Иван Бунин. Любовь — страдание

2015-07-21
Бунин, Иван Алексеевич

Тема любви у Бунина — большое «окно» в жизнь. Она позволяет ему соотнести глубокие душевные переживания с явлениями внешней жизни, а также проникать в «тайная тайных» человеческой души, исходя из влияния на человека объективной действительности. Великое чувство, связывающее людей, превращается под пером Бунина в страдание, приносящее горечь и мучительную боль. Тема любви очень важна в плане эстетического отношения писателя к действительности и многое разъясняет в его миропонимании.

Любовь в рассказах Бунина заключена в оковы требований общества, где все оценивается на вес злата, пропитано обывательскими представлениями, условностями. Любовь у него подвергается губительным воздействиям купли-продажи, дикости, невежества, темных инстинктов.

Рассказ «Без роду-племени» ведется от первого лица, и в нем некоторые факты биографии писателя сообщаются почти в том виде, в коем они нам известны из переписки Бунина. Саймонов — это доктор Пащенко, дочь которого, Варвару Владимировну, любил писатель. Зина — это Варя, не сумевшая оценить его любовь.

Известно, что Пащенко резко возражал против брака Бунина с дочерью из-за его имущественного положения, а также и то, что Пащенко вскоре после разрыва с Буниным вышла замуж за его приятеля Бибикова. Этот момент отражен в рассказе следующим образом. Саймонов говорит герою рассказа:

— Великое переселение народов, что называется...

К семейному торжеству готовимся... Нынче, знаете, весьма скоропалительно выходят эти истории!

Он хочет смягчить свои слова иронией, но я понимаю его и стараюсь только об одном — получше попадать ему в тон, чтобы поскорее и поприличнее уйти.

«Балом жизни правит золото» — таков подтекст разговора Саймонова и Ветвицкого. Доктор Саймонов не прочь бы принять Ветвицкого своим зятем, имей он какое-то состояние. Но сам доктор не столь богат, чтобы не стремиться к устройству дочери. У Ветвицкого, мелкого служащего земской управы, «промышляющего» мелкими заметками в газеты, нет, по мнению Саймонова, будущего. Иное дело новый жених дочери — помощник присяжного поверенного Богаут — человек жизнерадостный, уравновешенный, делающий карьеру.

Писатель восстает в рассказе против власти денег, устремлений обывателя к жизнеустройству, лишенному высоких чувств и духовных радостей. Но что же он предлагает взамен этого жизнеустройства? Он говорит любимой девушке, что хочет многого: «...любви, здоровья, крепости духа, денег, деятельности...».

Какой же деятельности? В чем же должна была заключаться «крепость духа»? Ветвицкий не вкладывает в эти слова конкретного содержания. И это, несомненно, состояние ума и чувств самого Бунина, когда он служил и писал мелкие статьи и заметки. И столь же верно, что из этого состояния ума и души развилась бунинская философия неверия в возможность достижения человеком счастья и духовной красоты. Сказанное звучит парадоксально, на деле же все обстояло именно так. Бунин жаждал любви, но его постигла неудача. Пащенко при всех ее достоинствах была очень «средним» человеком. Она не сумела,приспособиться к его трудному характеру, понять его мучительные поиски смысла жизни. Ей были чужды его внезапные смены настроений, его неспокойная любовь, его требования доказательств в любви, его постоянное желание приобщить подругу жизни к своим думам, сомнениям, терзаниям.

Прекрасный психолог, Бунин был ослеплен своим чувством и наделил Варвару Пащенко качествами, которыми она, увы, не обладала. И он требовал многого не от той женщины, которая волей случая стала его подругой, а от той, которую он создал в сердце своем. Он, конечно, понимал, но не хотел верить в то, что житейские трудности, тогда еще не разрешенные для него вопросы постоянного и достаточного источника дохода, домашнего очага, благоустройства и комфорта могут подорвать любовь женщины.

Рассказ «Без роду-племени» был написан, когда Бунин мог уже более трезво и объективно оценить неудачу своей первой любви. Однако, наряду с этой более трезвой оценкой, в рассказ сохранены первичные чувства и ощущения. Такое сочетание оценок вообще характерно для произведений автобиографического плана. А Бунин большой мастер этого сочетания. К подробному разбору бунинского мастерства в амальгаме оценок с позиции прошлого и настоящего мы вернемся впоследствии, при разборе «Жизни Арсеньева», сейчас скажем только о почти неуловимой легкости перехода от одной оценки к другой, что усиливает слитность, органичность художественной ткани.

...Итак, любовь не осыпала своими щедротами молодого Бунина. И одной из причин этой немилости была бедность начинающего поэта и журналиста. В рассказе «Без роду-племени» весьма остро выражено ощущение имущественной «неполноценности» и даже есть такая фраза: «Я, как истый пролетарий, опять почувствовал себя лишним и надулся». Это сказано в тот момент, когда в гостиной Саймоновых появляются новые гости и Зина спешит им навстречу со светской улыбкой и фразой.

Казалось бы, что дворянин, да еще «гордец и нелюдим», как называет Зина героя рассказа, должен чувствовать себя стоящим выше обывателей, посещающих Саймоновых, но горечь разорения, бедности неистребимой болью живет в душе писателя.

Не удалась герою рассказа любовь, не было денег и той «крепости духа», которая столь необходима для достижения цели.

Недоброжелательное отношение Саймонова к «сан-кюлоту» проявилось уже вскоре после его появления в доме Зины. А соображения о том, что девушка, которую он полюбил, неподходящая для него подруга жизни, возникают вместе с началом увлечения (в личной жизни Бунина такие сомнения появились позже). «Я по целым ночам,— размышляет герой рассказа,— обдумывал на тысячи ладов, что может выйти из моего брака с Зиной. «Мы разные люди,— думал я,— она даже малоинтеллигентна. Наконец, у нее ничего нет, и куда я возьму ее?».

К рассказу присоединены переживания героя, относящиеся ко времени разочарования в идеях народничества.

Герой рассказа перестает бывать у Саймоновых и сообщает о себе: «Я же стал проводить время в обществе Елены, милой и простой девушки из духовного звания. Мы ели с ней колбасу, пили чай, слушали у окна музыку военного оркестра, доносившуюся из сада, и говорили о марксистах и народниках... О чем ином мы могли говорить с ней? Что-то очень милое было в ее простом, русском лице, что-то трогательное было в ее открытом взгляде... Но я уже замечал, что она мою товарищескую нежность и нашу выдумку говорить на «ты» начинает принимать за любовь. Я смеялся и над марксистами и над народниками, говорил, что я мог бы стать общественным человеком только при исключительных условиях,— например, если бы настали дни настоящего общественного подъема,— или если бы я сам хоть немного был бы счастлив лично... Она смотрела на меня в такие минуты пристально, жадно и, увлекаясь страстностью моих слов о личном счастье, о тоске существования среди поголовного мещанства, говорила задумчиво и убежденно:

— Ты не понимаешь самого себя...».

Автобиография Бунина, его переписка и многие другие источники говорят о том, что в приведенном отрывке выражено личное самочувствие писателя. Ощущая отвращение ко всему мещанскому, Бунин в то же время отвергает возможность поисков правды и счастья в ином направлении — в приобщении к общественной жизни.

Это сказано не в укор писателю, ибо ему, выходцу из дворянства, человеку далекому от среды, поднявшей народ на освободительную борьбу, ему оказалось невозможным разобраться в сложном переплете политических отношений в России на рубеже двух веков. Но нельзя и замалчивать все то, что относилось к политической близорукости Бунина и глубоко влияло на постановку им различных проблем человеческого бытия, на развитие различных тем в его творчестве.

Ветвицкий, герой рассказа «Без роду-племени», оказывается в тупике не потому, что он беден и ему отказано в радостях брака с Зиной Саймоновой. Брак1 с ней отнюдь не вывел бы Ветвицкого из духовного тупика, он только усугубил бы его нравственные страдания, так как он прочно вошел бы в ту мещанскую среду, от которой всячески открещивался.

Разочаровавшись в позднем народничестве, Бунин ошибочно объединил различные направления политической жизни. Он имел для этого некоторые основания. В девяностые годы и в начале девятисотых в России развелось немало псевдомарксистов типа Струве, Кусковой и прочих. Не так уж трудно было разобраться в том, что они являются замаскированными прислужниками мещан, а их слова кричаще расходятся с делами. Посему не мудрено, что для Бунина, не имевшего никаких точек соприкосновения с революционным лагерем, народники и марксисты были одним миром мазаны.

Итак, для Бунина-мыслителя не нашлось выхода из мировоззренческого тупика. Он не мог отказаться от этических и нравственных идеалов, которые ему представлялись в весьма расплывчатых очертаниях, и не мог стать обывателем ни по характеру своему, ни по таланту, честному и правдивому. Положение это было нелегким, но Бунин-художник постоянно выходил из него победителем, хотя и не без некоторого урона, в том или другом снижавшего ценность его творений.

Какие бы сюжетные ходы ни выбирал писатель для воплощения темы любви, любовь всегда — великая радость и великое разочарование, она всегда — огромное обещание и несбывшиеся надежды, она всегда — глубокая и неразрешимая тайна, она и весна и осень в жизни человека. А наплыв осенней тоски поглощает смутную радость озарения любви, и радость эта едва уловима, мимолетна, человеку не дано удержать любовь, она тает в его руках, как горсть снега.

В очень разных по сюжету рассказах «Осень» и «Новый год» отчетливо выражены все эти мысли писателя. По идейно-философской насыщенности к ним примыкает созданный двенадцать лет спустя рассказ «Последнее свидание», хотя он написан в иной манере, кистью более зрелого художника.

В сущности, рассказы «Осенью» и «Новый год» — эскизы, фиксирующие проявления чувств, час откровения, душевный взлет и падение. Писатель хочет сказать, что именно эти мгновенные радости и печали показывают, что человек несет в душе своей, а все остальные чувства менее органичны человеческой натуре как таковой, они формируются воспитанием, условностями, принятыми в обществе нормами морали. Не находя путей к счастью, Бунин готов признать, что любовь — манящий, но неосуществимый мираж.

«В гостиной наступило на минуту молчание, и, воспользовавшись этим, она встала с места и как бы мельком взглянула на меня.

— Ну, мне пора,— сказала она с легким вздохом, и у меня дрогнуло сердце от предчувствия какой-то большой радости и тайны между нами». Так начинается рассказ «Осенью», ведущийся от первого лица. И далее разыгрывается печальная элегия мимолетного счастья на фоне осенней природы, под аккомпанемент осеннего ветра. Пейзаж полностью организует рассказ «Осенью». Пейзажные вставки здесь не просто деталь, подчеркивающая чувства, мысли, настроение героя. Пейзаж этот воплощает в себе неуютный мир, где так плохо, неудобно живется человеку. Он всей своей декоративной безотрадностью настойчиво напоминает об одиночестве человека, о его тщетном устремлении к прочному счастью.

У Бунина почти всегда существуют своего рода двойные переходы от ощущения героя к картинам природы. Это переходы формальные и внутренние.

«Подавляя нервную дрожь и чувствуя во всем теле необычную легкость, я взял ее руку и заботливо стал сводить с крыльца.

— Вы хорошо видите? — спросила она, глядя под ноги.

И в голосе ее опять послышалась поощряющая приветливость.

Я, наступая на лужи и листья, наугад повел ее по двору, мимо обнаженных акаций и уксусных деревьев,

которые гулко и упруго, как корабельные снасти, гудели под влажным и сильным ветром южной ноябрьской ночи».

Вопрос «Вы хорошо видите?» служит формальным переходом к первому описанию природы. И хотя это нигде не сказано, ясно, что герой рассказа всматривается под ноги, «наступая на лужи и листья». Но вместе с тем писатель смягчает формальность перехода фразой о поощряющей приветливости вопроса, заданного женщиной.

На первый взгляд подобная «забота» о формальных связях между описаниями душевного состояния героев и пейзажа может показаться не столь уж обязательной и важной. На деле же все обстоит по-иному. Воссоздание пейзажа без формального перехода, лишь в плане аналогии между душевным состоянием героев и настроением, вызываемым тем или иным видением природы, обязательно будет выглядеть нарочитым, искусственно подогнанным.

Но нередко такой переход у Бунина бывает значительно более сложным и более тесно увязанным как с настроением героев, так и с внешним выражением этого настроения в жесте, движении, пластике.

«Я прижал ее руку к своим губам и, взволнованный, отвернулся и стал пристально глядеть в сумрачную даль бегущей навстречу нам улицы. Я еще боялся ее, и когда на мой вопрос — не холодно ли ей — она только со слабой улыбкой шевельнула губами, не в силах ответить, я понял, что и она боится меня. Но на пожатие руки она ответила благодарно и крепко.

Южный ветер шумел в деревьях на бульварах, колебал пламя редких газовых фонарей на перекрестках и скрипел вывесками над дверьми запертых лавок. Иногда какая-нибудь сгорбленная фигура вырастала вместе с своею шаткою тенью под большим, качающимся фонарем таверны, но исчезал фонарь за нами — и опять на улице было пусто, и только сырой ветер мягко и непрерывно бил по лицам. Из-под колес брызгами сыпалась в разные стороны грязь, и она, казалось, с интересом следила за ними. Я взглядывал иногда на ее опущенные ресницы и склоненный под шляпой профиль...».

Слова: «Я прижал ее руку к своим губам и, взволнованный, отвернулся и стал пристально глядеть в сумрачную даль бегущей навстречу нам улицы» — связуют описание душевного состояния героев, которым открывается вторая главка рассказа, с последующей картиной движущейся панорамы. Однако переход здесь не прямой и дается не сразу. Герой рассказа уже смотрит в даль набегающей улицы, и одновременно развивается тема душевного состояния, и развивается так, что не только не мешает, но и способствует описанию панорамы улицы, по которой проезжает экипаж.

Герои находятся во власти противоречивых чувств. Ими владеет состояние страха, неуверенности перед тем, что должно случиться, а вместе с тем их неудержимо влечет друг к другу. Все это прекрасно выражено в пластике движения, жесте, в игре чувств, отражающейся на лице женщины. Они сидят в пролетке, тесно прижавшись, соединив руки, но им страшно скрестить взоры. Она смотрит под колеса, он глядит вдаль, и безотрадная панорама улицы поддерживает в нем страх перед любовью, которая его настигла и которую ему не дано удержать.

Все в пейзаже двора, улицы, а затем и моря призвано усилить чувство одиночества, пустоты, которую ничем не заполнить. Гулко гудит ветер в обнаженных ветвях деревьев, мелькают сгорбленные фигуры одиноких прохожих, и они столь же бесплотны, как и их тени. Куда и зачем они спешат? Куда спешат и сами герои рассказа? К какому эфемерному счастью они торопятся?

Движение в панораме улицы воссоздается очень умело и тщательно, но лишь для того, чтобы доказать ненужность этого движения, отсутствие цели. Надвигаются однообразные перекрестки с редкими фонарями. Столь же однообразны фигуры прохожих. Однообразно скрипят вывески над дверьми безликих лавок. В бесконечном однообразии наплывает нескончаемая улица. Происходят и смены панорамы, и опять-таки для того, чтобы усилить впечатление однообразия и одиночества, непонятного смешения радости и тоски.

С появлением картины моря завершается тема однообразия и одиночества и врывается новая тема — могучей власти природы, перед которой так мал и немощен человек.

Картины города и природы в рассказе объединены симфонией ветра. Именно полифонической симфонией, которую разыгрывает ветер, подкрепляя мысль о неустойчивости, мимолетности чувств человека. Вот только некоторые из «голосов» ветра: «Гулко и упруго, как корабельные снасти», гудят под влажным и сильным ветром ветви деревьев; ветер «шумит», «колеблет пламя» редких фонарей, «скрипит вывесками»; «Нас окружил ветреный мрак»; «Ветер торопливо шуршал и бежал, путаясь в кукурузе... Снова куда-то мы свернули, и ветер сразу изменился, стал влажнее и прохладнее и еще беспокойней заметался вокруг нас... Потом тополи расступились, и внезапно в пролет между ними пахнуло влажностью,— тем ветром, который прилетает к земле с огромных водных пространств и кажется их свежим дыханием».

О ветре говорит и герой рассказа: «Я полной грудью вдыхал его. Мне хотелось, чтобы все темное, слепое, непонятное, что было в этой ночи, было еще непонятнее и смелее».

В этих словах кроется разгадка того настроения, которое овладевает писателем, когда ему хочется говорить о любви, когда он раскрывает внутренний мир своих героев, жадно отдающихся иллюзиям счастья. Они подготовляют мысль о том, что в любви заключено нечто непостижимое,, слепое, роковое. И с развитием темы любви эти мысли постоянно вступают в противоречие с объективной истиной, воссозданной рукою проникновенного художника, истиной, гласящей, что расцвету человеческих чувств препятствует плохо устроенная жизнь.

В рассказе «Осенью» доминирует мысль: счастье не имеет будущего, не имеет завтрашнего дня, и надо ловить миг счастья, хотя содеянное может завтра уже показаться преступным.

Небольшой диалог в конце рассказа вносит полную ясность в этот вопрос и помогает проникновению в сущность таких психологически сложных вещей более позднего периода, как «Митина любовь» и «Дело корнета Елагина».

Герой рассказа «Осенью», стоя на коленях, целует похолодевшее от ветра лицо любимой, а она говорит:

— А завтра?

— Что завтра? — повторил я ее вопрос и почувствовал, как у меня дрогнул голос от слез непобедимого счастья.— Что завтра?..

— Да! — сказала она медленно, и я близко видел в звездном свете ее бледное и счастливое лицо.— Когда я была девушкой, я без конца мечтала о счастье, но все оказалось так скучно и обыденно, что теперь эта, может быть, единственная счастливая ночь в моей жизни кажется мне непохожей на действительность и преступной. Завтра я с ужасом вспомню эту ночь, но теперь мне все равно...

Но, быть может, любовь — огромное, неповторимое чувство, а поэтому нельзя сказать, что она мимолетна? Быть может, она на всю жизнь заполнит душу человека и он бережно пронесет ее как великое счастье, хотя любимой и не будет рядом с ним?

Чтобы на этот счет не оставалось сомнений, писатель говорит в последних строках рассказа: «Была ли она лучше других, которых я любил, я не знаю, но в эту ночь она была несравненной».

В рассказе «Новый год» раскрытие человеческих чувств также происходит на лоне природы, на сей раз зимней. Есть некая внутренняя преемственность в самом выборе времен года. Осень позволяет усугубить чувства грусти и одиночества, и с подобной же целью избрана зима. Эта преемственность обозначена и тем, что рассказ «Новый год» как бы дополняет рассказ «Осенью», развивает тему, начатую в нем.

Писателем варьируется и развивается волнующая его тема невозможности достижения счастья. В рассказах «Без роду-племени» и «Осенью» человек стремится к счастью, которое, как ему кажется, даст разделенная любовь. В первом из них герой не пользуется взаимностью ; во втором мимолетную радость любви срывают оба, и герой и героиня. А рассказ «Новый год» доказывает несбыточность всей этой извечной тяги человека к счастью любви.

Безымянный герой рассказа, от лица которого он и ведется, достиг того, к чему стремился герой рассказа «Без роду-племени» — Ветвицкий, достиг не мимолетного счастья, подобно герою рассказа «Осенью», а сочетался законным браком с любимой. И тут-то вместо любви зазвучал еще полнее мотив гибели человеческой души в мещанском болоте, а с ним переплетается и старый мотив мимолетности счастья. «Как это случилось? — спросила она, открывая глаза.— Выходила я не любя, живем мы с тобой дурно, ты говоришь, что из-за меня ты ведешь пошлое и тяжелое существование... И, однако, все чаще мы чувствуем, что мы нужны друг другу. Откуда это приходит и почему только в некоторые минуты?».

Вот короткое счастье этих некоторых минут и воссоздается в рассказе «Новый год», воссоздается лишь для того, чтобы доказать неосуществимость стремления человека к счастью. Весь рассказ как бы построен на этих доказательствах от противного. Так, секунды душевной близости, возникающие почему-то раз в году, свидетельствуют о том, как всегда одинок человек. Секунды нежности говорят о том, что между супругами постоянно царит холодное равнодушие или же злое раздражение.

Короткие минуты душевной успокоенности, прилива теплых чувств возникают на лоне природы, в отрыве от гнетущей жизни города, с ее мещанским укладом, с бесконечной чредой однообразных дней, не приносящих ничего ни уму, ни душе. Герой рассказа, как и обычно у Бунина, ищет, выхода из серой обывательщины, из мещанского распорядка жизни, где все так фальшиво, бедно мыслями и желаниями, где «умственные и душевные способности слабеют». Герою рассказа представлялось, что возвращение в родное гнездо, которое будет им восстановлено, даст направление в жизни, вернет радость бытия.

Можно себе представить, какое отвращение внушала Бунину лсизнь столичного общества, если он, прекрасно знавший, сколь неосуществимо восстановление разрушенных дворянских гнезд, все же мечтой возвращался к простой деревенской жизни. И здесь вновь в качестве решающего фактора выступает природа, очарование родного пейзажа, красота, призванная умиротворить и победить пошлость.

Бунин не смеет призвать для противопоставления яркие краски весны и лета, плодоносящую красоту животворной и торжествующей природы, не может потому, что нет у него веры в обновление жизни, в то, что яркие лучи солнца навсегда развеют мрак и прекрасное восторжествует над уродливым, доброе над злым. Нет поэтому у Бунина ликующей гаммы красок, ярких тонов, воздуха, напоенного живой радостью плоти. Пейзажи в рассказе «Новый год» выдержаны в чернобелых тонах и слегка серебрятся под сиянием луны: «Лунный свет воздушно-серебристой полосою падал на лежанку и озарял ее странною, яркою бледностью. Все остальное было в сумраке, и в нем медленно плавал дым моей папиросы». А вот другая зарисовка: «Очень редкий и низенький сад, вернее, кустарник, раскиданный по широкой снежной поляне, был виден из окон, и одна половина его была в тени, далеко лежавшей от дома, а другая, освещенная, четко и нежно белела под звездным небом тихой зимней ночи». В следующем же пейзаже вместе с художественной зарисовкой выражена мысль, вызвавшая именно такое изображение природы: «Было больно, и не хотелось думать о прошлом, особенно перед лицом этой прекрасной зимней ночи. Из гостиной виден был весь сад и белоснежная равнина под звездным небом — каждый сугроб чистого, девственного снега, каждая елочка среди его белизны».

Герой рассказа размышляет о прошлом — далеком и недавнем. От далекого прошлого, от юности осталась вот эта разоренная усадьба. Черты разорения воссоздаются в рассказе не просто для уточнения обстановки, правдивости описания. В них обобщается мысль, что возврата к далекому прошлому нет. Отдаваясь впечатлениям зимнего пейзажа, герой как бы отгораживается от прошлого, иными словами, от горькой действительности. Далекого прошлого не существует, оно погребено под обломками дворянских усадьб, а близкое прошлое герой,хочет позабыть, чтобы насладиться чистотой, успокоительным молчанием природы.

Однако все это лишь ощущения минуты. От холодного молчания опустевшего сада, огромного поля, покрытого белой пеленой, от призрачного свечения снега в эту лунную ночь рождается такое томительное чувство одиночества, тоски, безысходного томления, что героев рассказа осаждают мысли о невозможности длительного пребывания в деревне, вдали от людей. А ведь недавно эта же деревня, эта же усадьба воспринимались как убежище от людской пошлости, от однообразия мещанского бытия.

В таких сменах настроения выявляется бесперспективность существования, делается вывод о невозможности уйти от того, что ты создал для себя, от самого себя. Плохо и так и сяк.

Кибитка удаляется от усадьбы по направлению к городу, и герою рассказа, мысли которого путаются под монотонный лепет бубенчиков, не хочется думать о будущем, а пейзаж, давший короткие минуты успокоения, недолгую иллюзию счастья, удаляется, окутываемый мутной пеленой сумерек. И тут же, в противопоставление минутам успокоенности и счастья в заброшенной усадьбе, героя вновь начинают осаждать тревожные и настойчивые мысли о «бессвязной и бессмысленной жизни», которая ждет его в городе.

Как и у других крупных писателей критического реализма, у Бунина красота природы в определенном социальном аспекте противостоит уродству действительности. А если уродлива жизнь, то как в ней может расцветать прекрасная любовь, как бы говорит Бунин. Отдаваясь в своих рассказах лирическому настроению, раскрывая сложную и капризную игру чувств и ощущений своих героев, писатель всегда выносит жестокий приговор иллюзиям. Лирика Бунина, если так можно сказать, «жестокая» лирика. В упоении любви его герои жаждут подняться над миром печали и слез, но писатель не дает им долго наслаждаться упоительной мечтой и с каким-то злым удовлетворением возвращает их к действительности — темной и уродливой.

Любовь у Бунина не только не в состоянии победить смерть, иными словами — быть провозвестником торжества красоты и правды, но и не может надолго разогнать мрак жизни, стать важной точкой опоры для человека. А поэтому и пейзаж, в котором воплощены черты вечной красоты, находится в сложном соотношении с описаниями любовных переживаний.

В силу того что Бунин не верит в расцвет жизни, в освобождение любви от пошлости, цепей условностей, «нравственных» догм, выработанных обществом, где рабство духа возведено в принцип, у него не найдешь резких контрастов между картинами природы и описаниями человеческих отношений и чувств. Природа у Бунина не призывает человека к созданию прекрасного по ее подобию, она не будит в нем душевную красоту и силу для каких-то свершений, для создания второй действительности, для создания гармонии между прекрасным жилищем человека и его жизнью.

Статьи о литературе

2015-07-05
Подобно живой жизни, поэзия — всегда в вечном и неустанном движении к идеалу добра и красоты, в постоянном настойчивом стремлении запечатлеть в Слове неповторимый Лик родной земли. «...Моя лирика жива одной большой любовью: любовью к Родине. Чувство Родины — основное в моем творчестве». Есенин был убежден: «нет поэта без родины». Убежден с юношеских лет, с первых своих шагов в русской поэзии.
2015-07-15
Длительные путешествия Бунина по зарубежным странам, которые он предпринял в годы между революцией 1905 года и первой мировой войной, значительно расширили круг наблюдений писателя. Они дали ему материал, оказавшийся очень важным для него как художника.
2015-07-06
Живет в Клепиках старая учительница О.И.Носович. Она уже давно на пенсии и, хотя уже разменивает вторую половину девятого десятка, по-прежнему бодра и неутомима. Ольга Ивановна не устает изучать родной край, его историю. Она не только читает книги, но и сама проводит раскопки, и во время встречи показала мне акт сдачи в Рязанской областной краеведческий музей нескольких старинных вещей.