Творчество Есенина и Крестьянская свадьба

2015-07-06
Есенин, Сергей Александрович

О фольклоризме в стихах Есенина исследователи его творчества стали писать еще при жизни поэта. Со временем определили три народно-поэтических струи, питавших лирику и прозу рязанского «златоцвета».

Первая брала начало в домашней обстановке, в которой бабушка и нянька-приживальщица рассказывали сказки, «слепцы, странствующие по селам, пели духовные стихи о прекрасном рае, о Лазаре, о Миколе и о женихе, светлом госте из града неведомого», дедушка исполнял песни «старые... тягучие, заунывные», а на улице звучали «частушки», «прибаски» и «страданья». Все это отразилось не только в использовании Есениным фольклорной образности в собственном творчестве, сказалось в названиях первого сборника «Радуница» и его раздела «Маковые побаски» (1916 г.), но и привело к собирательской деятельности: «Тут у меня очень много записано сказок и песен», к стремлению подготовить в 1915 г. сборник «Рязанские побаски, канавушки и страдания» (не издан).

Вторая струя шла от сознательного изучения фольклорноэтнографических трудов ученых: например, «Поэтических воззрений славян на природу» Афанасьева, которые Есенин «в голоднейшие годы искал и купил за 5 пудов муки»,— и привела к созданию «Ключей Марии» (1918 г).

Третья исходила из литературного окружения Есенина: Ремизова, создавшего цикл стилизованных под библейские притчи и апокрифы «отреченных повестей» и организовавшего вместе с Городецким литературное общество «Краса» (1915 г.); «вытегорского подвижника» и «календарного святителя» Николая Клюева с его «Избяными песнями»; Сергея Клычкова, народностью речи обязанного «лесной бабке Авдотье, речистой матке Фекле Алексеевне и нередко мудрому в своих косноязычных построениях отцу..., а больше всего нашему полю за околицей и Чертухинскому лесу...»; Александра Ширяевца, вопрошавшего: «...а без сказки какое житье на свете?..».

Эти три струи легко и естественно вливались в мощный поток изучения народной жизни: помимо всего прочего, в Москве в 1925 г. издана книга «милого Евдокимыча» — «Русская игрушка» Евдокимова, а на родной Есенину земле с 1923 г. деятельность Общества исследователей Рязанского края, рассылавшего анкеты по сбору произведений устного народного творчества грамотным сельским жителям и организовавшего фольклорную бригаду, была столь успешна, что под редакцией Мансурова появилось «Описание рукописей этнологического архива», в котором 5 выпусков уделено фольклору.

Наша задача — рассмотреть вопрос об отношении Есенина к свадебной поэзии и обряду. Ему, проведшему детские и юношеские годы в селе Константинове (1895—1911) и неоднократно заезжавшему туда позже, учившемуся во второклассной учительской школе в Спас-Клепиках, конечно же, доводилось видеть, как игрались крестьянские свадьбы. Этому способствовал и дед: «С его стороны устраивались вечные невенчанные свадьбы»,— но характерный для Рязанской губернии обряд можно попытаться воссоздать, извлекая его по крупицам из повести «Яр», стихотворений и поэм.

Повесть «Яр» считается первым из дошедших до нас прозаических произведений Есенина. Она появилась летом 1915 г., когда по возвращении из Москвы Сергей Александрович Есенин вновь погрузился в крестьянскую жизнь в селе Константиново и записал там множество сказок и песен. По мнению современного литературоведа Куняева, повесть «обладает некоей мистической силой», притягивающей и одновременно измучившей героев. Истоки этой «мистической силы» отчасти заключены в рязанском — особенно свадебном — фольклоре, пронизывающем повесть.

Ее композиция основана на двух ведущих линиях. Одна из них образована четырехкратным вариативным упоминанием волков, другая — тоже четырежды различно преподнесенным описанием сватовства разных лиц. Каждый эпизод этих двух линий подан в реалистическом или символическом плане, иногда — одновременно в двух. При переплетении обеих линий возникает сложный метафорический смысл, постичь который можно, только зная сущность исходного материала — народных поверий и обычаев, связанных со свадьбой и ее поэзией.

Повесть начинается с появления волков на яру, двух из которых — вожака и веснянку-волчиху — одним выстрелом убивает охотник Филипп. Вроде бы обычный охотничий эпизод словно предрекает зловещий конец: из того же филиппова ружья Ваньчок стреляет в К.Карева, подумавшего в предсмертный миг, что это Филипп зовет его на охоту напоследок. И фраза Ваньчка «Никакой свадьбы не будет» в конце повести теряет свою вторую часть, объясняющую зависимость свадьбы — народного обряда — от наличия приданого, и получает иной, трагический смысл: свадьба как соединение двух человек в единую семью не состоится, потому что невеста Лимпиада отравилась. Так вроде бы не связанное с концом повести ее начало — убийство пары волков, как эхом, откликнулось гибелью двух людей. А ведь фраза Ваньчка была сказана в ответ на шутку Филиппа: «Волки пришли на свадьбу» . Хотя Филипп и пояснил затем шутку реальным обстоятельством: «Волки, говорю, на яру»,— эти слова не зачеркивают возможность мифологической трактовки образа волка как зооморфной ипостаси волкодлака. Есенин мог слышать от верящей в демонические существа матери или от односельчан былички об оборачивании колдунами участников свадьбы в волков. Он наверняка читал у Афанасьева о белорусской свадьбе, на которой «вдруг нежданно-негаданно среди шумного веселья жених и все прочие мужчины были превращены чародеем в волков...»?

Все упоминания о волках так или иначе связаны с Каревым. Он появляется впервые на яру во время охоты Филиппа на волков. Далее, сквозь сказочную стилистику слов Анны: «...видно, серые волки его разорвали»,— проглядывает реалистический план: под Иваном-царевичем она подразумевает опять же Карева. В сказках герою не уготована судьба утонуть в полынье, как сообщало письмо о Кареве, поэтому Анна могла в стилизованной под сказочную речи прибегнуть к синонимичному иносказанию, тем более что перед родителями Костя обставил свой уход из дому как привычные сборы на охоту. И наконец, именно Кареву Ваньчок сообщает о помещике, что «он сам семь волков съел». Эта поговорка гораздо выразительнее аналогичной «Он в этом деле собаку съел» и сильнее характеризует барина в переносном смысле как знающего человека и, возможно, в прямом — как умелого охотника. Соотнесение имени Кости Карева с упоминаниями о волках мотивировано его охотничьей стезей. Волки, пришедшие на свадьбу, разорвавшие Ивана-царевича и съеденные помещиком, похоже, являются тотемными животными.

Однако волки у Есенина сулят гибель людям. Даже барин, «съевший» счастливое число волков — 7, погибает от брошенного в него в овраге булыжника деда Иена, не говоря уж об Иване-царевиче, которому в волшебных сказках волк обычно служит. Уже в самом начале повести появление волков создает ощущение смерти: «ватага почуяла добычу», «слабый вой и тихий панихидный переклик», «зловеще сверкнули огоньки» и «слышался морочный ушук».

Вторая композиционная линия тоже содействует нагнетанию трагического настроя: четыре показанные Есениным сватовства оказываются несчастливыми. Долго сватавшийся к Лимпиаде Ваньчок так и не сыграл с ней свадьбу, а волки уже пришли на нее. Умирающий Аксютка сознается, что он выдумал сватовство к внучке старушки-богомолки. Завершившееся свадьбой сватовство Карева к Анне привело обоих к смерти-возмездию за незаконно нажитых детей. Вроде бы счастливое сватовство Степана к черноглазой Писаревой дочери стало возможным в результате ухода от любимой Анны, что послужило одной из причин ее самоубийства.

На свадьбе у Карева неприятные, но вполне возможные на Покров природные явления — «Свадьба вышла в дождливую погоду; по селу, как кулага, сопела грязь и голубели лужи»,— стали предзнаменованием будущих слез: «...Анна, рыдая, закопала судорожно вздрагивающие губы в подушку», «из глаз ее капали слезы», «брызгавшие слезы». Сохранилось свидетельство, что в не столь уж отдаленном от Константинова и Спас-Клепиков селе Рыкова венчали именно на Покров, одновременно бывало 20—40 свадеб, а в селе Лопатино Скопинского района в 1929 году было «на Покров 75 свадьбов, в 3 попа венчали». Есенин исходит не из той народной приметы, что «Дождь на молодых — счастье», «Снег и дождь на свадебный поезд — богато жить», а из более подходящей к печальному настроению Кости и Анны: «Коли на улице распута, быть свадьбе беспутной».

Трагический настрой создается и при помощи отбора Есениным типично народных причин для сватовства, но писатель тут же показывает, что именно эти вроде бы нейтральные в понимании крестьян причины приводят к гибели героев. Одной из таких причин могла быть пора брачного возраста и нехватка женских рук в хозяйстве: «Парню [Косте] щелкнул двадцать шестой год, дома не хватало батрачки, да и жена Анисима жаловалась на то, что ей одной скучно и довериться некому». Звучащее в неообственно прямой речи Анисима Карева слово «батрачка» отвечает крестьянскому пониманию ценности женщины именно как работницы. В свадебных плачах невесты и ее Матери при благословении к венцу, в песнях при ожидании поезда, в величальных на пиру встречается мотив перечисления достоинств девушки как трудовых умений и сноровки:

Или я вам была не пособница

...Послом не скорая... не проворная...
В доме не помощница...
В поле не работница?

Я вам была слуга верная, не наемная,
Куды мне скажут — я бегу,
Отколь меня ждется — я приду

Увезли у нас шелковницу... узорницу

Буду ключница чужому батюшке,
А варешница чужой матушке,
А верна слуга своему суженому

Ко всему дому хозяюшку, сберидомчицу.

Осознавание Анной, как и всякой крестьянкой, себя батрачкой могло оправдать ее связь с батраком Степаном. Выражение «загадал женить» используется Есениным в соответствии с распространенным на Рязанщине поверьем: «Загад не бывает богат».

Для показа психологического состояния Карева, не стремящегося к созданию семьи с Анной,— «Не в охоту Косте было жениться, да не захотелось огорчать отца»,— Есенин вводит в текст «Яра» поговорку «Женится — переменится...». Есенин подчеркивает, что семейная жизнь не задалась с самого начала, несмотря на применение необходимых оберегов, например: «Поп слез и, подведя жениха к невесте, сжал их правые руки». В народном понимании с правой стороной связано значение благоприятного, праведного в противовес левой — злой, вредоносной, что Гамкрелидзе и Иванов выводят из физиологических особенностей каждой руки человека.

Другую причину сватовства — богатая родня девушки — Есенин представляет еще более ужасной: «Прослыхал я, что она деньжонки с собой несет, ну и стал присватываться к ней». По словам Аксютки, именно такая причина сватовства привела его к убийству счарушки. Заметим, что глагол «присватываться» имеет адресатом в данном случае не девушку, но старушку — «двохлая такая старушонка». Глагол «присватываться» указывает на неопределенность результата сватовства (из-за грамматических свойств аффиксов «при» и «ыва»), что и позволяет рассказчику Аксютке на этой основе строить весь свой «страшный случай». Действительно, невезение и удача попеременно сопутствовали Аксютке: «Я и так к девке, и этак,— отвиливает, чертовка. Долго бился, половину дороги почти, и все зря»,— но чуть позже: «Подставила мне свои сахарные губы, обвила меня косником каштановым, так и прилипла на шею». Слово «присватываться», помимо прямого значения — предварительного сватовства, впрочем, обычно с отрицательным оттенком: «По селу давненько шушукали, что он, Костя, присватался к вдове-соседке»,— еще имеет добавочный, переносный смысл — «приставать; назойливо входить в доверие, в долю; становиться нежелательным соучастником», который используется автором для словесной автохарактеристики Аксютки. Когда добропорядочные намерения ведут к сватовству, Есенин применяет другие однокорекные слова: «Посвататься, касатка, пришла за племянника», «Он сватал у Филиппа сестру Лимпиаду...».

Подчиняя все свадебные описания общему трагическому настрою повести, Есенин даже из разнообразия свадебных песен выбирает печальную: «Подружки голубушки,— выговаривал, как камышовая дудка, гребешок,— ложитесь спать, а мне, молодешеньке, дружка поджидать». Используемый Есениным вариант неизвестен, но вот аналогичный:

— Девушки, подруженьки, ложитесь спать,
Вам некого ждать,
А мне, горькой раскукушечке,
Всю ноченьку не спать,
Кроватку убирать.
Убрамши кроватку,
Дружка Ванюшку ожидать.

Пока что все рассмотренные художественные образы и элементы композиции, связанные с рязанской свадебной традицией, переосмыслены Есениным для создания особого трагического психологического настроя — «мистической силы» любви и смерти на родной земле. Но в повести существуют и описания сватовства и поездки к венцу, интересные в фольклорно-этнографическом плане.

На Рязанщине бытовал ритуал заграждения дороги свадебному поезду с требованием «околишной». У Есенина мужики перед церковью преградили путь поезду Карева. Сваха, обращаясь к ним, в своей поговорке образно уподобляет мужиков гусям: «Сваха вынесла четверть с водкой и, наливая бражки стакан приговаривала: — Пей, гусь, да пути не мочи». Образ гуся в славянском мифологическом фольклоре связан с преградой. В сказке «Гуси-лебеди» эти птицы Утаскивают братца к Бабе-Яге, а в «Ивашке и ведьме», аоборот, они создают преграду для нее по просьбе паренька,  унося его на своих спинах. В любовной песне «У колодезя у нового...» девушка ссылается на птиц как на препятствие для доставания воды, чтобы объяснить свою задержку, не называя истинной причины — свидания с молодцем:

Эх, налетели гуси-лебеди,
Эх, возмутили воду свежую,
Эх, я стояла, дожидалася,
Когда вода устоялася.

В свадебной песне «Соколок был, соколушек... сокол должен расшибить «стадо гусиное, А второе стадо лебединое», чтобы добраться до лебедушки.

Теперь рассмотрим ритуальные моменты сватовства. Если парень выбирал сначала сам невесту, а уже потом засылал сватов, то он должен был выкупить ее у общины отголосок родового права: «— Невесту, что ль, выглядываешь? спросил гармонист.— Так ты, брат, видно, сам знаешь... у нас положение водится... четверть водки поставь».

Статьи о литературе

2015-07-15
В 1895 году Бунин впервые попал в Петербург. Познакомился там сначала с публицистами-народниками: Михайловским и Кривенко, а вскоре с писателями — Чеховым, Эртелем, поэтами Бальмонтом, Брюсовым. Издательница Попова выпустила в свет первую книжку бунинской прозы «На край света и другие рассказы» (1897).
2015-06-04
Всего двадцать лет прошло с того времени, как Александр Блок написал первые стихи, составившие цикл Ante Lucem, до поэмы «Двенадцать», венчающей его творческий путь. Но какие шедевры создал за эти два десятилетия великий поэт. Теперь мы можем проследить путь Блока, изучая его биографию, историю отдельных стихотворений, перелистывая страницы старых газет и журналов, читая воспоминания современников. И постепенно раскрывается перед нами прекрасная и загадочная душа одного из проникновеннейших певцов России.
2015-07-15
В 1921 году Бунин записал: Печаль пространства, времени, формы преследует меня всю жизнь. И всю жизнь, сознательно и бессознательно, то и дело преодолеваю их. Но на радость ли? И да — и нет. Я жажду и живу не только своим настоящим, но и своей прошлой жизнью и тысячами чужих жизней, современный мне, и прошлым всей истории всего человечества со всеми странами его. Я непрестанно жажду приобретать чужое и претворять его в себе.