Новые данные о болезни и смерти Александра Ширяевца

2015-07-06
Есенин, Сергей Александрович

По свидетельству современников, ранняя и неожиданная смерть Александра Ширяевда была в судьбе Есенина первой и, может быть, единственной невосполнимой потерей. «В ту страну, где тишь и благодать», ушел, не попрощавшись, не просто необходимый собеседник, верный соратник по литературной работе. Ушел человек из разряда тех, чье существование для его окружения естественно, как вдох и выдох, и чье отсутствие на празднике жизни делает его, этот праздник, неполноценным.

После выхода последней прижизненной книги стихов Ширяевца в начале 1924 года о нем заговорили, как о новом поэте, овонкий песенный распев и широкая былинная удаль его поэзии обнаружили в авторе избыток здоровой русской стихии, не вписывавшейся в рамки современных течений и школ. Хорошо знавший Ширяевда критик В.Львов-Рогачевский в предисловии к посмертной книге поэта писал: «Молчаливый, сосредоточенный, «русоволос, скуласт, медведя тяжелей , он вошел в литературную среду, совершенно чуждый огеме... Вошел без позы, без фразы, с величайшей серьезностью готовясь к писательскому подвигу... Есенинский кружок его не привлекал, и он редко, урывками виделся с Есениным, которого трепали буйные вихри... Новые писатели его разочаровали. Он мечтал «услышать вещие речи», увидеть пророков, а встречал людей, продающих не только рукописи, но и вдохновение».

Уроженец Жигулей, впитавший дух разинской вольницы, Ширяевец много лет прожил в Средней Азии и немалую дань золотым стихом заплатил бирюзовому краю. Есенин упорно звал поэта в Россию, в Москву, мечтая собрать надежную поэтическую дружину. Но меркантильный дух столицы и ее богемный шум оглушили и разочаровали Ширяевца:

Не мил мне писк столичных шустрых птиц,
В нем солнца нет, в нем — дым больной угара.
О, дохленькие гении столиц...
Иду на вы с запевом Кудеяра.

Львов-Рогачевский вспоминал: «В 1924 г. в самый разгар творческой работы поэт, «в песнях соловей», неожиданно для нас тяжело заболел, был перевезен в больницу и там, на больничной койке, умер от менингита. Это было 15 мая, ранней весной, когда все кругом цвело и зеленело...»

Долго песня моя запевалась,
А запелась — отпелась весна!
— Сколько верст до могилы осталось?
Подросла ли для гроба сосна?..

Наверное, перечитывая эти вещие, написанные незадолго до смерти строки, Есенин, вошедший в комиссию по литературному наследию Ширяевца, глотал тяжелые слезы. В садах, пронизанных тугой майской синью, белой пеной закипали яблони, захлебывались наперебой песнями соловьи, легкими стругами шли и шли по небу облака, а в ушах далеким отголоском звучал голос поглощенного пространством друга:

Примерещилась смертынька мне:
— Твой черед!
Собирайся-ка, милый, брось песни свои!»
— Обожди, когда яблонный цвет упадет,
А в нарядных кустах допоют соловьи!..

Смерть не стала дожидаться... И сонм «уходящих понемногу» дорогих людей напоминал о быстротечности жизни, заставляя острее воспринимать неповторимость уплывающего облаком бытия. Не тогда ли возникла строчка, вылившаяся в своего рода гимн продолжающейся жизни: «Может быть, и скоро мне в дорогу...»? Кто знает...

Вообще, об этих горчайших для Есенина днях, об его отношении к памяти А.Ширяевца оставлено немало свидетельств: достаточно обратиться к воспоминаниям С.М.Городецкого, В.Кириллова, И.Старцева, В.Вольпина, П.Дружинина, Евг. Сокола и других современников поэта. Наиболее подробно и ярко воспоминание В.Львова-Рогачевского:

«Никогда не забуду 17 мая, когда«мы, писатели, хоронили его... Есенин, Клычков, Орешин, которых смерть Ширяевца

буквально потрясла, приняли на себя все заботы о своем друге и брате... В одиннадцать часов утра привезли они из больницы гроб, такой тесный для этого «детины» с могучими плечами... Гроб поставили в саду, против дома Герцена, под березками с молодыми, клейкими, пахучими светло-зелеными листочками.

Тут были Сергей Городецкий, Свирский, Герасимов Кириллов, Потапенко, Ляшко, Ю.Соболев, Яковлев, Никандров Белоусов, Ютанов, Пришвин, Орешин, Клычков, Есенин, II.Карпов, Шепеленко и другие... Не хотелось говорить речей... перед гробом этого человека, чуждого фразы, всегда относившегося целомудренно-стыдливо к слову... И мы молчали... От березок струился тонкий запах ладана...

В это время подошел ко мне поэт Горшков с четырнадцатым номером «Красной Нивы» в руках (от 6 апреля). В этом номере был напечатан портрет Ширяевца с печальными глазами, которые заставляли вспомнить его слова: « Но отчего у всех грустны глаза»...

Посмотрите, сказал мне Горшков,— ведь он знал о смерти... Он прощался с нами...

Я прочел стихи Ширяевца, и мне захотелось, чтобы этот голос с того берега» услышали все.

Товарищи... Александр Васильевич Ширяевец говорит нам из гроба свое прощальное слово!

Все подошли ближе к гробу.

Уйди, тоска, не мучай,
Гляди: стою в гробу...

Я прочел это стихотворение, полное пророческой тоски и сознания мучительного одиночества, и захотелось напомнить глаза и лицо вещего поэта, которое смотрит на нас из каждой песни его...

И вспомнил я поэта, влюбленного в жизньсказку, в жизнь-легенду, в солнечную мечту, в мечту яркую, весенюю, в соловьиные песни и яблонный цвет. И вспомнил я солнечные весенние песни поэта, который готов был вцепиться звериными зубами» «в жизнь» и «в солнце и в траву»...

На Ваганьковском кладбище поставили его гроб на краю могилы... Заговорил горячо, волнуясь и плача, Орешин, потом с прощальным словом обратились к ушедшему Клычков, Есенин, Годецкий. Надрывной тоской звучало горячее слово Есенина... Это было подлинное «надгробное рыдание».

Кто-то вмешался со своей речью о тракторах, о «проклятых мужицких лаптях», которые отжили свой век...

Не сметь проклинать мужика! — закричал Орешин.

И вот над безмолвствующим Ширяевцем загорелся горячий спор, и, казалось, к нему прислушивается молчаливый, сосредоточенный Александр Васильевич.

И вдруг неожиданно для всех на березке, над самой могилой, запел соловей. Да как запел!.. Все стихли...

— Товарищи! — невольно вырвалось у меня.— После выступления этого последнего оратора, пропевшего над волжским соловьем, нам говорить нечего... Разойдемся... А соловья мы никогда не забудем...

И мы разошлись. А вечером в доме Герцена состоялись поминки...

Пили... пели любимые песни Ширяевца: «Во субботу день ненастный» (поэт умер в субботу). Много говорили. Говорил Андрей Соболь, много читал стихов Сергей Есенин, читал с необыкновенным подъемом, но в голосе его слышались хриплые ноты и в лице была смертельная усталость... Он читал «Письмо к матери», свои последние песни...

Над ранней могилой Ширяевца друзья его — Орешин, Клычков и Есенин поставили крест с надписью:

«А.В.Ширяевец-Абрамов. Родился в 1887 г.— умер в 1924 г.»

В июле 1924 года в 4-й книжке журнала «Красная Новь» появилась подборка новых стихотворений С.Есенина, и среди них «Памяти Ширяевца» («Мы теперь уходим понемногу...») Боль утраты стихала, но не стихало чувство обиды на несправедливую судьбу, отнявшую друга. Кроме того, после похорон по Москве поползли слухи о том, что поэт умер не своей смертью.

«Есенин не верил, что Ширяевец умер от нарыва в мозгу. Он уверял, что Ширяевец отравился каким-то волжским корнем, от которого бывает такая смерть»,— писал в своих воспоминаниях С.М.Городецкий.

Недавно нам стал известен еще один документ, хранящийся в частном собрании. Он интересен прежде всего тем, что написан участником событий по горячим следам. Автор его — популярный в 20-е годы поэт и прозаик Пимен Карпов, входивший в число литераторов так называемого есенинского круга. Документ этот, публикующийся впервые,— частное письмо, на четырех страницах, чернилами, адресованное в Ташкент близкому другу покойного поэта — М.П.Новиковой-Костеловой:


Москва 11 июля 1924

Милостивая Государыня!

Смерть А.В.Ширяевца поразила своей жестокостью и неожиданностью не только Вас, но и веек, знавших его. Здесь, в Москве, у него был обширный круг знакомых среди писателей, художников, артистов, было несколько близких друзей, которые, может быть, и недостаточно чутко относились к покойному при жизни, но теперь, после его смерти, одинаково горестно оплакивают безвременную утрату его и как благороднейшего, с кристальной душой человека, и как редкого талантливого поэта-баяна.

Я лично жил с покойным в одном доме Герцена, даже в одной комнате. Все время, от лета 1923 г. до начала 1924 г., мы вместе читали, работали, каждый в своей сфере, обсуждали планы на будущее, и, можно сказать без преувеличения, радовались одними радостями и печалились одними печалями. И никогда я не слышал в речах его слова отчаяния или упадка сил. Наоборот, он очень был бодр, много работал, трунил даже надо мной, как «пессимистом». Немного роптал он на современные условия, не позволявшие писателям жить и работать так, как подобает, но это — ропот всех современных людей, причастных к творчеству.

Зарабатывал он сравнительно прилично, особой материальной нужды не испытывал, даже помогал иногда займами близким (и лично мне). Все время он твердил о женитьбе, как бы вскользь упоминая, что у него в Ташкенте осталась невеста, с которой он был помолвлен три года назад, но которая его, вероятно, забыла. Впрочем, долю вины в этой забывчивости он принимал на себя, говоря, что по беспечности и за недостатком времени не мог невесте часто писать. Все же, у него горела какая-то надежда, и он был весел.

Перелом, мне думается, наступил после поездки его в Ташкент — в начале января э.г. Ехал он туда жизнерадостный, полный надежд на личное счастье, а вернулся опечаленным и как бы примолкшим. На мои вопросы отвечал коротко: «А невеста-то отшила меня». Ни имени ее, ни того, кто она — он не сказал. Он весь отдался работе.

6 мая э.г. он заболел легко малярией. Приглашенный врач ограничился общими советами. Я в это время сам был болен и должен был ехать в санаторий. Александр Васильевич попросил меня отложить мой уход в санаторий и побыть с ним. Я остался. 10 числа в болезни А.В. наступило резкое ухудшение и я, посоветовавшись с врачом и с самим А.В., должен был отвезти его в больницу. Все же Александр Васильевич в это время надеялся на быстрое выздоровление и собирался, как он говорил, повалявшись с неделю в больнице, ехать потом на Волгу, а оттуда, может быть, в Ташкент, чтобы к сентябрю вернуться в Москву. Покойный в состоянии был не только рассуждать, с легкой, правда, иронией, но и ходить. Так он сам входил в пролетку извощика, сам сходил, сам расплачивался. Простившись со мною в больнице, покойный посоветовал мне ехать в санаторий, что я и сделал. Как вдруг, 15 мая вечером я по телефону слышу от Есенина, что Александра Васильевича не стало.

Потеря его лично для меня равносильна потере отца, матери, брата. Тут слова излишни. Из расспросов больных и сиделок можно было узнать, что покойный тяготился отсутствием близких, часто бредил. 15 мая в день смерти, его посетила какая-то девушка в вуали и он навстречу ей, встав с кровати, прошел несколько шагов. Та успокоила его и, побеседовав, ушла. Спустя несколько минут в болезни наступил, очевидно, кризис и Ширяевец скончался. Это было в 4 ч. 10 мин. пополудни. Смерть была мгновенной.

В истории болезни говорится, что роковой исход произошел от менингита (кровоизлияние в мозгу на почве малярии). Все же, там стоит огромный знак вопроса. Подлинная причина смерти не уяснена.

Похороны были торжественные. Литературная Москва (Союз писателей, Союз поэтов, Литерат. звено и т.д. Особенно группа, близкая по духу покойному — Есенин, Клычков, Орешин и др.),— все пришли отдать последний долг. Гроб был засыпан живыми цветами. В надгробных речах недостатка не было, но увы, оценка Ширяевца, как человека и, главное, как поэта-песнопевца была несколько запоздалой. Похоронен покойный на Ваганьковском кладбище, рядом с могилой писателя А.С.Неверова, в 3 ч. дня 16 мая.

Не могу не сказать об одном трогательном явлении в этот момент незабываемый: когда окончились речи и гроб опустили в могилу, над нею, тут же, на ветке березы, спускавшейся к могиле, громко запел соловей. В полдень, в присутствии большой толпы народа, на виду у всех,— вольный лесной певец отдавал последний долг своему старшему собрату-певцу — человеку. Это была самая лучшая надгробная песнь. И это тогда же всех поразило. Об этом многие говорят и сейчас.

Литературное наследство покойного передано специальной комиссии, избранной Веер. Союзом Писателей. Сочинения его предполагается издать в двух томах, а доход с издания употребить на постройку надгробного памятника. Сейчас на могиле стоит крест. Покойного отпели в одной из церквей Москвы, т.к. он выражал незадолго до смерти в этом смысле свое желание.

Вот все. Думается, последним заветом покойного всем нам было: не отчаиваться и жить, несмотря ни на что, чтоб войти в Лету этой жизнью оправданным.

С глубоким уважением Пимен Карпов.


P.S. Личное небольшое имущество покойного передано Союзу Писателей на его усмотрение.

Смерть поэта Александра Ширяевца была первой в ряду литераторов, близких Есенину. И, может быть, самой загадочной: таинственный волжский корень, таинственная незнакомка в вуали, знак вопроса над историей болезни... И все-таки в чем же причина гибели тридцатисемилетнего богатыря? Что это — следствие тяжкой болезни? Самоубийство? Или...

Пока на этот вопрос однозначного ответа нет.

Бесспорно одно — духовное здоровье Ширяевца, непоколебимая твердость его убеждений, вера в грядущее возрождение Руси и, конечно же, исключительное жизнелюбие. Почти все песни поэта излучают мощный заряд энергии, свет доброты и жар его щедрого сердца. Недаром он так любил восклицательный знак!

Статьи о литературе

2015-04-07
Почему же только месяц, когда я прожил в Ташкенте не менее трех лет? Да потому, что для меня тот месяц был особенным. Сорок три года спустя возникла непростая задача вспомнить далекие дни, когда люди не по своей воле покидали родные места: шла война! С большой неохотой переместился я в Ташкент из Москвы, Анна Ахматова — из блокадного Ленинграда. Так уж получилось: и она, и я — коренные петербуржцы, а познакомились за много тысяч километров от родного города. И произошло это совсем не в первые месяцы после приезда.
2015-07-15
Осенью 1912 года Иван Алексеевич Бунин сказал корреспонденту «Московской газеты»: «...мною задумана и даже начата одна повесть, где темой служит любовь, страсть. Проблема любви до сих пор в моих произведениях не разрабатывалась. И я чувствую настоятельную необходимость написать об этом».
2015-07-15
В России осталось много всяких писем ко мне. Если эти письма сохранились, то уничтожьте их все, не читая,— кроме писем ко мне более или менее известных писателей, редакторов, общественных деятелей и так далее (если эти письма более или менее интересны).