О Рассказах Ивана Бунина

2015-07-21
Бунин, Иван Алексеевич

Не только в повести «Митина любовь», но и в других произведениях лирико-драматического настроя Бунин очень скупо, буквально в двух-трех строчках, позволяет своему герою «собеседовать» с самим собой.

Кроме прямо выраженных мыслей Мити о самоубийстве можно сослаться на прием косвенного выражения (с помощью автора) переживаний главного персонажа: «И всякий раз, как он открывал глаза и взглядывал на луну, он тотчас же мысленно произносил, как одержимый: «Катя!» — и с таким восторгом, с такой болью, что ему самому становилось дико: чем, в самом деле, могла напомнить ему Катю луна, а ведь напомнила же, напомнила чем-то и, что всего удивительнее, даже чем-то зрительным!». Бунин всегда сдержан в выражении голоса сердца своего героя. Он очень редко использует внутренний монолог, предпочитая, например, ограничиться простым сообщением, что Митя, не спавший всю ночь, прошел «через множество самых разнородных мыслей и чувств».

В раскрытии любви писатель отказывается от изображения чувств, проникнутых возвышенным ощущением жизни, отказывается от сложных переживаний, от высокого накала страстей, от лирической, благородной нежности, рождаемой неразделенной любовью, от всего того, что может быть выражено именно во внутреннем монологе героя. У Бунина детально рассказывается о жизни и психологическом состоянии героя от третьего лица или же от первого в сугубо лирических и автобиографических произведениях. Внутренних монологов у Бунина очень немного, особенно если принять во внимание, что субъективная струя в его творчестве достаточно сильна и в наиболее художественно зрелых произведениях и что он в позднем периоде возвращался к автобиографическому жанру.

Думается, что малое использование Буниным внутреннего монолога при всей психологичности его произведений имеет принципиальное значение. Причина этого в своеобразном отношении Бунина к своим героям. Это своеобразие особенно подчеркивается сопоставлением его героев с героями классической литературы.

Горький называл людьми «средних качеств» Чацкого, Печорина, Обломова, Нехлюдова, Раскольникова, а также героев западной литературы девятнадцатого века Обермана, Адольфа, Жюльена Сореля, Грелу. Он отмечал, что внешне и внутренне они в чем-то непохожи друг на друга, но все же «дети одной матери», типичное порождение века, классовых отношений, вырабатывающих «социальную слепоту и глухоту», «пристрастие к бесплодным размышлениям в условиях полного безделья».

Пролетарский писатель очень сурово оценивал «лишних» людей именно потому, что они неспособны к действию, борьбе за народное счастье. Но следует признать, что в чем-то Горький был к ним излишне суров. Ведь сам он утверждал, что особый интерес многих писателей девятнадцатого века к герою «средних качеств» объясняется «тем, что сами литераторы, несмотря на их исключительную талантливость, а в некоторых случаях даже гениальность, были социальнокровно и духовно-родственны герою, излюбленному ими».

Конечно, по сравнению с крупными историческими деятелями «лишние люди» могли показаться мелкими. Но можно предположить, что писатели обратили свои взоры на этих людей не только потому, что «духовно и кровно» были их родственниками, но и по другой причине. В столь однообразно разыгрываемой драме буржуазного индивидуализма происходил не только процесс измельчания личности, но и выявлялся протест против существующих правопорядков, выражались симптомы распада буржуазного общества изнутри. А сами эти симптомы, сама трагедия мятущейся личности представляли исключительный интерес для крупного и вдумчивого художника — сына своего класса и своего века.

Быть может, в личностях крупного исторического масштаба, скажем: Наполеона, Мюрата, Дантона, Сен-Симона, Бабефа, Лавуазье, личностях великих полководцев, революционеров, ученых и т. д. социальные сдвиги выражались не более значительно, чем в фигурах «лишних людей», чье появление и измельчание означало развитие неизлечимой болезни, безжалостно выявляющей неотвратимую гибель еще сильного класса.

Иван Бунин мог бы поставить в центре своего творчества «лишнего человека» и таким образом продолжить изображение трагедии индивидуалиста, в чем-то возвышающегося над своим классом, но неспособного на разрыв с ним. Трудно сказать, почему писатель не пошел по этому пути: то ли слишком много и хорошо было сделано до него в этом плане русскими классиками, то ли герои, бессильные и произносящие пламенные речи о свободе, претили ему. Остается верным лишь то, что в выборе героев Бунин пошел по своему трудному и оригинальному пути, который, к сожалению, не мог привести его к обобщениям, в которых бы выразились ведущие идейные тенденции эпохи.

Когда Бунин создавал свои первые рассказы, а потом «Суходол», то его взгляды были прикованы не к личной трагедии дворянина, скорбно ощущающего распад своего класса, мечущегося в поисках выхода, «ставящего свое Я» над драмой собственной среды. Это не значит, естественно, что в образах дворян, созданных писателем, слабо выражены приметы духовного вырождения дворянства; наоборот, создавая фигуры дворян, тоскующих в полуразрушенных усадьбах, Бунин всячески стремился воплотить в их типических чертах историю гибели целого класса. Он не видел возможности для дворянина преодолеть болезнь, поразившую среду, вне которой для него немыслимо было существование. Вероятно, поэтому писателя не привлекала трагедия индивидуализма личности как таковой. Мы говорим именно о социальной драме личности, ибо личность становилась притягательной для Бунина, когда он искал в тайниках души человеческой ответы на вечные вопросы любви и смерти.

Тут следует сделать некоторые оговорки. «Лишний» человек появлялся время от времени в произведениях Бунина эмигрантского периода. Но опять-таки не в качестве одинокого индивидуалиста, считающего себя личностью исключительной, ищущего путь наверх или же пытающегося приобщиться к борьбе, которая где-то ведется вдали от него. Такие «лишние» люди у Бунина — представители определенной прослойки русской эмиграции, не сумевшие найти место на чужбине и остро ощущающие отрыв от родной почвы. Они, конечно, его «родственники», острая тоска по родине, горечь утраты ее жили в нем, талантливом писателе, певце земли русской.

Есть, однако, существенная разница в отношении к своим героям Тургенева, Толстого, Чехова и Бунина. Это отношение обусловлено не какими-то особыми качествами интеллекта и прозорливости Бунина, а теми настроениями, которые все сильнее овладевали наиболее чуткими и способными представителями еще господствующего класса в период начинающегося развала эксплуататорского режима.

У Бунина нет той бережной нежности к собственным героям, которая нередко вдохновляла его предшественников — великих представителей критического реализма. Бунин не отказывается от «родства» со многими, и не только лирическими, героями своих произведений, но его любовь к ним более сурова. Он как бы «выносит сор из избы», без стеснения показывает то измельчание натур, которое его предшественники прикрывали все же воспитанностью чувств, интеллигентностью, внешним благородством, утонченностью мысли.

Из каких бы побуждений ни исходил писатель, раскрытие психологии, «движения» души героя посредством внутреннего монолога всегда укрупняет создаваемые им образы, будь то образы положительные или отрицательные. Мы говорим не только о художественном укрупнении, но и о придании фигуре героя особой значительности, весомости, ибо во внутреннем монологе выявляется обычно сложность переживаний, столкновение сильных, противоборствующих чувств и страстей. Одним словом, внутренний монолог уже по своему назначению, по особой художественной выразительности, в нем заключенной, способствует созданию крупных по своему содержанию, сильно высеченных фигур.

Этим, однако, не ограничиваются возможности внутреннего монолога. Пользуясь им в ином, минорном ключе, можно лепить задумчивые, проникнутые лирическими настроениями фигуры одиноких мечтателей. Но и здесь внутренний монолог придает немалое значение каждому оттенку мысли героя, каждому легчайшему раздражению, импульсу, проникающему из внешнего мира. Лирический герой, «беседуя» с самим собой, раскрывается до самых глубоких, потаенных уголков души своей. А поэтому внутренний монолог требует необычайно точного и верного изображения человека, совершенного соотношения между художественным портретом и анализом «движения» души.

Такое совершенство в высшей мере присуще героям произведений Льва Николаевича Толстого. Великий писатель пользуется внутренним монологом только тогда, когда в душе его героев разыгрывается тяжелая драма, когда они попадают в трудное положение, вызванное внешними событиями. В душе героя происходит своеобразная полемика, как бы собеседуют, спорят два человека, звучат два голоса, высказывающие различные соображения.

Иногда подобный внутренний монолог, переходящий в диалог, долго подготавливается предшествующим повествованием. Он разворачивается после тщательного внешнего описания героев, их жизни, характера, отношений, их связывающих. Он что-то завершает в этих отношениях и вместе с тем бросает свет на то, что должно произойти в этих отношениях в дальнейшем.

В романе «Война и мир» большой внутренний монолог Пьера Безухова введен после того, как произошло немало событий, после того, как читатель уже превосходно ознакомлен с самим Безуховым и его женой Элен. Вот как строится этот монолог:

«Но она глупа, я сам говорил, что она глупа,— думал он,— что-то гадкое есть в том чувстве, которое она возбудила во мне, что-то запрещенное. Мне говорили, что ее брат Анатоль был влюблен в нее, и она влюблена в него, что была целая история и что от этого услали Анатоля. Брат ее — Ипполит... Отец ее — князь Василий... Это нехорошо»,— думал он; и в то время, как он рассуждал так (еще рассуждения эти оставались незаконченными), он заставал себя улыбающимся и сознавал, что другой ряд рассуждений всплывал из-за первых, что он в одно и то же время думал о ее ничтожестве и мечтал о том, как она будет его женой, как она может полюбить его, как она может быть совсем другою и как все то, что он об ней думал и слышал, может быть неправдою. И он опять видел ее не какою-то дочерью князя Василья, а видел все ее тело, только прикрытое серым платьем. «Но нет, отчего же прежде не приходила мне в голову эта мысль?» И опять он говорил себе, что это невозможно, что что-то гадкое, противоестественное, как ему казалось, нечестное было бы в этом браке. Он вспоминал ее прежние слова, взгляды, и слова и взгляды тех, кто их видал вместе. Он вспоминал слова и взгляды Анны Павловны, когда она говорила ему о доме, вспомнил тысячи таких намеков со стороны князя Василья и других, и на него нашел ужас, не связал ли он себя чем-нибудь в исполнении такого дела, которое, очевидно, нехорошо и которое он не должен делать. Но в то же время, как он сам себе выражал это решение, с другой стороны души всплывал ее образ со всею своею женственною красотою»

Казалось бы, предмет размышлений Пьера Безухова не столь уж важен в общем идейном строе романа, ведь речь идет о том, жениться ему иль нет на красавице Элен. А в самом деле этот внутренний спор с самим собой имеет важнейшее идейное значение.

Художественно введение внутреннего монолога оправдано тем, что он относится к очень интимным, сугубо личным делам Пьера Безухова. Но таково лишь внешнее звучание монолога, а глубокая, внутренняя сущность совсем в ином. В нем отражен с огромным мастерством конфликт между двумя слоями русской аристократии в период, предшествующий вторжению орд Наполеона. Одна из этих прослоек состоит из ничтожных, корыстных, тупых царедворцев, не способных на патриотический порыв, жеманных и порочных и в трудную для России минуту ощущающих себя не русскими, а той «избранной» кастой, которой французская аристократия ближе, чем русский народ.

Во внутреннем монологе Пьера Безухова упоминаются князья Курагины — отец и сын. В образах князя Василия, его дочери Элен, его сына Анатоля Лев Николаевич Толстой осудил наихудшее, что было в русском дворянстве непосредственно перед и в период нашествия армии «двунадесяти» языков. В нем проявляются также идейная половинчатость, незрелость мысли, неустойчивость в поведении Безухова, человека рыхлого не только внешне, но и по характеру, ищущего нередко смысл жизни там, где его никак уже не найти.

В сущности, Пьер Безухов — незаконнорожденный сын екатерининского вельможи — своего рода белая ворона в аристократических кругах Санкт-Петербурга. Многие его используют в собственных целях, но всюду, за исключением домов Андрея Болконского и московского хлебосола графа Ростова, он — чужой, ибо гораздо порядочнее всей шушеры, копошащейся у трона, пройдох и болтунов из салона фрейлины Анны Павловны.

Мы остановились на том, как великий писатель с помощью внутреннего монолога определял такую взаимосвязь героя и окружающей его среды, в которой выражалась еще не полностью осознанная, но все же отрицательная позиция личности по отношению к жизни и установлениям людей, «родственником» которых он все же является по рождению и богатству. Самый подход к осознанию того, что представляет собой его собственное общество, вызывает в душе Пьера Безухова тот «ужас», который является кульминационным моментом в его внутреннем монологе.

Герои Бунина не испытывают ни презрения Андрея Болконского, ни отвращения Пьера Безухова к той среде, к которой они имеют честь принадлежать. Бунинские герои не возвышаются над собственной средой, ибо они сами являются свидетельством ее дальнейшего измельчания. В силу этого они лишены вполне осознанного чувства социального протеста, хотя писатель превосходно показывает, как социальный протест может исходить из сферы подсознательного, преображаясь в больные, патологические формы. Но для изображения всего этого, лишенного величия духа, высокого накала сильных и здоровых чувств, было бы неоправданным, неуместным использование внутреннего монолога во всех его возможностях.

Статьи о литературе

2015-07-15
Творчество Бунина последнего, эмигрантского периода вызывает противоречивые суждения и оценки. В очень интересной статье «О Бунине» Твардовский делает ряд тонких наблюдений, особенно ценных потому, что в данном случае художник говорит о художнике. Говорит так, как, быть может, не сумеет сказать критик.
2015-06-14
Первые серьезные приступы смертельной болезни появились в 1918 году. Он чувствует боли в спине; когда он таскает дрова, у него болит сердце. Начиная с 1919 года в письмах к близким он жалуется на цингу и фурункулез, потом на одышку, объясняя ее болезнью сердца, но причина не только в его физическом состоянии, она глубже. Он жалуется на глухоту, хотя хорошо слышит; он говорит о другой глухоте, той, что мешает ему слушать прежде никогда не стихавшую музыку: еще в 1918 году она звучала в стихах Блока.
2015-07-06
Первый «краткий очерк жизни и творчества» Приблудного был опубликован А.Скриповым в 1963 г. Близкий товарищ поэта, ведший переписку с ним на протяжении 1929— 1936 гг., Скрипов опубликовал большое число не известных ранее материалов. Его работа, обладающая несомненными достоинствами достоверного свидетельства, очевидно, не утратила своей ценности и в настоящее время, однако на ней в полной мере отразились свойственные отечественному литературоведению 60-х годов взгляды и оценки, подобные следующим...