, по воле рока попал в город.

— «На синем скакуне несется рок». Это — из Низами, произнес певец.

— Почему — на «синем»? — удивился Есенин.

— Синий цвет — цвет траура в мусульманских странах, был ответ.

Есенин хлопнул себя по лбу и рассмеялся.

Карягды вопросительно посмотрел на гостя.

Извините меня. Дело в том, что совершенно не зная этого, я написал такие стихи:

Синий свет, свет такой синий!
В эту синь даже умереть не жаль...

Друзья спрашивали, почему именно в синь не жаль умереть, а я только пожимал плечами. Теперь понял, что эту связь я чувствовал интуитивно. Ведь может же так быть?

— Я думаю — может,— согласился певец.— Я родился и рос в Карабахе, в Шуше. Оттуда, кстати, почти все наши мугаматисты. Природа там божественная! И вот я, мальчишка, сын кустаря-красилыцика, днюя и ночуя среди лесов и лугов, вдруг и себя ощутил частью этой природы. Мне казалось, что деревья разговаривают со мной, что-то ласковое шепчет ручей, а птицы напевают мне песни. Это открытие пришло как-то само собой, и я подумал, что оно пришло ко мне первому из людей. Но я, к счастью, ошибся.

Джаббар закрыл глаза и заговорил нараспев:

Разве в колосьях заметили непокорность.
Что за это в конце концов отрезали им голову?
Затем сняли с них кожу палками
И покрутили на их голове мельничный жернов.

Кончив четверостишие, певец открыл глаза и продолжал:

— Так говорит наш несравненный Низами. Для него нет мертвой природы. Для него все сущее в ней одухотворено. У него в стихах колосья — живые существа. У него «фиалки от смущенья отправились восвояси», и с луной он разговаривает на равных.

Есенин слушал Джаббара и удивлялся совпадению восприятия природы бессмертным Низами и своим собственным. Даже о колосьях Есенин написал нечто похожее:

Вот она, суровая жестокость,
Где весь смысл — страдания людей!
Режет серп тяжелые колосья,
Как под горло режут лебедей.

А потом их бережно, без злости,
Головами стелют по земле
И цепами маленькие кости
Выбивают из худых телес.

Никому и в голову не встанет.
Что солома — это тоже плоть!..
Людоедке-мельнице — зубами
В рот суют те кости обмолоть...

Позже Есенин признавался Чагину:

— Ведь надо же! Можно подумать, что в «Песне о хлебе» я подражал Низами. Но, ей-богу, я не знал его стихов о колосьях. Да и вообще переводы из Низами мне почти не попадались...

Жена Джаббара разлила по стаканам крепкий чай, поставила на столик тарелку с пахлавой, большую вазу с фруктами и бесшумно удалилась.

— Вы впервые в Баку? — спросил певец, отхлебывая маленькими глотками из стакана.

— Можно сказать, впервые. Внимание ко мне большое, но, знаете, уже тянет домой, в родные Палестины. Иной раз ночью такая тоска находит, что хоть плачь.

— Со мной тоже такое бывало,— Джаббар поставил пустой стакан на стол.— В Варшаве, помню, мы работали недели две. Но уже после первой я захандрил. Ни к чему не лежит душа — и конец. Так бы пешком и ушел к родному Хазару. Одно спасенье было — песня.

Джаббар взял тар, несколько раз ударил по струнам и запел. Есенин не понимал слов, но чувствовал: в песне говорится о боли разлуки с любимой, с родным домом. Голос певца замирал в тоске и печали и снова набирал силу, как бы обещая близкую встречу. Песня закончилась, и Джаббар перевел ее:

Судьба меня превратила в бродягу.
Неуютно мне в чужом краю.
Где мой дом? Где ты, моя любимая?
Избавьте меня от печали.

Что со мной сталось? Хожу больной.
Ничто меня нынче не радует.
Ах, приснитесь мне, руки любимой
И дымок над родимым кровом.

Есенин, слушая Джаббара, наблюдал, как стоящие на резной подставке цветы беззвучно опадали. Розовые лепестки касались краев плетеной корзиночки и ложились на ковер — тихо, покорно.

— Не надо грусти! — воскликнул Джаббар.— «Живи ты радостно, век наш не стоит горестей»,— провозглашено в давние времена. Последуем же этому совету!

И они последовали этому совету, выпив по полному серебряному рогу тушинского вина, присланного Джаббару его земляками.

Джаббар попросил Есенина прочитать самое любимое стихотворение. Поэт выбрал давнее — «Выткался на озере алый свет зари...» Он поднялся с ковра, помолчал, вспоминая, а потом прочитал стихотворение раскованно, широко, наполнив всю комнату половодьем молодого, не знающего удержу чувства. Закончив предпоследнее двустишье:

Зацелую допьяна, изомну, как цвет,
Хмельному от радости пересуду нет,

он сел и большими глотками допил чай.

— Браво! — Джаббар пожал руку Есенину.— Русский человек и русская песня... Браво!

Провожать гостя вышла вся семья.

И поэт снова опустился на корточки перед младшей дочерью Джаббара, несколько мгновений смотрел в ее глаза и сказал:

— Пусть на твоем пути будет много роз, девочка!

У выхода из дома Есенина ждал Данилов.

— А я уже в редакцию сходил, Сергей Александрович. Вот вам сегодняшний номер. Тут вы именинник!

Есенин остановился и развернул газету. На второй полосе было напечатано: «Стихи Сергея Есенина». Первым шло «Сукин сын». Вторым — под звездочками — «Отговорила роща золотая...»

А на четвертой полосе объявлялось:

«В среду в 6 часов вечера в Черном городе, в клубе им. Пятакова состоится собрание рабочих писателей и поэтов с участием поэта Сергея Есенина, находящегося в настоящее время в Баку. Повестка дня: читка стихов Есенина автором».

Последняя строка в объявлении вызвала у Есенина улыбку.

— Спасибо, Миша,— повернулся он к Данилову.— А Чагин — у себя?

— У себя.

Войдя в редакторский кабинет, Есенин встал в позу просителя и с серьезным видом проговорил:

— Товарищ Петр Ваныч... прышол таварыщ Езенин, стихи каторой чтает автыр...

И расхохотался...

А потом, уже серьезно, добавил:

— Как хорошо, что я познакомился с Джаббаром! Спасибо тебе, Петр. Слушал его песни — словно на причастье побывал, право слово...

Статьи о литературе

2015-07-06
Весной 1912 года Сергей Есенин окончил церковно-учительскую школу, летом переехал в Москву и начал работать в конторе мясной лавки купца Крылова, у которого служил его отец. Крылову принадлежало домовладение по Б.Строченовскому пер., д. 24. В Центральном государственном историческом архиве г.Москвы хранится «Дело московской городской управы. Об оценке владения, принадлежащего Крылову Николаю Васильевичу».
2015-07-15
В своем остром ощущении бескрайней крестьянской России, ее прошлого и настоящего Бунин стремился обрести ответ на мучительные вопросы в русской классической литературе, хотя критически относился к ее произведениям на эту тему.
2015-07-15
В 1921 году Бунин записал: Печаль пространства, времени, формы преследует меня всю жизнь. И всю жизнь, сознательно и бессознательно, то и дело преодолеваю их. Но на радость ли? И да — и нет. Я жажду и живу не только своим настоящим, но и своей прошлой жизнью и тысячами чужих жизней, современный мне, и прошлым всей истории всего человечества со всеми странами его. Я непрестанно жажду приобретать чужое и претворять его в себе.