Иван Бунин. О родине издалека

2015-07-15
Бунин, Иван Алексеевич

Творчество Бунина последнего, эмигрантского периода вызывает противоречивые суждения и оценки. В очень интересной статье «О Бунине» Александр Твардовский делает ряд тонких наблюдений, особенно ценных потому, что в данном случае художник говорит о художнике. Говорит так, как, быть может, не сумеет сказать критик.

И все же некоторые положения статьи Александра Твардовского вызывают возражение. Речь идет о прочно укоренившемся мнении, без особых и необходимых поправок кочующем из одного исследования в другое. А внести некоторые поправки в этот тезис нам представляется особенно необходимым при рассмотрении творчества Бунина в эмигрантский период.

Есть обобщения, к которым приходится подходить с особой осторожностью как в силу их долговременной устойчивости, так и потому, что в их основе лежит верная мысль. Именно такова мысль об оскудении таланта художника, вынужденно оказавшегося вдали от родины.

Вот что пишет по этому вопросу Александр Твардовский в предисловии к собранию сочинений Бунина:

«Эмиграция стала поистине трагическим рубежом в биографии Бунина, порвавшего навсегда с родной русской землей, которой он был, как редко кто, обязан своим прекрасным даром и к которой он, как редко кто, был привязан «любовью до боли сердечной». За этим рубежом произошла не только довременная и неизбежная убыль его творческой силы, но само его литературное имя понесло известный моральный ущерб и подернулось ряской забвения, хотя жил он еще долго и писал много»

Это общее положение. Издавна так принято говорить о талантливых писателях, не понявших и не принявших революцию, хотя лучшие их творения принадлежат России, русскому народу. Но верно ли оно в отношении некоторых из них, и в частности в отношении Ивана Бунина?

Сам же Твардовский ставит далее важнейший вопрос и отвечает на него:

«Был ли этот губительный для художника шаг (разрыв с родиной) в данном случае печальным недоразумением, результатом стечения внешних обстоятельств, просто ошибкой? На этот вопрос приходится ответить отрицательно».

Приходится отрицательно ответить и на такие вопросы: мог ли Бунин плодотворно работать в России после революционного перелома? Действительно ли разлука с родиной оказалась для него губительной?

Крупный художник, он отражал существенные стороны историко-общественного процесса, но привязанностью, чувствами, всей душой своей был обращен к прошлому. Тонкий вкус писателя оскорбляли уродства капиталистического развития в России, ломавшего к тому же близкий его сердцу патриархальный строй дворянско-крестьянской Руси. Неважно, что он превосходно сознавал обреченность этого строя. От этого ему не становился милее «чумазый» в деревне и молодой капиталист в городе.

Напомним, что Короленко отмечал «запоздалую» элегичность ранних произведений Бунина, воскрешение им трагедии разрушающихся усадьб, после того как «успело родиться и умереть» целое поколение дворян. Однако именно эта запоздалая любовь к тому, что уже безвозвратно сходило с исторической сцены, и обусловило во многом жестокую правду «Деревни», затем и «Господина из Сан-Франциско».

Чувствами и мыслями Бунин был нерасторжимо связан не с Россией вообще, а с Россией конца XIX века, а поэтому следует с особой осторожностью применять к нему общие выводы о губительности разрыва писателя с родиной.

Совершенно верно, что написанное Буниным под влиянием непонимания того, что происходит на покинутой им родине, ненависти к новому социальному строю не делает ему чести ни как писателю, ни как человеку. Но отсюда еще очень далеко до утверждения, что творческие возможности писателя потерпели в эмиграции непоправимый урон.

Александр Твардовский справедливо утверждает, что существовала некая «предопределенность в выборе Бунина» между родиной, ставшей советской, и чужбиной. Более того, он прав, когда пишет, что в решении Куприна, Зайцева, Шмелева могла быть и случайность, но «Бунин наиболее яркая и цельная из них писательская индивидуальность — пути и этапы его развития более значительны, его трагедия заслоняет собою сходные трагедии и судьбы».

Революция 1917 года не могла не сказаться на главной социальной теме творчества Бунина, столь сильно выдвинувшейся в рассказе «Господин из Сан-Франциско». И это вне зависимости от его нахождения по ту или другую сторону границы. Все, что мы знаем о Бунине — человеке и писателе, непреклонно свидетельствует о неприемлемости для него революционной нови, ибо она уничтожала даже обломки той действительности, которая давала немало возможностей воздыхать о последних днях дворянско-крестьянской Руси.

Невозможно себе представить Бунина, порывающего с бесконечно дорогим для него и очень сложным миром образов, привязанностей, впечатлений, идей и вступающего на принципиально иной путь творческих свершений. Как ни парадоксально это звучит, эмиграция создала ему условия для полного и безраздельного внимания к прошлому, целиком «очищенному» от настоящего. Если писатель пришел к выводу, что человек всегда и везде одинок, если любовь у него не является стимулом существования, а постоянно венчается смертью, то такой писатель способен разрабатывать свои темы, только всецело отвлекаясь от революционного преображения жизни. В этих условиях только прошлое России могло стать питательным источником для его творчества.

Оказавшись в эмиграции, Бунин в своих магистральных произведениях «сбрасывает со счетов» революцию и ее деяния. Одновременно в своих письмах и статьях он призывает гром и молнию на головы большевиков, он обвиняет их в поругании «святынь его юности» и разрушений «красы земной». И Твардовский справедливо отмечает: «...Бунин забывает, что крушение милого ему мира русской помещичьей усадьбы происходило на его глазах, задолго до Октябрьской революции и большевиков... Как будто он и не был свидетелем того, как на подворья этих усадеб запросто въезжали на дрожках «князья во князьях» — Лукьяны Степановичи, Тихоны Красовы, Буравчики и множество подобных им, приторговывали остатний лесок, землицу, а то и саму усадьбу».

Видимо, о «забывчатости» Бунина говорится не в прямом смысле, а в ироническом. Не память изменяла писателю, когда он писал о большевиках, а чувство справедливости. Существенно ли это для нас, принимающих лучшее из наследия такого крупного и очень русского писателя, как Иван Бунин?

Идейное и духовное падение писателя понятно и объяснимо. А в крупнейших своих произведениях эмигрантского периода Бунин как бы отходил от злобы дня и находил гармонию в прошлом, продолжая разрабатывать свои основные темы. Однако это не значит, что революция и строительство новой жизни в России не оказали никакого влияния на творчество Бунина.

Те перемены на далекой теперь родине, которые он не захотел понять и принять, тоска по ней побудили писателя искать все новые и новые ракурсы темам любви и смерти, одиночества человека, предаваться реминисценциям прошлого, столь очаровательного и становившегося не только хронологически таким далеким.

Твардовский считает, что в раннем рассказе «На край света» писатель «не свободен от той несколько эстетизированной философичности, которая невольно сближала его с ненавистным ему «модным» искусством упадка». Как мы видели, тенденция воссоздания объективного мира через больное субъективное восприятие героев произведений возникла еще в доэмигрантские годы. И вполне естественно, что влияние на

Бунина фрейдизма и литературы, покоящейся на анализе подсознательного и патологических явлений, заметно усилилось в эмиграции. Этого нельзя недооценивать потому, что останется невыявленной та борьба, которую в области художественного творчества вел с самим собой писатель.

Интерес к фрейдовскому психоанализу у Бунина был тесно связан со стремлением проникнуть еще глубже во внутренний мир человека и найти там ответы на проклятые вопросы жизни. Но вопреки благим намерениям писателя совершался уход от фактов действительности, от общественной жизни в сферу личного, подсознательного. Однако и тут дело обстояло далеко не просто. Когда Бунин обращался к собственной жизни, к переживаниям детства и юности, он не выходил за пределы великих традиций таких замечательных мастеров психологического анализа, как Лев Николаевич Толстой и Антон Павлович Чехов. Но идейное бездорожье одиночки-эмигранта приводило к объяснению некоторых жизненных явлений иррациональными свойствами человеческой натуры.

Все это в определенной мере сказалось на одном из крупнейших произведений эмигрантского периода — повести «Митина любовь» и особенно на повести «Дело корнета Елагина».

«Митина любовь» — произведение не автобиографичное в прямом значении этого слова. В нем нет тех фактов и явлений, которые сопутствовали первому и, видимо, самому большому чувству писателя — его несчастной любви к Варе Пащенко.

Впоследствии, в пятой книге автобиографического романа «Жизнь Арсеньева», он расскажет о любви к ней, вспоминая детали и факты тех лет своей жизни. Но и повесть «Митина любовь» полна терпкого аромата ничуть не поблекших цветов юности.

В раскрытии темы любви здесь, как и в предыдущих произведениях, выступает явное несоответствие между высоким напряжением чувств героя и мещанской сущностью его возлюбленной.

Катя — мещаночка, живущая чужими мыслями и жадно впитывающая фальшь артистической богемы. Внешне она прелестна, а внутренне пуста. Ее кокетливость манерна, а женственность едва скрывает натуру эгоистичную и мелкую.

Она называет глаза Мити «византийскими», а он отвечает ей с сарказмом: «На византийца я похож так же, как ты на китайскую императрицу. Вы все просто помешались на этих Византиях, Возрождениях». Он говорит ей о пошлости ее знакомых. «Как ты не понимаешь, что ты для меня все-таки лучше всех, единственный? — негромко и настойчиво спросила она, уже с деланной обольстительностью заглядывая ему в глаза, и задумчиво, медлительно продекламировала:

Меж нами дремлющая тайна,
Душа душе дала кольцо...»

Умение емко обрисовать человека через диалог — одна из характерных черт таланта Бунина. Слова Кати «лучше всех, единственный» убийственны как своей стертостью, пошлостью, так и несовместимостью понятий «лучше всех» и «единственный». А ее взгляд как бы довершает раскрытие натуры мелкой, неспособной любить.

Казалось бы, Катя достаточно ясна из одной или двух подобных характеристик, но Бунин сосредоточивает на ней огонь критики. На это у писателя имелись серьезные основания.

Композиционно повесть делится на две неравные по объему части. Первая и меньшая из них заканчивается отъездом Мити из Москвы в деревню. Мите более не суждено увидеть Катю, но все, что происходит во второй части, неразрывно связано с ней.

О трагедии любви, постигающей человека из-за несоответствия взлелеянного им идеала его реальному воплощению, написаны сотни книг. Но талант преодолевает опасность повторения и, обратившись к старой теме, раскрывает ее свежо, по-новому. В первой части повести в нескольких строках Бунин как бы определяет ее тему, не смущаясь тем, что ее «обыгрывали» многие: «Январь, февраль закружили Митину любовь в вихре непрерывного счастья... Но уже и тогда что-то стало (и все чаще и чаще) смущать, отравлять это счастье. Уже и тогда нередко казалось, что как будто есть две Кати: одна та, которой с первой минуты своего знакомства с ней стал настойчиво желать, требовать Митя, а Другая — подлинная, обыкновенная, мучительно не совпадавшая с первой».

Эта «другая» Катя и приводит к гибели героя. Уже в первой части повести имеется ряд намеков на то, что должно произойти. Митя ревнует любимую девушку, и его ревность имеет под собой серьезные основания. Она рассказывает о своих успехах в театральной школе, о внимании, которое ей, талантливой ученице, уделяет директор этого заведения, а Митя понимает, что дело совсем в другом, что пожилой повеса собирается ее соблазнить, как не раз он уже соблазнял других учениц. Но этот мир духовно близок Кате, ее неудержимо тянет к поверхностной, легкой жизни. Она, собственно, частичка этого мира и без рассуждений готова ринуться в его объятия.

Встреча с Митей — эпизод в ее жизни, не более того. Митина любовь ненадолго подхватывает ее, так восприимчивую к тому, чтобы ее считали лучше и прекраснее всех, столь эгоистичную, что ей льстит любое внимание. Она — порождение среды, где все насквозь фальшиво, безжизненно, накрепко уложено в готовые понятия. Она то и дело изрекает прописные сентенции: «Ревность — это неуважение к тому, кого любишь», «Ты любишь только мое тело, а не душу!» и так далее.

В первой части «Митиной любви», тесно переплетаясь, развиваются две повествовательные линии. Одна из них — это изображение дальнейшего омещанивания Кати, ее превращения из «барышни» в молодую светскую даму, озабоченную новыми нарядами, визитами, знакомствами с корифеями «изысканного» искусства.

Бунин не называет имен, не дает точного «адреса», но по ряду намеков можно с уверенностью сказать, что речь идет о деятелях «новейшего» декадентского искусства. Тут и некий скульптор, который предлагает лепить Катю «в виде... умирающей морской волны», тут и выступление Кати на экзамене в театральной школе, очень выразительно описанное автором: «Читала она с той пошлой певучестью, фальшью и глупостью в каждом звуке, которые считались высшим искусством чтения в той ненавистной для Мити среде, в которой уже всеми помыслами своими жила Катя: она не говорила, а все время восклицала с какой-то назойливой томной страстностью, с неумеренной, ничем не обоснованной в своей настойчивости мольбой...».

Выступая против модернизма, показывая в прекрасных реалистических образах его мертвенность, растлевающее влияние, его штампы дурного вкуса, писатель, однако, незаметно для себя воспринял некоторые из его философских и эстетических догм.

Выразилось это прежде всего в том, что, отвергая манерное, деланное, далекое от жизни искусство, он и сам уводил своего героя от живой и сложной действительности, замкнул его «я» в порочном кругу обостреннейших любовных переживаний, придал этим переживаниям болезненный, гнетущий характер.

В начале повести Митя, пылко любя, жадно стремясь к обладанию любимой, непрестанно ревнуя ее, все же реально оценивает ее отрицательные качества и скудость интеллекта. Его любовь омрачена и капли яда в нее влиты пошлостью, ложью и уродством жизни. Но во второй части начинается некое смещение в сторону идеализации любимой, в которой, как начинает казаться Мите, воплощено все хорошее, без которой и жить-то немыслимо. Катя теперь выступает в его воображении как бы очищенной от скверны засосавшей ее среды.

Любви, «поразившей» Митю, дается следующее объяснение устами его приятеля Протасова: «...Катя есть прежде всего типичнейшее женское естество... Ты, естество мужское, лезешь на стену, предъявляешь к ней высочайшие требования инстинкта продолжения рода, и, конечно, все сие совершенно законно, даже в некотором смысле священно. Тело твое есть высший разум, как справедливо заметил герр Ницше. Но законно и то, что ты на этом священном пути можешь сломать себе шею. Есть же особи в мире животном, коим даже по штату полагается платить ценой собственного существования за свой первый и последний любовный акт».

Повествование в «Митиной любви» ведется от третьего лица, писатель почти не покидает своего героя и лишь в диалогах несколько отступает на задний план. Но когда Бунину нужно высказать некую тривиальную истину, он «передает слово» эпизодическому персонажу, который и излагает ее то в шутливой, то в иронически-назидательной форме. Протасов и появляется лишь для того, чтобы сказать эти несколько слов, вплести в тему любви первую мысль о возможности трагического исхода.

Однако на этом не завершается подготовка к тому, что должно впоследствии произойти. Живущий напротив Мити студент поет песню «Азру». И слова песни, заканчивающейся трагическим воплем:

Я из рода бедных Азров,
Полюбив, мы умираем! —

назойливо лезут в голову, вызывают у Мити какие-то неясные предчувствия.

От принятия формулы «тело — высший разум» до признания инстинктивного, подсознательного как главного импульса поведения человека — всего один шаг. Писатель делает его во второй части рассказа.

И тут в полной мере сохраняется реалистичность повествования. Реальный мир воссоздается самим писателем с обычной для Бунина точностью и новизной детали. Писатель уделяет много внимания пейзажу. И всякий раз природа призвана контрастировать с душевным состоянием человека, все сильнее подпадающего под власть всесильного инстинкта.

Инстинкт оставляет в памяти «идеальную» Катю, ее прелестное тело, ее женственность, все то, что вызывало столь сильное желание и вносило гармонию в окружающий мир. «Эта весна, весна его первой любви, тоже была совершенно иная, чем все прежние весны. Мир опять был преображен, опять полон как будто чем-то посторонним, но только не враждебным, не ужасным, а напротив,— даже сливающимся с радостью и молодостью весны. И это постороннее была Катя, или, вернее, то прелестнейшее в мире, чего от нее хотел, требовал Митя».

То прекрасное, что Митя хотел видеть в Кате, долго еще продолжает ассоциироваться с красками весенней природы. И эти ассоциации возникают от любого толчка извне. Вот Митя получает от нее письмо. Оно начинается словами: «Мой любимый, мой единственный!». Еще в Москве он твердо знал, что это не так, что ее увлечение проходит, что он далеко не единственный в ее мыслях и желаниях. Но в деревне все это позабыто. И восторг от полученного письма, которое вопреки всему воспринимается как правда, дополняется чистым видением природы, песней соловья.

Неутоленное желание любви становится постепенно наваждением. С чем бы ни соприкоснулся Митя, куда бы ни бросил взор, что бы ни взял в руки, неизменно возникает образ Кати и еще более нестерпимой становится жажда обладать ею. Все разумные соображения отступают на задний план. Открывая книгу, он не улавливает в ней мысли, а находит строки о том главном в мире, чего он ждет от Кати. Сила его желания делается сильней его любви, инстинкт требует удовлетворения во что бы то ни стало.

Несмотря на всегда прекрасные и как бы высветленные пейзажи, внутренняя настроенность повести с каждой страницей обретает все более мрачную окраску. Но примерно в ее средней части вводится новая сюжетная линия, тесно увязанная с основной темой и создающая разрядку. Так, появляются персонажи, несущие в себе народные живые черты в хорошем и дурном, на время отвлекающие его от мыслей о Кате.

И вновь Бунин обнаруживает свое неистощимое и глубокое знание русской деревни на рубеже двух веков. Вновь появляются выразительно и лаконично вылепленные фигуры крестьян, вновь звучит сочная и остро приправленная поговорками и прибаутками речь средней полосы России.

Митя спрашивает влюбленную в него молоденькую девку Соньку, почему она противится воле родителей и отвергает жениха. Она же отвечает:

«— Богат, да дурковат, в голове рано смеркается... У меня, может, об другом об ком думки идут...».

Соньку прерывает ее подруга Глашка, более серьезная и молчаливая:

«— Уж и несешь ты, девка, и с Дону, и с моря! — негромко сказала она.— Ты тут брешешь что попало, а по селу слава пойдет...»

А Сонька парирует:

«— Молчи, не кудахтай!.. Авось я не ворона, есть оборона!».

Густая образность речи Соньки обусловлена ее характером и чувствами. Она рисуется перед барчуком, в которого влюблена, дурачится, горячится, хочет понравиться, ревнует его к горничной Парашке, с которой, как ей мнится, он живет.

Она ведет себя смело, несколько вызывающе, считая, видимо, что влюбленность в молодого барина дает ей на это право, залихватски запевает частушки, грубовато шутит, заявляя: «Пойдемте со мной в салаш отдыхать, я на все согласна!».

Простота отношения крестьянок к вопросам пола воспринимается автором как некое противопоставление духовной рефлексии интеллигенции.

Естественно, что в таком противопоставлении писатель отдает предпочтение интеллигенции. Это видно хотя бы из того, как он показывает отношение к «таинству» любви молодой и привлекательной крестьянки.

Игривость влюбленной Соньки то отвлекает Митю от предмета его постоянных мыслей и терзаний, то обостряет живущее в нем желание, стремление к счастью. Он лежит на траве, положив голову на колени девушки, «...а желание Кати и желание, требование, чтобы она во что бы то ни стало немедленно дала именно это сверхчеловеческое счастье, охватило так неистово, что Митя, к крайнему удивлению Соньки, порывисто вскочил и большими шагами зашагал прочь».

Сила инстинкта захлестывает Митю, когда открывается возможность реальной близости с женщиной, образ Кати в этот момент куда-то отодвигается и остается лишь одно неукротимое желание.

В сущности, Митя с первых же строк повести является жертвой подсознательного. Будь то в Москве, в отношениях с Катей, будь то в деревне, когда староста предлагает ему привлекательную Аленку, невестку лесника, Митя и не пытается противостоять инстинкту, разобраться в своих чувствах, отбросить наваждение. Этим-то и объясняется, что в рассказе о короткой жизни и гибели молодого дворянина почти полностью отсутствуют внутренние размышления. Размышления Мити ограничиваются одной емко выраженной мыслью, которая повторяется в нескольких местах повести: «Если через неделю письма не будет,— застрелюсь!», «Застрелюсь! — подумал Митя, твердо глядя в книгу и ничего не видя».

Эта мысль подготавливает трагический исход.

К усилению безысходного настроения барчука приводят его встречи в шалаше с Аленкой.

Аленка, жена ушедшего на шахты крестьянина, столь же прелестна, сколь и неосознанно цинична. В ней олицетворены простота любовных нравов деревни, низведенная до формулы: «продажа — купля».

Так ставя Аленку на место Кати, писатель сталкивает своего героя с двумя формами вырождения интимных чувств. Катя — это, в сущности, кукла. Аленка же примитивное животное, сгусток идиотизма деревенской жизни.

Ничего другого автор не предлагает своему герою, тем самым лишая его возможности выйти из тупика, в котором он оказался. На страницах, посвященных «сделке» между Митей и Аленкой, «проблема» пола выступает в самом неприглядном свете.

Митя не спит ночами, терзаясь неразделенной любовью, переходит от надежды к отчаянию, снова надеется, хотя ему, как он понимает, нечего уже ждать от Кати. Прекрасная природа говорит ему: радуйся, живи, посмотри, как хорошо вокруг тебя. И он на мгновения поддается ее очарованию, а затем еще мучительнее становятся чувства, терзающие его.

В «Митиной любви» чистая красота природы не вызывает светлых надежд на счастье. Она лишь манит, вдохновляет на очень короткое время, чтобы вскоре на ее светлом фоне еще мрачнее вырисовывался трагизм жизни, где нет места любви.

В повести этот художественный прием повторяется многократно.

Приведем лишь один пример обращения автора к красоте природы для утверждения непобедимой силы инстинкта, в конечном счете губящего человека.

«Митя шел по аллее прямо на солнце, сухо блестевшее на гумне и в поле... И то, что Митя только что вымылся, причесал свои мокрые, глянцевитые черные волосы и надел студенческий картуз, все вдруг показалось так хорошо, что Митю, опять не спавшего всю ночь и опять прошедшего ночью через множество самых разнородных мыслей и чувств, вдруг охватила надежда на какое-то счастливое разрешение всех его терзаний, на спасение, освобождение от них. Колокола играли и звали, гумно впереди жарко блестело, дятел, приостанавливаясь, приподнимая хохолок, быстро бежал вверх по корявому стволу липы в ее светло-зеленую, солнечную вершину, бархатные черно-красные шмели заботливо зарывались в цветы на полянах, на припеке, птицы заливались по всему саду сладко и беззаботно... Все было, как бывало много, много раз в детстве, в отрочестве, и так живо вспомнилось все прелестное, беззаботное прежнее время, что вдруг явилась уверенность, что бог милостив, что, может быть, можно прожить на свете и без Кати».

Что-то от языческого поклонения есть в этом воспевании прекрасного пейзажа, дарованного человеку.

Но что же следует за этой картиной?

Сразу же возникает тема любовной «сделки», кажущейся особенно противоестественной, когда вокруг все так прекрасно и чисто.

«Поэтический трагизм любви», как определяет свое состояние сам Митя, то и дело оборачивается грубой, чисто физиологической стороной. Митя с отвращением ощущает унизительность приторгованной любви, но сила чувственного влечения беспощадна, и он идет на поводу у нее.

Принято считать, что Бунин, страдая от разлуки с родиной, приукрашивал жизнь русской деревни в произведениях эмиграционного периода, отдавал в них излишнюю дань элегическим настроениям. Правда намного сложнее этого довольно элементарного представления. Уже в «Митиной любви» уродства деревенской жизни предстают в довольно-таки подробных описаниях с обычной для Бунина точностью деталей и характеристик. Причем низменное, примитивное выступает сквозь обольстительную оболочку. Прекрасная форма содержит в себе уродливое.

Аленка, которая становится первой познанной им женщиной, сразу же вызывает в его памяти образ Кати. В облике деревенской девушки и рафинированной москвички ему чудится нечто общее, хотя одна из них щеголяет в нарядах от дорогих портних, а другая — в ситцевых кофте и юбке. Это общее — маленький рост, подвижность, сияние темных глаз. В действительности лее возникает более значительное сопоставление. В сущности, за прелестной внешностью обеих молодых женщин скрывается душевная пустота. В конечном счете Митя-то и гибнет из-за того, что силой своего чувства, любви к Кате возвысился над этим низким уровнем, увидал, как пошлость в ее скрытых и открытых проявлениях разъела человеческую душу, лишила человека высоких и чистых устремлений.

Бунин-мыслитель склонен объяснить «поэтический трагизм любви» непознаваемым, темной властью полового влечения, нередко заводящего человека в тупик патологии. Бунин-художник оказывается намного сильнее Бунина-мыслителя и раскрывает «трагедию любви» как конфликт между человеком и обществом. В той борьбе, которую, сам того не ведая, Бунин-художник ведет с Вуниным-мыслителем, в конечном счете побеждает художник. Побеждает в первую очередь потому, что его художественные обобщения создают картины правдивые и впечатляющие, а идейная позиция приводит к многократно использованным схемам или к случаям, из ряда вон выходящим, объясняющим болезни духа, искажающие человеческую психику.

Нельзя сказать, что бунинские произведения, изображающие патологию, написаны неправдиво. И в них чувствуется рука мастера. Но они значительно суживают бунинскую панораму мира, не перебрасывают достаточно широкий и прочный мост в мир обыденный, с тем чтобы вскрыть его пороки.

Повесть «Митина любовь» — одно из бунинских произведений, где происходит борьба между художником и мыслителем, и вместе с тем именно здесь особенно убедительна победа художника.

Томление Мити, его мысли о самоубийстве всякий раз, когда не приходят долгожданные письма от Кати,— все это находится в сфере подсознательного, ибо сознанием Митя давно уже постиг, что Катя поверхностна, легкомысленна, не способна искренне ответить на его любовь. Роман Мити с Аленкой довершает крушение его надежд на счастье. То, что в поведении Кати было окутано высокопарными фразами о призвании, искусстве, предстает в своем первозданном, обнаженном виде в Аленке.

Катя отличается от Аленки лишь тем, что соприкоснулась с «новыми» веяниями в культуре и возомнила себя жрицей искусства.

В отношениях Мити с Аленкой происходит окончательное крушение идеала, сбрасываются духовные и нравственные одежды, обнажается несостоятельность чувств, покоящихся лишь на зове пола.

Тема купли-продажи в отношениях Мити и Аленки наносит жестокий удар по моральным устоям старой деревни. На сей раз Бунин воссоздает не тупую жестокость деревенского существования, как в «Ночном разговоре», а его духовную нищету, цинизм и простоту нравов, власть чистогана.

Обыденное и пошлое сводничество обретает под пером большого художника глубокое социальное значение. В Аленке, едва вступившей в жизнь молодой женщине, грубо и начисто умерщвлена поэзия любви.

Угадывая, что староста сводит ее с Митей, она охотно идет навстречу торгу и, заигрывая с юношей, говорит: «А правда вы, барчук, с бабами не живете? Как дьячок какой?». И, назначая ему свидание, уж совсем цинично заявляет: «...Хочете, в салаш в лощине у вас в саду^ Только вы смотрите, не обманите,— даром я не согласна... Это вам не Москва,— сказала она, засмеявшимися глазами глядя на него снизу,— там, говорят, бабы сами плотят...».

Сцена любви в шалаше написана Буниным подробно, с откровенными деталями. И все они подчинены общему эстетическому замыслу. Нет той совершенной любви, которая дала бы совершенное счастье. Аленка прелестна молодостью, свежестью. Как и с Катей, с ней только на мгновения ощущалась гармония, и тем тяжелее было всякий раз утрачивать минуты счастья, осознавать их эфемерность.

Статьи о литературе

2015-08-27
В 1908—1910 гг. Иван Владимирович часто уезжал из Москвы. То он должен был ехать в Петербург в связи с передачей редчайшей египетской коллекции В. С. Голенищева, то в Каир на Всемирный археологический конгресс, а оттуда в Афины, в Европу приобретать слепки для музея.
2015-07-21
Сопоставление идей многих произведений писателя, посвященных теме любви, говорит о том, что он ищет некий «общий знаменатель» несовершенства жизни, выявляет то, что нарушает ее гармонию, разъединяет людей, уродует прекрасное и разрушает доброе.
2015-04-07
Почему же только месяц, когда я прожил в Ташкенте не менее трех лет? Да потому, что для меня тот месяц был особенным. Сорок три года спустя возникла непростая задача вспомнить далекие дни, когда люди не по своей воле покидали родные места: шла война! С большой неохотой переместился я в Ташкент из Москвы, Анна Ахматова — из блокадного Ленинграда. Так уж получилось: и она, и я — коренные петербуржцы, а познакомились за много тысяч километров от родного города. И произошло это совсем не в первые месяцы после приезда.