Пессимизм Ивана Бунина

Пессимизм Ивана Бунина

2015-07-21
Бунин, Иван Алексеевич

Если говорить о пессимизме Бунина, то он иного происхождения, чем пессимистические проповеди Сологуба, Мережковского и прочих декадентов. Совершенно произвольно интерпретирует Батюшков цитируемые Буниным следующие слова Леконта де Лиля: «Я завидую тебе в твоем спокойном и мрачном гробу, завидую тому, чтобы освободиться от жизни и избавиться от стыда мыслить и ужаса быть человеком». Батюшков утверждает, что у Бунина: «Пустота ничем не наполнена: нет бога, нет «во имя», «нет конкретного положительного идеала», а жизнь представляется ему по формуле Леконта де Лиля.

Современный исследователь Касторский на основании того, что Бунин сотрудничал в 1901 году в издательстве «Скорпион» и в декадентском альманахе «Северные цветы», сближает его с декадентскими кругами. Предоставим слово самому писателю. «В 1900 г.,— пишет он в «Автобиографической заметке»,— издал первую книгу моих стихов «Скорпион», с которым я, однако, очень скоро разошелся, не возымев никакой охоты играть с моими новыми сотоварищами в аргонавтов, в демонов, в магов и нести высокопарный вздор, хотя некоторые критики уже заговорили было о моем «увлечении декадентами»... другие одобряли меня за то, что я держусь каких-то «заветов», «традиций», хотя любить талант, самостоятельность, ум, вкус вовсе не значит держаться каких-то традиций. В 1902 г. «Знание», ближайшим сотрудником которого я был после этого почти все время его деятельного существования, издало первый том моих сочинений».

Совершенно ясно, что Бунин с его четким, подмечающим малейшие детали вйдением вещного мира, с его отточенной ясностью языка был художественно очень далек от декадентства.

Сближение Бунина с декадентами, которых писатель не признавал и по адресу коих сказал немало неприятных слов, совершенно незакономерно. «Акмеисты, адамисты, модернисты, символисты» для Бунина являлись «беспочвенным, наносным и вредным явлением...» и знаменовали, по его словам, упадок русской литературы. Считая стихи Игоря Северянина одним из характерных признаков этого упадка, он в интервью, данном корреспонденту одной из одесских газет, говорил: «Странным и непонятным для меня являются серьезные статьи об Игоре Северянине, об этой слишком мелкой величине в литературе... К чему говорить о людях, которые несут вздор или по недостатку ума или по лукавым соображениям?»

Отрицательное отношение Бунина к различного рода декадентам выступало постоянно в той или иной форме. Он с удовлетворением вспоминает следующие слова Чехова о декадентах: «Какие они декаденты, они здоровеннейшие мужики! Их бы в арестантские роты отдать». Это высказывание, приведенное Буниным, ясно указывает на то, что Чехов считал литературные «эксперименты» модернистов надуманными, вообще не соответствующими природе художественного творчества, умаляющими в ряде случаев талант писателей, прибегающих к ним. Бунин полностью разделяет чеховское мнение о поисках «новых» направлений в искусстве и порицает, в частности, неверие в начала разума и души человека.

К Бунину во многом можно отнести слова, сказанные им о Чехове в 1902 году в интервью Чуковскому: «Неужели и теперь в его смехе есть беззаботность? Откуда же берется трагический дух его рассказов? Откуда это серьезное и благоговейное отношение к жизни, как к чему-то огромному, значительному и торжественному?» — спрашивал Чуковский, и Бунин ответил: «Видите ли, это слишком сложная натура для того, чтобы ее можно было определить каким-нибудь одним словом. Его отношение к людям проникновенно и глубоко...» А заканчивает Бунин характеристику Чехова мнением, что главное в великом писателе была вдумчивая и нежная любовь ко всякому проявлению жизни.

Бунина, как и Чехова, нельзя определить одним словом: «жизнелюб», «оптимист». Однако вдумчивая и нежная любовь к любому проявлению жизни, а следовательно, и к человеку, была в высшей мере свойственна как Чехову, так и Бунину. Вот почему, независимо от взрывов отчаяния, настроений безнадежности, горестных воспоминаний, Бунин оставался жизнелюбом. Он скорбно склоняется над простым человеком не потому, что низко оценивает его разум, а потому, что видит его искаженным, изуродованным, и горесть его усугубляется тем, что ему неведомы пути, по которым должен пойти человек, чтобы стать прекрасным разумом, душой и телом.

Бунина и Чехова сближало многое, но отнюдь не в том плане, как это пыталась изобразить буржуазная критика. Бунина долгое время пытались представить как эпигона Чехова. Вот что писал о нем в «Биржевых ведомостях» критик Измайлов: «О Бунине нельзя говорить, не беспокоя прекрасной тени Чехова. Бунин больше чем «его школы». Он плоть от плоти и кровь от крови чеховского поколения, чеховского настроения. Если искать в прозе чеховских переживаний, но не наигранных, не подражательных и однако же моментами прямо, до буквальных слов, то тождественных тем, совпадающих с чеховскими настроениями и темами, опять Бунину придется отдать первенство».

Буржуазной критике надо было доказать, что мрачные мотивы в творчестве писателя возникали не из оценки действительности, а из субъективистских настроений и что болезнь «пессимизма» передавалась по наследству от одного писателя к другому. Назойливое стремление критиков во что бы то ни стало привязать Бунина к Чехову и вообще представить его подражателем своим предшественникам в русской литературе вызывало болезненную реакцию со стороны Бунина, которая подчас’выражалась в полном отрицании своей преемственности в отношении наследия Чехова.

«Решительно ничего ни тургеневского, ни чеховского у меня не было»,— писал Бунин, раздраженный статьями критиков. Записывая свои впечатления о встречах с Чеховым, Бунин приводит его следующее высказывание по поводу подобных мнений. «Ах, как это глупо! Ах, как глупо! И меня допекали «тургеневскими нотами». Мы похожи с вами, как борзая на гончую. Вы, например, гораздо резче меня. Вы вон пишете: «Море пахнет арбузом...» Это чудесно, но я бы так не сказал».

Влияние одного крупного писателя на другого крупного писателя происходит не в виде каких-то художественных заимствований, а в весьма сложной, опосредствованной форме. «Взнос» в творческую сокровищницу ольшого писателя делается всем положительным развитием литературы.

При всем этом не исключено, что один признанный писатель, учась на опыте другого и отнюдь не будучи его эпигоном, может питать пристрастие к некоторым художественным приемам, которые возникли в его творческой лаборатории. И Чехову и Бунину, например, присуще бережное отношение к деталям, стремление к предельной точности слов. «Выдумывание художественных подробностей и сближало нас, может быть, больше всего, — писал Бунин. — Чехов был жаден до них необыкновенно...».

Здесь, конечно, идет речь о художественной «перекличке». «Выдумывание» надо понимать как оригинальную обработку увиденных деталей. При этом каждый из писателей, как свидетельствует Бунин, вносил в изображение увиденной детали свое образное решение. В этом литературном соревновании им было очень легко понять друг друга, так как оба они черпали вдохновение из одного источника — из русской жизни и русского слова. Употребление высоких слов, пафосных фраз было глубоко чуждо как Чехову, так и Бунину.

Специфическую особенность творчества Бунина во многом определяет то, что он одновременно с работой в жанре прозы выступал как поэт.

В первый период творчества Бунин-поэт и Бунин-прозаик шагают в ногу, трудно отдать предпочтение кому-либо из них. Хотя надо все же признать, что в бунинской прозе еще до «Суходола» и «Деревни» уже появляются первые приметы того, что Бунин-прозаик станет значительнее Бунина-поэта.

Однако благодаря тому, что он начинал как поэт и не бросал поэзии в дальнейшем, Бунин совершенствовался как прозаик. В первых же его рассказах выступили качества стиля, художественной манеры, отличавшие его как поэта, и в силу особых свойств бунинского таланта эти качества проявились во всем их блеске.

Что же особенно присуще художественному почерку Бунина в первый период его творчества?

Человек в рассказах Бунина неотделим от природы, окружающего вещного мира. Его переживания, чувства, мысли определяются взаимоотношением с окружающей средой. Большинство ранних произведений написано в «ключе» прошедшего времени, ибо это дает возможность вновь окунуться в атмосферу того мира вещей, с которым связана пора молодости, надежд. Из этого объединения мыслей и чувств с прошлым человека, покинувшего спокойные родные пенаты и пустившегося в опасное путешествие по житейскому морю, возникают картины подлинно поэтические, насыщенные правдой.

Осень не случайно является любимым временем года Бунина. Время увядания наиболее подходит к светлогрустным воспоминаниям о безвозвратно ушедшем. Бунин не любит ярких красок, как и мощных голосов природы. В «Эпитафии» он живописует осень так: «Осень приходила к нам светлая и тихая, так мирно и спокойно, "что казалось, конца не будет ясным дням. Она делала дали нежно-голубыми и глубокими, небо чистым и кротким. Тогда можно было различить самый отдаленный курган в степи, на открытой и просторной равнине желтого жнивья. Осень убирала и березу в золотой убор. А береза радовалась и не замечала, как недолговечен этот убор, как листок за листком осыпается он, пока, наконец, не осталась вся раздетая на его золотистом ковре. Очарованная осенью, она была счастлива и покорна, и вся сияла, озаренная из-под низу отсветом сухих листьев. А радужные паутинки тихо летали возле нее в блеске солнца, тихо садились на сухое, колкое жнивье... И народ называл их красиво и нежно — «пряжей богородицы».

Этот отрывок весьма характерен для тех описаний природы, которые как бы аккомпанируют бунинскому прощанию с прошлым. Из воспоминаний он щедро черпает краски для создания уникальных в своем роде картин.

В осеннем ландшафте разлит ничем и никем не тревожимый покой. Краски Бунин кладет только акварельные, и самая яркая из них передает цвет позолоченного осенью листа, желтеющего жнива.

Бунин резко отказывался от характеристики его как «певца осени, грусти, дворянских гнезд», и конечно же его художественный диапазон и в первый период деятельности гораздо шире этой характеристики. Но в тех рассказах, где он, «блудный сын», возвращается памятью к детству и юности, его эпитафии полны грусти и нежной любви к прошлому. Вот слова, которые наиболее часто встречаются в этих «отходных» дворянству: благоговение, благословение, чистый, кроткий, покорный, нежный, очарованный, сияние, отсвет, мирно, спокойно и т. д.

Художественная простота отточенных строк бунинской прозы такова, что оставляет порой впечатление некоторой суховатости, как бы невесомости. Тепло разлито в этих строках, но, быть может, в них где-то не хватает пылающего накала страсти. В этих строках разлита грусть, но, быть может, эта грусть не достигает глубин скорбной печали. Нам представляется, что подобная оценка ранней прозы Бунина не является только субъективной, ведь во втором периоде его творчества как раз и появляются те качества, которые хотелось бы видеть в некоторых картинах ранних рассказов.

Та изящная простота, совершенная точность рисунка, каждой его детали, та акварельная прозрачность светлых, серебристых красок, те легкие, чуть пряные запахи, которые исходят из многих ранних рассказов Бунина, слагаются в прекрасную живопись.

Факты и явления жизни, движение, шум, запахи — все это под пером Бунина достигает зримости, осязаемости, остро воспринимается обонянием.

В рассказе «Антоновские яблоки» запахи играют очень большую роль.Сладостжг вдыхать эти запахи, если ты даже никогда и не был в старой усадьбе. Тонкий аромат опавшей листвы и запах антоновских яблок, запах меда и осенней свежести передается читателю. Мы чувствуем, как пахнет «на гумне ржаным ароматом новой соломы и мякины», а когда горит костер, «крепко тянет душистым дымом вишневых сучьев».

Навсегда запомнившиеся запахи родных мест оживляют воспоминания. Писатель как бы вновь их чувствует, создавая картины прошедших лет. И развал усадьбы горестно связывается им с исчезновением запахов, которыми было пропитано в юные годы непосредственное восприятие жизни.

Человек в рассказах Бунина неотделим от природы, окружающего вещного мира. Его переживания, чувства, мысли определяются взаимоотношением с окружающей средой. Большинство ранних произведений написано в «ключе» прошедшего времени, ибо это дает возможность вновь окунуться в атмосферу того мира вещей, с которым связана пора молодости, надежд. Из этого объединения мыслей и чувств с прошлым человека, покинувшего спокойные родные пенаты и пустившегося в опасное путешествие по житейскому морю, возникают картины подлинно поэтические, насыщенные правдой.

Осень не случайно является любимым временем года Бунина. Время увядания наиболее подходит к светлогрустным воспоминаниям о безвозвратно ушедшем. Бунин не любит ЯРКИХ красок, как и мощных голосов природы. В «Эпитафии» он живописует осень так: «Осень приходила к нам светлая и тихая, так мирно и спокойно, что казалось, конца не будет ясным дням. Она делала дали нежно-голубыми и глубокими, небо чистым и кротким. Тогда можно было различить самый отдаленный курган в степи, на открытой и просторной равнине желтого жнивья. Осень убирала и березу в золотой убор. А береза радовалась и не замечала, как недолговечен этот убор, как листок за листком осыпается он, пока, наконец, не осталась вся раздетая на его золотистом ковре. Очарованная осенью, она была счастлива и покорна, и вся сияла, озаренная из-под низу отсветом сухих листьев. А радужные паутинки тихо летали возле нее в блеске солнца, тихо садились на сухое, колкое жнивье... И народ называл их красиво и нежно — «пряжей богородицы».

Этот отрывок весьма характерен для тех описаний природы, которые как бы аккомпанируют бунинскому прощанию с прошлым. Из воспоминаний он щедро черпает краски для создания уникальных в своем роде картин.

В осеннем ландшафте разлит ничем и никем не тревожимый покой. Краски Бунин кладет только акварельные, и самая яркая из них передает цвет позолоченного осенью листа, желтеющего жнива.

Бунин резко отказывался от характеристики его как «певца осени, грусти, дворянских гнезд», и конечно же его художественный диапазон и в первый период деятельности гораздо шире этой характеристики. Но в тех рассказах, где он, «блудный сын», возвращается памятью к детству и юности, его эпитафии полны грусти и нежной любви к прошлому. Вот слова, которые наиболее часто встречаются в этих «отходных» дворянству: благоговение, благословение, чистый, кроткий, покорный, нежный, очарованный, сияние, отсвет, мирно, спокойно и т. д.

Художественная простота отточенных строк бунинской прозы такова, что оставляет порой впечатление некоторой суховатости, как бы невесомости. Тепло разлито в этих строках, но, быть может, в них где-то не хватает пылающего накала страсти. В этих строках разлита грусть, но, быть может, эта грусть не достигает глубин скорбной печали. Нам представляется, что подобная оценка ранней прозы Бунина не является только субъективной, ведь во втором периоде его творчества как раз и появляются те качества, которые хотелось бы видеть в некоторых картинах ранних рассказов.

Та изящная простота, совершенная точность рисунка, каждой его детали, та акварельная прозрачность светлых, серебристых красок, те легкие, чуть пряные запахи, которые исходят из многих ранних рассказов Бунина, слагаются в прекрасную живопись.

Факты и явления жизни, движение, шум, запахи — все это под пером Бунина достигает зримости, осязаемости, остро воспринимается обонянием.

В рассказе «Антоновские яблоки» запахи играют очень большую роль. Сладостно вдыхать эти запахи, если ты даже никогда и не был в старой усадьбе. Тонкий аромат опавшей листвы и запах антоновских яблок, запах меда и осенней свежести передается читателю. Мы чувствуем, как пахнет «на гумне ржаным ароматом новой соломы и мякины», а когда горит костер, «крепко тянет душистым дымом вишневых сучьев».

Навсегда запомнившиеся запахи родных мест оживляют воспоминания. Писатель как бы вновь их чувствует, создавая картины прошедших лет. И развал усадьбы горестно связывается им с исчезновением запахов, которыми было пропитано в юные годы непосредственное восприятие жизни.

Как-то по-особому народны поговорки, вплетенные в повествование. Они становятся частью мыслей и чувств персонажа. Наступает погожая осень, и писатель приводит поговорку: «Осень и зима хорошо живут, коли на Лаврентия вода тиха и дождик». Или: «Много тенетника на бабье лето — осень ядреная». «Ядреная антоновка к веселому году» («Антоновские яблоки»).

Писатель вспоминает поговорки, бытующие в народе, отдавая тем самым дань народной наблюдательности, сочной точности языка. Иной раз он предоставляет слова одному из своих персонажей. Так, мещанин, скупивший яблоки и наблюдающий, как мужики их насыпают, говорит: «Вали, ешь досыта,— делать нечего! На сливанье все мед пьют». Это говорится после следующего описания: «Мужик, насыпающий яблоки, ест их с сочным треском одно за другим». Казалось бы, сочетание простых слов — «сочный треск», а как это выразительно.

Точность образа — одна из наиболее примечательных черт почерка Бунина. Он пишет: «Вода под лозинами стала прозрачная, ледяная и как будто тяжелая». Эпитеты «прозрачная», «ледяная» обозначают качества воды, но еще не создают образа, а вот с добавлением эпитета «тяжелая» возникает зримая картина. Излюбленный прием Бунина заключается в том, что к привычному сочетанию эпитетов, еще не наделенных образной объемностью, пластичной завершенностью, добавляется штрих, магически создающий целостность образа. «Взовьется откуда-нибудь ястребок в прозрачном воздухе...». Образ еще не завершен, мы чувственно не представляем себе парящую птицу. Но вот Бунин дорисовывает: «...и замрет на одном месте, трепеща острыми крылышками», и картина зримо возникает перед нами. А вот другой пример: «...В ясную даль убегают четко видные телеграфные столбы, и проволоки их, как серебряные струны, скользят по склону ясного неба...». Это изящно сказано, но опять же образа еще нет и серебряные струны проводов по ясному небу не очень выделяются. Однако это лишь подготовительная часть. Бунин добавляет: «На них сидят кобчики,— совсем черные значки на нотной бумаге». В силу того что образ метафоричен, мы, уже отталкиваясь от хорошо нам известной нотной бумаги, ясно представляем себе картину, нарисованную писателем.

Образы у Бунина нередко метафоричны, но при этом всегда без какой-либо натяжки, вычурности. В их основе — четкая и ясная пластичность. Бунин в «Антоновских яблоках» так описывает старый дом тетки Анны Герасимовны: «...был невелик и приземист, но казалось, что ему и веку не будет,— так основательно глядел он из-под своей необыкновенно высокой и толстой соломенной крыши, почерневшей и затвердевшей от времени». Это лишь описание. Мы представляем себе, каков дом, но еще не видим его. И вот описание продолжается: «Мне его передний фасад представлялся всегда живым: точно старое лицо глядит из-под огромной шапки впадинами глаз—окнами с перламутровыми от дождя и солнца стеклами». После этого сравнения дом как бы одухотворяется, предстает в своем особом, неповторимом облике.

Осенний пейзаж у Бунина преимущественно чистый, ясный, кроткий. Но порой его покой нарушается буйными порывами ветра, дождем, и мрачная пелена непогоды спускается с потемневшего неба, гася золотистую окраску осени. Картины этой перемены нужны писателю для контрастного выделения всей прелести ясного покоя осени, а также чтобы показать, как природа выходит омытой, обновленной и надевает затем новый, зимний наряд.

Смена сезонов — это время, когда прекрасная в своем величавом покое природа внезапно восстает в гневе, обрушивает на человека угрозы, угрожает ему жестокими морозами. А затем всегда наступают ясные дни. В акварельных красках осени, в более теплых тонах картин лета, в погожих зимних днях, в весеннем обновлении, в бурях и холодах — во всем этом движении Бунин видит не круговорот, а развитие жизни.

Сменяются времена года отсчитывая шаги истории, уходит с общественной сцены русское дворянство, освобождая место другим социальным силам. В рассказе «Антоновские яблоки» перед нами одна за другой проходят типичные картины сначала зажиточной жизни помещика, а затем нищенского существования мелкопоместного дворянина. Несмотря на небольшой объем этого рассказа, он подлинная энциклопедия бытия среднего и мелкопоместного помещика, бытия, отдельные зарисовки которого Бунин дал в ряде других ранних рассказов, в «Суходоле» и уже в эмиграции развернул в широкое полотно «Жизни Арсеньева».

Это также одна из приметных особенностей раннего творчества Бунина. Спокойно течет повествование, о том и о сем рассказывает писатель, а из этого, казалось бы, малозначительного, повседневного встает обобщение — целая жизнь, прожитая без всяких духовных и общественных интересов, жизнь «уютная», покоящаяся на старых традициях, глубоко укоренившихся привычках: продажа мещанам яблок, работа дворовых на дворянина, отношения между помещиком и крестьянами, самодурство помещика, охота, занимавшая столь важное место в жизни сельского дворянства, переход от зажиточности к захудалости и т. д.

Первый период творчества Бунина простирается вплоть до создания повести «Деревня». Почему следует принять подобную периодизацию? Прежде всего потому, что «Деревня» и «Суходол» знаменуют собой высшую точку творческого подъема Бунина и начало нового периода его литературной работы.

Наивно полагая, что от политики можно отстраниться, что политика отрицательно воздействует на художественное творчество, Бунин в этом отношении смыкался с эстетикой модернизма. Сам того не подозревая, он в своих теоретических высказываниях кое в чем повторял декадентов, искания которых он постоянно отвергал. Видный представитель критического реализма, он отражал явления жизни царской России с большой правдой и художественной силой. Но в то же время он пытался обойти вопросы классовой борьбы, пытался не касаться политических институтов, державших народ в состоянии рабства. Естественно, что подъем революционного движения и революция 1905 года не нашли непосредственного отображения в произведениях Бунина. И все же борьба народа оказала огромное влияние на Бунина, позволила ему подняться в лучших его произведениях на значительную художественную высоту.

В статье «Лев Толстой, как зеркало русской революции» Ленин писал: «Сопоставление имени великого художника с революцией, которой он явно не понял, от которой он явно отстранился, может показаться на первый взгляд странным и искусственным».

И, развивая далее свою мысль, он утверждал: «...И если перед нами действительно великий художник, то некоторые хотя бы из существенных сторон революции он должен был отразить в своих произведениях».

Сохраняя необходимую дистанцию между титаном Толстым и рядом русских критических реалистов, работавших на рубеже двух веков и в предреволюционный период, можно основываться на ленинском положении для некоторых важных выводов.

Влияние подъема освободительной борьбы, первой русской революции в большей или меньшей мере испытали на себе все передовые представители русской реалистической литературы. А раз это влияние было ими испытано, то и должно было в различной форме выступить в их произведениях. Несомненно, что влияние освободительного движения на писателей, далеких от борьбы пролетариата, было кратковременным, неустойчивым. И тем не менее в определенное время освободительное движение внесло положительный вклад в творчество талантливых писателей, не примкнувших к революции.

Как и Толстой, Бунин не понял и не принял революции, и в его раннем творчестве есть лишь ее слабые отголоски. Но, художник правдивый и талантливый, он не столь, конечно, глубоко, как Лев Толстой, но все же отразил исторические сдвиги в русском обществе, связанные с последним, пролетарским этапом освободительной борьбы.

Статьи о литературе

2015-06-14
Для Блока все непросто даже в эти первые месяцы революции. Есть вещи, которые его смущают: он не может их не замечать и оставаться безучастным. На Украине русские солдаты братаются с немцами, но к северу, на Рижском фронте, немцы стремительно наступают. Не хватает хлеба, по ночам постреливают, вдали грохочет пушка.
2015-07-06
О фольклоризме Есенина исследователи его творчества стали писать еще при жизни поэта. Со временем определили три народно-поэтических струи, питавших лирику и прозу рязанского «златоцвета».
2015-06-05
В своих воспоминаниях Корней Иванович Чуковский приводит разговор о «Двенадцати» между Блоком и Горьким. Горький сказал, что «Двенадцать» — злая сатира. «Сатира? — спросил Блок и задумался. — Неужели сатира? Едва ли. Я думаю, что нет. Я не знаю». Он и в самом деле не знал, его лирика была мудрее его. Простодушные люди часто обращались к нему за объяснениями, что он хотел сказать в своих «Двенадцати», и он, при всем желании, не мог им ответить.