Поэты русского зарубежья о Есенине

2015-07-06
Есенин, Сергей Александрович

«Я очень люблю стихи Есенина... Есть в есенинской певучей поэзии прелесть незабываемая, неотразимая». Так писал в конце 1950 года в эмиграции бывший поэт-акмеист «второго призыва» Георгий Адамович. Тот самый, который при жизни Есенина называл его поэзию до крайности скудной, жалкой и беспомощной, а в воспоминаниях, опубликованных в парижском «Звене» в начале 1926 года, заметил: «Поэзия Есенина — слабая поэзия»; «поэзия Есенина не волнует меня нисколько и не волновала никогда». Подобная эволюция взглядов на поэзию Есенина ярко проявилась также в работах поэтов русского зарубежья Георгия Иванова и Сергея Маковского, редактора петербургского журнала «Аполлон» (1909—1917), связанного с символизмом, а позднее с акмеизмом.

Между тем, большинство более поздних откликов Г.Иванова, Г.Адамовича, С.Маковского и Н.Оцупа, опубликованных в русских эмигрантских изданиях и значительно меняющих взгляд на отношение акмеистов к Есенину, не входило в поле зрения отечественных исследователей. Существовало однозначное мнение, что поэты-акмеисты относились к Есенину, поэту и человеку, холодно. Оно основывалось на прижизненных оценках поэзии Есенина этими поэтами, воспоминаниях Г.Адамовича и Г.Иванова4 и их современников. Эти свидетельства и факты посещения Есениным А.Ахматовой и Н.Гумилева в Царском Селе в конце 1915 года упоминались и комментировались в работах о поэте.

Легенду о том, что Анна Ахматова не воспринимала всерьез стихи Есенина, развеяла публикация ее воспоминаний о поэте, записанных А.П.Ломаном в последние годы ее жизни, а также комментарий к ним С.Волкова и статья М.Кралина «Анна Ахматова и Сергей Есенин».

Анализ эмигрантских изданий показывает, что отношение других крупных петербургских поэтов к Есенину было также далеко не однозначно. Налицо желание разгадать секрет феноменальной популярности Есенина в России и в среде русских эмигрантов, явное преодоление политической или эстетической предвзятости, попытка объяснить пришедшее с годами признание и неожиданная противоположность оценок, обнаруживающая тайну есенинской поэтической «ворожбы».

Постановка проблемы «Есенин и акмеисты» в наши дни имеет не только локальное, но и принципиальное историко-литературное значение в связи с так называемыми «новыми трактовками» личности и поэзии Есенина — и шире, с отношением к нашей классике и сложному взаимодействию русской — советской и эмигрантской — литератур XX века.

Новые прочтения поэзии Есенина, создаваемые, по признанию одного из критиков, в противовес «благостному Есенину, сочиненному Ю.Прокушевым и С.Кошечкиным»?, на самом деле имеют целью сменить плюс на минус и в результате дискредитировать Есенина, поэта и человека. К тому же они и не новы. С.Боровиков рассуждает почти по-бухарински: «Есенин — это выразитель и защитник пропадающего «без семьи, без дружбы, без причал» русского человека XX века, которому лишь и осталось — «поцелуй да в омут! а у сердца — как ладанка — память о матери, березах, кленах, телятах».

Критик В.Воздвиженский утверждает, что «моральное право поэта на строку: «Не расстреливал несчастных по темницам» — не вполне безупречно»9, и при этом ставит под сомнение искренность не только Есенина, но и О.Мандельштама, который считал, что за эту строчку Есенину можно простить что угодно.

Медик, профессор Б.Свадковский видит причины самоубийства Есенина в том, что в последнее время своей жизни поэт «терял уверенность в себе» и совершал «не очень нравственные поступки». Подобные утверждения также не новы и были в свое время весьма распространены среди части русских эмигрантов, которые явно по политическим соображениям утверждали, что «художественно ценный Есенин кончается стихами 1918—1922». Литературовед Э.Райс, например, писал: «Революция стала для него глубокой трагедией. После этого началось окончательное разложение его личности, внешне выразившееся в пьянстве и закончившееся 27 декабря 1925 года в ленинградской гостинице «Англетер».

Признание поэзии Есенина Г.Адамовичем, Г.Ивановым, С.Маковским — поэтами, такими далекими ему по своим эстетическим взглядам,— их оценка стихов последних лет опровергает эти и другие «модные» сейчас на родине поэта утверждения о том, что «неимоверная популярность Есенина была обусловлена не столько поэтикой, которая не должна была бы* сулить массового признания, сколько судьбой».

Механическую смену плюса на минус в оценке Есенина выполняют порой и отдельные, никак не комментируемые публикации текстов русских зарубежных авторов на страницах нашей периодики, воспринимаемые вне контекста других, порой противоположных, суждений этих же литераторов.

Г.Адамович, Г.Иванов, Н.Оцуп были знакомы с Есениным с 1915 года, встречались с ним в Петрограде и, будучи эмигрантами, в Берлине, а Н.Оцуп и в Москве в 1921 году, все они написали о нем воспоминания и неоднократно в течение жизни обращались к его творчеству.

В годы первых петербургских встреч и в 20-е годы сказалась разность эстетических взглядов. Причем неприятие было взаимным. Об этом свидетельствуют, например, автографы С.Есенина и И.Приблудного на сборнике стихов Г.Адамовича «Чистилище» (Петербург, 1922):

Если будешь
писать так же,
помирай лучше
сейчас же!
С.Есенин.
1924
.

Едва ли, Сережа,
на эту похожа
моя озорная стряпня.
Иван Приблудный.

Анна Ахматова вспоминала: «Мне всегда казалось, что Есенин относится ко мне и ко всем тем, кто меня окружал, как к своей полярности и в силу этой полярности возможность взаимопонимания исключал».

По свидетельству Г.Иванова, Есенин сказал ему в Берлине в 1923 году: «А признайтесь,— противен я был вам, петербуржцам. И вам, и Гумилеву и этой осе Ахматовой. В «Аполлоне» меня так и не напечатали. А вот Блок, тот меня сразу признал».

Г.Адамович в воспоминаниях 1926 года писал о холодном отношении к Есенину поэтов-акмеистов в 1915 году. «Кажется, Блоку понравились стихи Есенина, но Сологуб отозвался о них с убийственным пренебрежением. Кузмин, Ахматова, Гумилев говорили о Есенине не менее холодно». Подобные отзывы приводила И.Одоевцева в воспоминаниях, написанных в Париже. Живя в Нью-Йорке, поэт и пианист Всеволод Пастухов описывал вечер в апреле 1915 года, на который Рюрик Ивнев созвал многих поэтов и писателей, в том числе Г.Адамовича, М.Кузьмина, Г.Иванова, О.Мандельштама, что-бы познакомить их с Есениным и его поэзией, и цитировал язвительные реплики Г.Иванова и М.Кузмина в адрес Есенина. Кузмин сказал: «Стихи были лимонадцем, а частушки водкой». Сам Всеволод Пастухов оставил довольно теплые впечатления о белокуром и чрезвычайно привлекательном «крестьянском поэте», при встрече с которым у него «в ушах неизменно звучала «Камаринская» Глинки». И вместе с тем заметил, что «разговора» с Есениным у него никогда не выходило: «Я думаю, что во мне было что-то отталкивающее для «крестьянских талантов».

Пожалуй, наиболее заметно с годами изменил отношение к Есенину Г.Адамович. В «Литературных беседах», которые Г.Адамович публиковал в парижской газете «Звено» в 1925 году при жизни поэта, он называл его «дряблым, вялым, приторным, слащавым стихотворцем». «Ничего русской поэзии Есенин не дал,— писал Г.Адамович.— Нельзя же считать вкладом в нее «Исповедь хулигана» или смехотворного «Пугачева»... Как известно, непоследовательность и противоречивость литературных оценок Г.Адамовича, одного из ведущих критиков русского зарубежья, М.Цветаева продемонстрировала в статье «Поэт о критике», приложив к ней выбранные из работ Г.Адамовича цитаты под общим названием «Цветник». Однако в отношении к Есенину эта непоследо-вательность явно проявится лишь с годами.

Сразу после смерти Есенина Г.Адамович пожалеет бедного мальчика, сбившегося, надорвавшего силы, вспомнит встречи с ним в Петрограде и Берлине и подтвердит свою оценку его поэзии — поэзии, на его взгляд, слабой, которая не волнует его «нисколько и не волновала никогда». Полемизируя со статьей М.Осоргина, посвященной памяти Есенина, вызвавшей насмешку Зинаиды Гиппиус и Дон-Аминадо, Г.Адамович откажет Есенину не только в величии и трагизме, но и в способности воспитывать и возвышать душу и потому охотно причислит себя к людям, которых М.Осоргин назвал «безнадежно равнодушными и невосприимчивыми». За этот очерк М.Цветаева назвала Адамовича в письме к В.Ф.Булгакову от 18 января 1926 года «хамом».

Но уже в 1929 году в отклике на «Роман без вранья» А.Мариенгофа, которым Г.Адамович, кстати, восхищался, как и Ив.Бунин в «Самородках», в отличие от В.Ходасевича и М.Слонима, оценивших его отрицательно, критик пытался объяснить феноменальную популярность Есенина его жизнью. «Имя Сергея Есенина,— писал он,— проникло в широкую публику. Его знают даже те люди, которые никогда есенинских стихов не читали, да и вообще никаких стихов не читают. Несомненно, главная причина . этого — в неожиданном самоубийстве поэта, да еще, пожалуй, в некоторых обстоятельствах, его самоубийству предшествовавших: в любви Есенина к Айседоре Дункан, их поездке по Европе, их разрыве, наконец. Короткая, бурная и печальная жизнь Есенина многих поразила, и об этой жизни стали слагаться легенды». Но в рецензии Г.Адамовича примечательны скорее не эти мысли. Главную причину «культа личности» Есенина видели в его самоубийстве многие критики, в том числе и философ Н.Бердяев, который называл Есенина «самым замечательным поэтом после Блока».

Знаменательной в эволюции взглядов Г.Адамовича на Есенина становится другая, как бы случайно брошенная фраза: «В последние годы жизни Есенин стал сложнее и привлекательнее». По сути, она противоречит процитированным рассуждениям о есенинской популярности и содержит будущую оценку лирики Есенина последних лет.

С годами противоречие оценки и отношения к есенинской поэзии проявилось у Г.Адамовича более ярко и определенно. В статье 1935 года к 10-летию со дня смерти Есенина, будто сотканной из противоречий и парадоксов, Г.Адамович писал: «...Надо по справедливости признать, что у Есенина есть место в русской поэзии. Место свое, особое». «Есенин нашел великую тему, великий поэтический мотив. Противиться ему нельзя». Но от ранней оценки критик не отказался и утверждал, что его, как и Зинаиду Гиппиус, раздражали в Есенине «именно «гетры», то есть его наряд и общая нарядность его стихов», и вспоминал убийственное высказывание в адрес Есенина Н.Гумилева: «как дважды два, ясен и, как дважды два, неинтересен». И здесь же Адамович одним из первых вслед за М.Слонимом развил мысль о поэтическом мифотворчестве Есенина. Есенин «создает миф — с непостижимо откуда взявшимся вдохновением к мифу! Дело даже не в деревне. Есенин вновь возвращается от всех своих жизненных блужданий и ошибок — к тому, что любил как бы до своего «грехопадения». Повторяю, ему нельзя противиться, потому что он в этом своем стремлении слишком праведен! Вся тема потерянного рая, все загадочное сказание о «блудном сыне» — за него и самые патетические моменты мирового искусства ему родственны». Причину популярности этого мифа, на который откликались и откликаются «бесчисленные русские сознания», Г.Адамович видит теперь в его русском характере. «У рязанского «паренька» — замечает он,— еще слышатся «наши шелесты в овсе», как сказал Блок, у него еще звучат типично-русские ноты раскаяния и покаяния».

А спустя еще 15 лет, в статье «К спорам о Есенине», появившейся в разгар дискуссии, вызванной публикацией Автобиографических заметок» Ив.Бунина, вошедших затем в его книгу «Воспоминания», Г.Адамович признался: «Я очень люблю стихи Есенина (не все, главным образом последние). И не люблю стихов Гумилева». «Есть в есенинской певучей поэзии прелесть незабываемая, неотразимая». Так писал критик, споря со своими же высказываниями двадцати-пятилетней давности: «Поэзия Есенина не волнует меня нисколько и не волновала никогда»; «Ничьей души он не «воспитает», не укрепит, а только смутит душу, разжалобит ее и бросит, ничего ей не дав».

Заметим, что статья Г.Адамовича «К спорам о Есенине» послужила поводом для письма в редакцию «Нового русского слова» литературоведа Глеба Струве, который, в частности, писал: «О вкусах не спорят и Адамович волен сегодня развенчивать Гумилева, как лет двадцать тому назад он развенчивал в «Числах» устаревшего, мол, для нас Пушкина». От себя добавим: и двадцать пять лет назад — Есенина.

Мысль Г.Адамовича о «великом поэтическом мотиве» Есенина, которому нельзя противиться, развитая в статье «К спорам о Есенине», вызвала яростное возмущение Ив.Бунина. Для Ив.Бунина спор о «сукином сыне» Есенине (как он его называл) вырастал в спор о России Есенинской, которая, по его мнению, наследство России Бунинской не только не оправдала, но и оскорбила. Ранее Ив.Бунин лишь по-отечески журил Г.Адамовича в письмах в ответ на его признание о любимых стихах Есенина последних лет и, особенно, о «Письме к матери», причем журил стихами:

...Не умиляйся, не журчи
Мне про Есенинскую «маму»
И гений, данный Мандельштаму!

Но после публикации статьи «К спорам о Есенине» в письме от 15 января 1951 года, адресованном А.Седых, Бунин возмущенно писал: «Мне Есенин уже осточертел, но не обрывать г.Александрова я все-таки не мог. А что написал Г.Адамович о Есенине! Пушкинская свобода оказалась у Есенина! Есенинское хулиганство очень похоже на пушкинскую свободу! И умиляется до слез, как «блудный сын» (Есенин) возвращается к родителям в деревню, погибшую от того, что возле нее прошло уже 100 лет назад шоссе, от которого «мир таинственный» деревни «как ветер затих и присел».

Сложное и противоречивое отношение к Есенину осталось у Адамовича до последних лет его «жизни. В рецензии на книгу Ив.Бунина «Воспоминания» он называл Есенина «настоящим, порой очаровательным поэтом, с огромными недостатками, верно подмеченными Буниным». Считая Есенина «небольшим поэтом», как и П.Верлена, Г.Адамович неоднократно подчеркивал свою высокую оценку его последних стихов.

В письме Виктору Лихоносову от 4 августа 1968 года Г.Адамович признался, что не очень любит стихи Есенина, но отметил, что знал поэта с первых дней его появления в Петербурге и был с ним «в приятельских отношениях». В другом письме, объясняя причины своего отношения к Есенину, он писал: «Кстати, я не совсем разделяю Ваше отношение к Есенину, и, может быть, потому, что у меня осталось от него двойственное впечатление после встреч в Петербурге, и от этого я не могу отделаться. Он тогда ужасно притворялся, хитрил, играл в какого-то робкого тихого паренька, а в глазах было столько озорства и даже дерзости, что трудно было все это вынести». И здесь же Г.Адамович как бы демонстрировал эту двойственность и противоречивость своего отношения, которая с годами стала еще более определенной. «Я люблю последние его стихи, те, где видно, что он понял то, что «проиграл» жизнь и надеяться больше не на что. Люблю очень обращение к матери (с чудесной строфой: «И молиться не учи меня, не надо...»), которое мало кто любит».

В ответ на «противоречия» и «неувязки», свойственные Г.Адамовичу-критику, Глеб Струве заметил в своей наиболее известной книге «Русская литература в изгнании»: «Хотя критические статьи Адамовича читаются всегда с интересом и в них разбросано множество тонких замечаний, он не принадлежит к тем критикам, писания которых выигрывают от объединения под одной обложкой — для этого Адамович слишком непоследователен и непостоянен. Для его критической репутации (а она стоит в зарубежье очень высоко) было бы не очень выгодно, если бы кому-нибудь пришло в голову составить антологию его суждений, скажем, о Гумилеве, Есенине, Блоке и Пушкине».

Однако в отношении к Есенину подобные неувязки и непостоянство были типичны для русских писателей зарубежья, так как фиксировали феномен гениального «несовершенства» есенинской поэзии.

Одним из тех писателей, которые к 50-м годам наиболее остро почувствовали «волшебную странность» поэтической судьбы Есенина, был Георгий Иванов, заслуживший в послевоенные годы место первого поэта русской эмиграции. В статье 1915 года он писал о выступлениях С.Есенина и Н.Клюева и назвал деятельность литературной группы «Краса» «костюмированной». В 1917 году Г.Иванов скептически оценил первый сборник Есенина «Радуница» и отметил, что в нем сказался пройденный поэтом «курс модернизма, тот поверхностный и несложный курс, который начинается перелистыванием «Чтеца-декламатора» и заканчивается усердным чтением «Весов» и «Золотого Руна». Чтением, когда все восхищает и принимается на веру и все усваивается, как непреложная истина».

В книге воспоминаний «Петербургские зимы», которая вызывала и вызывает противоречивое отношение, Г.Иванов остался прежде всего художником. Известен категорический отзыв об очерках Г.Иванова А.Ахматовой: «В них нет ни одного слова правды». Н.Берберова в книге «Курсив мой» вспоминала, что Г.Иванов объявил ей, что в его «Петербург-ских зимах» «семьдесят пять процентов — выдумки и двадцать пять — правды». Но несмотря на «всегдашние карикатурные преувеличения» и даже анекдоты, многим характеристикам Г.Иванова «нельзя отказать в точности и проницательности». Мы не увидим в ней подлинного Есенина, но увидим Есенина глазами Г.Иванова-поэта.

В первом издании «Петербургских зим» (1928) нет очерка о Есенине, а отдельные записи о нем в очерке о С.Городецком отражают отрицательное, по мнению Г.Иванова, влияние на Есенина страсти С.Городецкого к «лубочному «русскому духу» и внешнее впечатление от ранних петроградских выступлений поэта: «На нем тоже косоворотка — розовая, шелковая. Золотой кушак, плисовые шаровары. Волосы подвиты, щеки нарумянены. В руках — о, Господи, пук васильков — бумажных».

«...Лады, Лели, гусли-самогуды, струны-самозвоны...— Вряд ли раньше Есенин и слыхал об этих самогудах и Ладах...» К началу пятидесятых годов Г.Иванов составляет том избранных стихотворений Есенина, пишет к нему вступительный очерк. В 1950 году в парижском журнале «Воз-рождение» он публикует статью «Литература и жизнь (Маяковский, Есенин)». Наконец, в 1952 выходит новое издание «Петербургских зим», куда Г.Иванов с небольшими сокращениями включает очерк к подготовленному им тому стихотворений Есенина.

Совсем другое, сложное и тревожное воспоминание о встречах с поэтом в петербургских салонах в 1915 году оставляет здесь Г.Иванов: «Шелест шелка, запах духов, смешанная с русской парижская болтовня... Рослые лакеи в камзолах и белых чулках разносят чай, шерри-бренди, сладости. И среди всего этого звонкий голос Есенина, как предостережение из другого мира, как ледяной ветерок в душистой оранжерее».

Задумываясь об исключительной* «гениальной» судьбе стихов Есенина, его популярности среди русских читателей не только в России, но и за рубежом — среди молодежи и старых эмигрантов, людей, к поэзии на редкость равнодушных, Г.Иванов в статье «Литература и жизнь (Маяковский Есенин)» демонстрирует совпадение «революционных биографий» двух поэтов и ««непонятную на первый взгляд резкую разницу их посмертных судеб». «Есенин — с каждым днем становится все более любимым, популярным, дорогим, несмотря на запреты и рогатки. И не Маяковский, а он, опальный, «несозвучный, вырастает на наших глазах не в фиктивного, а подлинного народного поэта».

Причину этой разницы посмертных судеб поэтов Г.Иванов видит в том, что Есенин «оказался как раз на уровне сознания народа «страшных лет России», совпал с ним до конца, стал синонимом и ее падения, и ее стремления возродиться». Поэтому не Маяковского, а Есенина видит он «типичным представителем своего народа и своего времени» и замечает, что «имя его начинает сиять для России наших дней пушкински просветленно, пушкински незаменимо». Двусмысленность этой оценки Есенина определяется высказыванием Г.Иванова о России «наших дней»: «Увы! — Пушкин и СССР не только не синонимы, но просто не сравнимые величины. Нельзя, пожалуй, опуститься ниже по сравнению с уровнем его божественной, нравственной и творческой гармонии, чем опустилась «страна пролетарской культуры», наша несчастная Родина!».

Проницательность художника, его тонкое эстетическое чувство раскрывается в противоречиях личных признаний Г.Иванова. Не отказываясь от своей оценки поэзии Есенина и продолжая называть его стихи «несовершенными», Г.Иванов в 1950 году изменил отношение к поэту и написал: «Как-то само собой случилось так, что по отношению к Есенину формальная оценка кажется ненужным делом». «...Это вообще скучное занятие, особенно скучное, когда в ваших руках книжка Есенина. Химический состав весеннего воздуха можно тоже исследовать и определить, но насколько естественнее просто вдохнуть его полной грудью...».

В очерке, открывающем подготовленный Г.Ивановым сборник стихотворений Есенина, он признался, что любит «стихи Есенина и неотделимого от них Есенина-человека».

Мистическая, «недоказуемо-неопровержимая жизненность всего «есенинского», как будто выключенного из общего закона умирания, умиротворения, забвения», которую так остро ощущал Г.Иванов вопреки собственным оценкам, выявляла «волшебную странность» есенинской поэзии. В самих этих противоречиях Г.Адамовича и Г.Иванова, первого критика и первого поэта эмиграции, которые, по сути дела, признавались в плохом вкусе — в любви к несовершенным стихам,— заключена их высокая оценка. Даже близкий Г.Иванову по петроградскому «Цеху поэтов» Н.Оцуп, автор лучшей и наиболее полной работы о Н.Гумилеве, признававший, что лично для него «значение поэзии Есенина сомнительно», еще в мемуарном очерке «Сергей Есенин», опубликованном в 1927 году и впоследствии вошедшем в книгу его воспоминаний «Современники» (1961), писал: «Есенин был настоящий поэт, поэт Божьей милостью». «Музой Есенина была совесть. Она и замучила его».

И, наконец, редактор журнала «Аполлон» Сергей Маковский в книге «На Парнасе «Серебряного века», обращаясь к образу Христа, которого первым из поэтов, по его мнению, приблизил к русской революции именно Есенин, автор «Товарища», заметил, что «Блок выразил по-интеллигентски холодно несколькими словами то, что в поэме Есенина согрето крестьянским чувством». «Впервые этот образ появился у Есенина в таком толковании, к какому лишь позже подошла, отрезвев от революции, интеллигенция; юный поэт увидел Иисуса, как бы снова распятого — революционными пулями, человеческой злобой и ненавистью, еще не воскресшего и похороненного на Марсовом поле: образ подлинно-народного ощущения сердцем национальной трагедии...».

Сергей Маковский, по словам, К.Померанцева, до последнего дня оставался «тем, кем был в России полвека тому назад: представителем серебряного века, западником первых десятилетий нашего столетия, одним из центров, вокруг которого со времен «Аполлона» вращалась элита русской литературы и искусства. Но если тогда, вместе со своими друзьями и сотрудниками по «Аполлону», он «болел Западом», то в эмиграции к этому прибавилась обостренная болезнь Россией, русской культурой, русским будущим». Поэтому естественно, что на склоне лет он задумывался «о душевной драме «последнего баяна» крестьянской Руси» — Есенина. Вспоминая встречи с ним в Петербурге, он писал: До революции, когда я встречал его на улицах Петербурга (раза два и в редакции «Аполлона») в знаменитой косоворотке и плисовых штанах навыпуск, он рисовался своим самодержавным монархизмом (первую книжку стихов посвятил императрице Александре Федоровне), но тотчас после «Февраля» он примкнул к «великой, бескровной»; затем и к большевикам (состоял в партии социалистов-революционеров левого толка). Вскоре (пожалуй и одновременно) он затосковал по разгромленной вере отцов. Каким-то умиленным обоготворением русской природы выражал он эту тоску...».

В эмиграции С.Маковский переписывался с русскими эмигрантами, помнившими Есенина: Г.Ивановым, Р.Березовым, Ю.Трубецким и др. Большое впечатление произвели на него встречи в середине 40-х годов с Вен.Левиным, «чутким, на редкость обаятельным и глубоко любившим Россию публицистом и поэтом» и его «правдивое свидетельство» о дружбе с Есениным и об обстоятельствах, вынудивших поэта вместе с Айседорой Дункан вернуться в Россию.

С.Маковский редактировал статью Вен.Левина «Есенин в Америке», хотел издать брошюру памяти Есенина. Публикация статьи Вен.Левина «Большевицкий поэт — товарищ Есенин (К 35-летию со дня смерти поэта)» в парижской газете «Русская мысль» напомнила 83-летнему Маковскому о беседах с Вен.Левиным и послужила поводом к написанию им статьи «Есенин в Америке». Характерно, что эта работа С.Маковского, с сочувствием к Есенину пересказывающая впечатления Вен.Левина о вечере у Мани-Лейба (Брагинского) в начале 1923 года в Нью-Йорке, до недавнего времени была закрыта в спецхране с резолюцией «По содержанию, как порочащая имя Есенина» и потому не входила в поле зрения отечественных исследователей. Однако, без противоречивого, но искреннего и глубокого признания поэзии Есенина «отцом Аполлона» невозможно составить полного представления об эволюции взглядов бывших акмеистов на Есенина. С.Маковский, в частности, писал: «Поэт-самородок, попав из деревни в атмосферу революционного всесожжения, понял сердцем, что «чудо» на поверку оказалось только насилием над народной душой. Религиозный по натуре и сбитый с толку крушением «старого мира», буйно страстный во всех проявлениях воли, он не мог вынести этого разочарования, он — избранник, каким чувствовал себя он, пророк, связанный творческой любовью с крестьянством, с вековыми его заветами. Оттого и топил Есенин свой большой дар в вине и разгуле и кончил самоубийством.

Безотчетная любовь к родине была сущностью его лиризма. Откуда было ему, юноше малообразованному, разбираться в сложной ткани политических событий? Он первобытно-напорист, нежно жалостлив и неистово-запальчив первобыт-но,— конечно, не без тщеславной рисовки своим ухарством. Но все, что он писал, всегда шло от сердца. Потому и остался он среди поэтов своей эпохи, может быть — самым волнующим выразителем ее заглушенной совести, певцом тоски о том, чему уж не вернуться,— несмотря на все свои срывы и на кабацкое буйство».

Эти слова яркого художественного критика, поэта, знатока искусства, подводили итог размышлениям представителей «серебряного века» о поэзии Есенина. А эффект от всех этих откликов создается неожиданный. Обнаруживается трагедия русской души в драматическую эпоху и власть созданного поэтом русского мифа, уходящего в глубины русского сознания и продолжающего жить «трепетной жизнью сегодняшнего дня»; вырисовывается «волшебная странность» его поэзии, перед которой бессильны традиционные критерии и оценки, проясняется облик великого поэта — незнакомый нам, сложный и противоречивый. Он раскрывается в драматизме жизненных коллизий и литературных дискуссий, игре ассоциаций и ярких парадоксах. И этот спор вырастает в многоголосый спор о судьбах родины, России.

Но есть еще один вывод, который напрашивается из этого диалога. Проникнутый чувством родины и болью за Россию, он отражал силовые линии взаимодействия русской литературы XX века — советской и эмигрантской. И в нем проявля-лось и то, что ее объединяло, и то, что ее различало. Проблемы русской духовности, исторического развития России и тревога за ее будущее с различных точек зрения преломлялись в откликах на поэзию Есенина и здесь — на родине — и там — за рубежом. И это дало право Г.Иванову сказать: «На любви к Есенину сходятся... два полюса искаженного и раздробленного революцией русского сознания, между которыми, казалось бы, нет ничего общего». «Мертвому Есенину удалось то, что не удалось за тридцать два года большевизма никому из живых. Из могилы он объединяет русских людей звуком русской песни...». Эта мысль по-новому освещает великую духовную миссию поэта, ставшего «национальной загадкой», мифом XX века.

И вместе с тем, можно заметить, что в пристрастных и противоречивых суждениях поэтов-акмеистов, живших в эмиграции, ощутимы тоска и ностальгия по родине, своеобразный эстетический консерватизм, неоднородность и многозначность оценок. То есть то, что вообще характеризовало эмигрантскую словесность, которой Г.Адамович отказал даже в единой или хотя бы главенствующей теме, и всякой «закономерности» вообще, увидев лишь разрозненные, друг другу противоречащие течения, самые различные настроения, отдельные миры или мирки в сознании каждого отдельного писателя».

Более того, нельзя не увидеть, что заинтересованность взгляда на поэзию Есенина таких далеких ему по творческим устремлениям поэтов обнаруживает приток духовной энергии, шедшей из России. Не только тяга к классике, но и диалог о современной русской литературе выявляли свободный от эйфории взгляд на реальный вклад советских и эмигрантских писателей в развитие русской литературы XX века, о которой Федор Степун сказал еще в 1925 году: «Будущая же Россия растет сейчас, конечно, не в эмиграции, а в России, и в ней и с ней, с этой новою Россией растет сейчас и новое русское искусство. В атмосфере эмигрантского безбытничества, среди чужой природы и под звуки чужой речи ему никогда не стать достойным наследником великого русского искусства. Как ни люби Россию молодой эмигрантский писатель, здесь, за рубежом начинающий писать, как ни тоскуй по ней, ржаного поля он по-бунински все равно никогда не напишет: от его ржей всегда будет пахнуть не рожью, а эмигрантской тоской по ней: ржи пахнут Богом и хлебом, а тоска полынью — это запахи разные». Так зарубежные отклики не только меняют наш взгляд на отношение поэтов-акмеистов к Есенину и создают нетрадиционный многозначный образ поэта, но и свидетельствуют о сложной диалектической целостности русской национальной культуры.

Статьи о литературе

2015-07-06
Первый «краткий очерк жизни и творчества» Приблудного был опубликован А.Скриповым в 1963 г. Близкий товарищ поэта, ведший переписку с ним на протяжении 1929— 1936 гг., Скрипов опубликовал большое число не известных ранее материалов. Его работа, обладающая несомненными достоинствами достоверного свидетельства, очевидно, не утратила своей ценности и в настоящее время, однако на ней в полной мере отразились свойственные отечественному литературоведению 60-х годов взгляды и оценки, подобные следующим...
2015-07-15
Тема любви прозвучала во весь голос в последней, пятой книге «Жизни Арсеньева». Над пятой книгой («Лика») Бунин работал с перерывами с 1933 по 1939 год. Сначала Бунин отделял «Лику» от первых четырех книг. Об этом, в частности, свидетельствует первый полный выпуск романа в 1939 году в издательстве «Петрополис». На обложке книги значилось: «Бунин. «Жизнь Арсеньева». Роман «Лика».
2015-07-21
Не только в повести «Митина любовь», но и в других произведениях лирико-драматического настроя Бунин очень скупо, буквально в двух-трех строчках, позволяет своему герою «собеседовать» с самим собой.