Новые данные о болезни и смерти Александра Ширяевца

2015-07-06
Есенин, Сергей Александрович

По свидетельству современников, ранняя и неожиданная смерть Александра Ширяевда была в судьбе Есенина первой и, может быть, единственной невосполнимой потерей. «В ту страну, где тишь и благодать», ушел, не попрощавшись, не просто необходимый собеседник, верный соратник по литературной работе. Ушел человек из разряда тех, чье существование для его окружения естественно, как вдох и выдох, и чье отсутствие на празднике жизни делает его, этот праздник, неполноценным.

После выхода последней прижизненной книги стихов Ширяевца в начале 1924 года о нем заговорили, как о новом поэте, овонкий песенный распев и широкая былинная удаль его поэзии обнаружили в авторе избыток здоровой русской стихии, не вписывавшейся в рамки современных течений и школ. Хорошо знавший Ширяевда критик В.Львов-Рогачевский в предисловии к посмертной книге поэта писал: «Молчаливый, сосредоточенный, «русоволос, скуласт, медведя тяжелей , он вошел в литературную среду, совершенно чуждый огеме... Вошел без позы, без фразы, с величайшей серьезностью готовясь к писательскому подвигу... Есенинский кружок его не привлекал, и он редко, урывками виделся с Есениным, которого трепали буйные вихри... Новые писатели его разочаровали. Он мечтал «услышать вещие речи», увидеть пророков, а встречал людей, продающих не только рукописи, но и вдохновение».

Уроженец Жигулей, впитавший дух разинской вольницы, Ширяевец много лет прожил в Средней Азии и немалую дань золотым стихом заплатил бирюзовому краю. Есенин упорно звал поэта в Россию, в Москву, мечтая собрать надежную поэтическую дружину. Но меркантильный дух столицы и ее богемный шум оглушили и разочаровали Ширяевца:

Не мил мне писк столичных шустрых птиц,
В нем солнца нет, в нем — дым больной угара.
О, дохленькие гении столиц...
Иду на вы с запевом Кудеяра.

Львов-Рогачевский вспоминал: «В 1924 г. в самый разгар творческой работы поэт, «в песнях соловей», неожиданно для нас тяжело заболел, был перевезен в больницу и там, на больничной койке, умер от менингита. Это было 15 мая, ранней весной, когда все кругом цвело и зеленело...»

Долго песня моя запевалась,
А запелась — отпелась весна!
— Сколько верст до могилы осталось?
Подросла ли для гроба сосна?..

Наверное, перечитывая эти вещие, написанные незадолго до смерти строки, Есенин, вошедший в комиссию по литературному наследию Ширяевца, глотал тяжелые слезы. В садах, пронизанных тугой майской синью, белой пеной закипали яблони, захлебывались наперебой песнями соловьи, легкими стругами шли и шли по небу облака, а в ушах далеким отголоском звучал голос поглощенного пространством друга:

Примерещилась смертынька мне:
— Твой черед!
Собирайся-ка, милый, брось песни свои!»
— Обожди, когда яблонный цвет упадет,
А в нарядных кустах допоют соловьи!..

Смерть не стала дожидаться... И сонм «уходящих понемногу» дорогих людей напоминал о быстротечности жизни, заставляя острее воспринимать неповторимость уплывающего облаком бытия. Не тогда ли возникла строчка, вылившаяся в своего рода гимн продолжающейся жизни: «Может быть, и скоро мне в дорогу...»? Кто знает...

Вообще, об этих горчайших для Есенина днях, об его отношении к памяти А.Ширяевца оставлено немало свидетельств: достаточно обратиться к воспоминаниям С.М.Городецкого, В.Кириллова, И.Старцева, В.Вольпина, П.Дружинина, Евг. Сокола и других современников поэта. Наиболее подробно и ярко воспоминание В.Львова-Рогачевского:

«Никогда не забуду 17 мая, когда«мы, писатели, хоронили его... Есенин, Клычков, Орешин, которых смерть Ширяевца

буквально потрясла, приняли на себя все заботы о своем друге и брате... В одиннадцать часов утра привезли они из больницы гроб, такой тесный для этого «детины» с могучими плечами... Гроб поставили в саду, против дома Герцена, под березками с молодыми, клейкими, пахучими светло-зелеными листочками.

Тут были Сергей Городецкий, Свирский, Герасимов Кириллов, Потапенко, Ляшко, Ю.Соболев, Яковлев, Никандров Белоусов, Ютанов, Пришвин, Орешин, Клычков, Есенин, II.Карпов, Шепеленко и другие... Не хотелось говорить речей... перед гробом этого человека, чуждого фразы, всегда относившегося целомудренно-стыдливо к слову... И мы молчали... От березок струился тонкий запах ладана...

В это время подошел ко мне поэт Горшков с четырнадцатым номером «Красной Нивы» в руках (от 6 апреля). В этом номере был напечатан портрет Ширяевца с печальными глазами, которые заставляли вспомнить его слова: « Но отчего у всех грустны глаза»...

Посмотрите, сказал мне Горшков,— ведь он знал о смерти... Он прощался с нами...

Я прочел стихи Ширяевца, и мне захотелось, чтобы этот голос с того берега» услышали все.

Товарищи... Александр Васильевич Ширяевец говорит нам из гроба свое прощальное слово!

Все подошли ближе к гробу.

Уйди, тоска, не мучай,
Гляди: стою в гробу...

Я прочел это стихотворение, полное пророческой тоски и сознания мучительного одиночества, и захотелось напомнить глаза и лицо вещего поэта, которое смотрит на нас из каждой песни его...

И вспомнил я поэта, влюбленного в жизньсказку, в жизнь-легенду, в солнечную мечту, в мечту яркую, весенюю, в соловьиные песни и яблонный цвет. И вспомнил я солнечные весенние песни поэта, который готов был вцепиться звериными зубами» «в жизнь» и «в солнце и в траву»...

На Ваганьковском кладбище поставили его гроб на краю могилы... Заговорил горячо, волнуясь и плача, Орешин, потом с прощальным словом обратились к ушедшему Клычков, Есенин, Годецкий. Надрывной тоской звучало горячее слово Есенина... Это было подлинное «надгробное рыдание».

Кто-то вмешался со своей речью о тракторах, о «проклятых мужицких лаптях», которые отжили свой век...

Не сметь проклинать мужика! — закричал Орешин.

И вот над безмолвствующим Ширяевцем загорелся горячий спор, и, казалось, к нему прислушивается молчаливый, сосредоточенный Александр Васильевич.

И вдруг неожиданно для всех на березке, над самой могилой, запел соловей. Да как запел!.. Все стихли...

— Товарищи! — невольно вырвалось у меня.— После выступления этого последнего оратора, пропевшего над волжским соловьем, нам говорить нечего... Разойдемся... А соловья мы никогда не забудем...

И мы разошлись. А вечером в доме Герцена состоялись поминки...

Пили... пели любимые песни Ширяевца: «Во субботу день ненастный» (поэт умер в субботу). Много говорили. Говорил Андрей Соболь, много читал стихов Сергей Есенин, читал с необыкновенным подъемом, но в голосе его слышались хриплые ноты и в лице была смертельная усталость... Он читал «Письмо к матери», свои последние песни...

Над ранней могилой Ширяевца друзья его — Орешин, Клычков и Есенин поставили крест с надписью:

«А.В.Ширяевец-Абрамов. Родился в 1887 г.— умер в 1924 г.»

В июле 1924 года в 4-й книжке журнала «Красная Новь» появилась подборка новых стихотворений С.Есенина, и среди них «Памяти Ширяевца» («Мы теперь уходим понемногу...») Боль утраты стихала, но не стихало чувство обиды на несправедливую судьбу, отнявшую друга. Кроме того, после похорон по Москве поползли слухи о том, что поэт умер не своей смертью.

«Есенин не верил, что Ширяевец умер от нарыва в мозгу. Он уверял, что Ширяевец отравился каким-то волжским корнем, от которого бывает такая смерть»,— писал в своих воспоминаниях С.М.Городецкий.

Недавно нам стал известен еще один документ, хранящийся в частном собрании. Он интересен прежде всего тем, что написан участником событий по горячим следам. Автор его — популярный в 20-е годы поэт и прозаик Пимен Карпов, входивший в число литераторов так называемого есенинского круга. Документ этот, публикующийся впервые,— частное письмо, на четырех страницах, чернилами, адресованное в Ташкент близкому другу покойного поэта — М.П.Новиковой-Костеловой:


Москва 11 июля 1924

Милостивая Государыня!

Смерть А.В.Ширяевца поразила своей жестокостью и неожиданностью не только Вас, но и веек, знавших его. Здесь, в Москве, у него был обширный круг знакомых среди писателей, художников, артистов, было несколько близких друзей, которые, может быть, и недостаточно чутко относились к покойному при жизни, но теперь, после его смерти, одинаково горестно оплакивают безвременную утрату его и как благороднейшего, с кристальной душой человека, и как редкого талантливого поэта-баяна.

Я лично жил с покойным в одном доме Герцена, даже в одной комнате. Все время, от лета 1923 г. до начала 1924 г., мы вместе читали, работали, каждый в своей сфере, обсуждали планы на будущее, и, можно сказать без преувеличения, радовались одними радостями и печалились одними печалями. И никогда я не слышал в речах его слова отчаяния или упадка сил. Наоборот, он очень был бодр, много работал, трунил даже надо мной, как «пессимистом». Немного роптал он на современные условия, не позволявшие писателям жить и работать так, как подобает, но это — ропот всех современных людей, причастных к творчеству.

Зарабатывал он сравнительно прилично, особой материальной нужды не испытывал, даже помогал иногда займами близким (и лично мне). Все время он твердил о женитьбе, как бы вскользь упоминая, что у него в Ташкенте осталась невеста, с которой он был помолвлен три года назад, но которая его, вероятно, забыла. Впрочем, долю вины в этой забывчивости он принимал на себя, говоря, что по беспечности и за недостатком времени не мог невесте часто писать. Все же, у него горела какая-то надежда, и он был весел.

Перелом, мне думается, наступил после поездки его в Ташкент — в начале января э.г. Ехал он туда жизнерадостный, полный надежд на личное счастье, а вернулся опечаленным и как бы примолкшим. На мои вопросы отвечал коротко: «А невеста-то отшила меня». Ни имени ее, ни того, кто она — он не сказал. Он весь отдался работе.

6 мая э.г. он заболел легко малярией. Приглашенный врач ограничился общими советами. Я в это время сам был болен и должен был ехать в санаторий. Александр Васильевич попросил меня отложить мой уход в санаторий и побыть с ним. Я остался. 10 числа в болезни А.В. наступило резкое ухудшение и я, посоветовавшись с врачом и с самим А.В., должен был отвезти его в больницу. Все же Александр Васильевич в это время надеялся на быстрое выздоровление и собирался, как он говорил, повалявшись с неделю в больнице, ехать потом на Волгу, а оттуда, может быть, в Ташкент, чтобы к сентябрю вернуться в Москву. Покойный в состоянии был не только рассуждать, с легкой, правда, иронией, но и ходить. Так он сам входил в пролетку извощика, сам сходил, сам расплачивался. Простившись со мною в больнице, покойный посоветовал мне ехать в санаторий, что я и сделал. Как вдруг, 15 мая вечером я по телефону слышу от Есенина, что Александра Васильевича не стало.

Потеря его лично для меня равносильна потере отца, матери, брата. Тут слова излишни. Из расспросов больных и сиделок можно было узнать, что покойный тяготился отсутствием близких, часто бредил. 15 мая в день смерти, его посетила какая-то девушка в вуали и он навстречу ей, встав с кровати, прошел несколько шагов. Та успокоила его и, побеседовав, ушла. Спустя несколько минут в болезни наступил, очевидно, кризис и Ширяевец скончался. Это было в 4 ч. 10 мин. пополудни. Смерть была мгновенной.

В истории болезни говорится, что роковой исход произошел от менингита (кровоизлияние в мозгу на почве малярии). Все же, там стоит огромный знак вопроса. Подлинная причина смерти не уяснена.

Похороны были торжественные. Литературная Москва (Союз писателей, Союз поэтов, Литерат. звено и т.д. Особенно группа, близкая по духу покойному — Есенин, Клычков, Орешин и др.),— все пришли отдать последний долг. Гроб был засыпан живыми цветами. В надгробных речах недостатка не было, но увы, оценка Ширяевца, как человека и, главное, как поэта-песнопевца была несколько запоздалой. Похоронен покойный на Ваганьковском кладбище, рядом с могилой писателя А.С.Неверова, в 3 ч. дня 16 мая.

Не могу не сказать об одном трогательном явлении в этот момент незабываемый: когда окончились речи и гроб опустили в могилу, над нею, тут же, на ветке березы, спускавшейся к могиле, громко запел соловей. В полдень, в присутствии большой толпы народа, на виду у всех,— вольный лесной певец отдавал последний долг своему старшему собрату-певцу — человеку. Это была самая лучшая надгробная песнь. И это тогда же всех поразило. Об этом многие говорят и сейчас.

Литературное наследство покойного передано специальной комиссии, избранной Веер. Союзом Писателей. Сочинения его предполагается издать в двух томах, а доход с издания употребить на постройку надгробного памятника. Сейчас на могиле стоит крест. Покойного отпели в одной из церквей Москвы, т.к. он выражал незадолго до смерти в этом смысле свое желание.

Вот все. Думается, последним заветом покойного всем нам было: не отчаиваться и жить, несмотря ни на что, чтоб войти в Лету этой жизнью оправданным.

С глубоким уважением Пимен Карпов.


P.S. Личное небольшое имущество покойного передано Союзу Писателей на его усмотрение.

Смерть поэта Александра Ширяевца была первой в ряду литераторов, близких Есенину. И, может быть, самой загадочной: таинственный волжский корень, таинственная незнакомка в вуали, знак вопроса над историей болезни... И все-таки в чем же причина гибели тридцатисемилетнего богатыря? Что это — следствие тяжкой болезни? Самоубийство? Или...

Пока на этот вопрос однозначного ответа нет.

Бесспорно одно — духовное здоровье Ширяевца, непоколебимая твердость его убеждений, вера в грядущее возрождение Руси и, конечно же, исключительное жизнелюбие. Почти все песни поэта излучают мощный заряд энергии, свет доброты и жар его щедрого сердца. Недаром он так любил восклицательный знак!

Статьи о литературе

2015-05-18
Юношеские стихи Блока — безликие, тусклые, зачастую банальные — мало чем примечательны. Его представления о поэзии еще не сложились. В нем лишь зарождалось все то, чему предстояло стать его поэзией, зачатки будущих идей и форм бродили, притягивались, отталкивались, не находя себе места.
2015-06-14
Вселенское братство! Вечный мир! Отмена денег! Равенство, труд. Прекрасный, удивительный Интернационал! Весь мир — ваша Отчизна. Отныне нет никакой собственности. Если у тебя два плаща, один у тебя отнимут и отдадут неимущему. Тебе оставят одну пару обуви, и если тебе нужен коробок спичек, «Центрспички» его выдадут.
2015-07-21
Под пером Бунина восторг обладания, близость являются отправной точкой для раскрытия сложной гаммы чувств и отношений между людьми. Недолгое счастье, рожденное сближением, не тонет в реке забвения. Человек проносит воспоминания через всю жизнь потому, что считанные дни счастья были высочайшим взлетом в его жизни, открыли ему в огромном канале чувств не изведанное ранее прекрасное и доброе.