Творческая эволюция Ивана Бунина

2015-07-21
Бунин, Иван Алексеевич

Пейзаж в раннем творчестве Бунина — это не просто зарисовки художника, проникновенно ощущающего красоту родных полей и лесов, стремящегося воссоздать панораму мест, где живет и действует его герой. Пейзаж не только оттеняет и подчеркивает чувства героя. Природа в ранних рассказах Бунина объясняет человека, формирует его эстетические чувства. Вот почему писатель стремится уловить все ее оттенки.

Пытаясь определить творческую эволюцию Бунина, Михайлов пишет: «От импрессионистского письма с его тонкими, но словно размытыми штрихами, с его бессюжетностью и музыкальностью настроения... Бунин приходит к крепкой реалистической манере, в основе которой важная, предельно конкретизированная деталь».

Это определение, будучи полностью отвлеченным, совершенно не соответствует характеру «письма» Бунина, стилистическим особенностям его ранней прозы. Бунина никак не назовешь импрессионистом. И что это за «тонкие, но словно размытые штрихи»? Если говоришь о бунинском пейзаже, то где же здесь своеволие импрессионизма, где расплывчатость красок?

Тот факт, что в ранних рассказах Бунина впечатления часто как бы наслаиваются, не дает права называть его «импрессионистом». В своей ранней прозе Бунин — поэт и пейзажист. Он лирик в этих двух ипостасях, и лирика его проникновенна и точна. Быть может, секрет прекрасных бунинских изображений природы заключается в удивительном соединении мягкой лиричности и предельной точности, даже в деталях.

Сам Бунин отмечал, что критики его раннего творчества определяли его как «певца осени, грусти, дворянских гнезд», и возражал против эпитетов «тишайшего», «умиротворенного», которыми его щедро награждали. В суждениях о ранних рассказах Бунина нельзя сбрасывать с весов ни «страстного» интереса к жизни, ни «сложности» и «остроты» его чувств и восприятия окружающего, о чем он настойчиво повторяет.

Любовь Бунина к природе была любовью нежной и мучительной. Это была любовь к миру, бесконечно близкому его душе. Не умиротворенность, не подчинение тихим горестям умирающей усадьбы, печальному ландшафту наполняют думы писателя, когда он создает свои ранние рассказы. Он не может не любоваться нежнейшими красками русской природы, не рисовать изумительные и бесконечно разнообразные пейзажи, в которых он, прозаик и поэт, так близок художнику Левитану. Но, восхваляя прекрасное в природе, Бунин не склонен мириться со злом жизни. Писатель, влюбленный в природу, видит, что ее красота и гармония нарушаются уродством жизни, горем и нищетой. Вот строчки из рассказа «Кастрюк»: «В риге было прохладно и уютно. В мягкую темноту ее из глубины ясного весеннего неба взлетали ласточки... Утреннее солнце мягко пригрело землю, и по-весеннему дрожал вдали тонкий пар над ней». А далее: «В пустой избе стоял горячий спертый воздух. Солнце сквозь маленькие, склеенные из кусочков, мутные стекла било жаркими лучами на покоробленную доску стола, которую, вместе с крошками хлеба и большой ложкой, черным роем облепили мухи».

Умрет дворянин Капитон Иванович («На хуторе»), который задумывается над тем, коротка иль долга жизнь и что он в ней сделал. Грустной чередой встают перед ним дни, таившие надежду, но не исполнившие своих обещаний, вспоминается жизнь, лишенная значительных событий, сильных чувств и потрясений, тихая жизнь, неизвестно зачем прожитая и никому не нужная.

Человек как бы растворился в природе, превратился в некую частицу ее. «Он поднял кверху старческие грустные глаза и долго смотрел в небо. И от этой глубины, мягкой темноты звездной бесконечности ему стало легче: «Ну, так что же! Тихо прожил, тихо и умру, как в свое время высохнет и свалится лист вот с этого кустика...» Он легко, свободно вздохнул полной грудью. Как живо чувствовал он свое кровное родство с этой безмолвной природой!».

Из сопоставления жизни дворянских усадьб, деревни с удивительными по красоте пейзажами возникали контрасты, достигающие силы глубокого социального обобщения.

Бунин страдает от того, что так убога жизнь русской деревни. У него есть стихотворение, написанное в некрасовских тонах, обращенное к родине:

Они глумятся над тобою,
Они, о родина, корят
Тебя твоею простотою,
Убогим видом черных хат...
Так сын, спокойный и нахальный,
Стыдится матери своей —
Усталой, робкой и печальной
Средь городских его друзей,
Глядит с улыбкой состраданья
На ту, кто сотни верст брела
И для него, ко дню свиданья,
Последний грошик берегла.

Однако в его прозе и поэзии мы не услышим возмущенного протеста, обличения угнетателей. И все же его отношение к народу лишено барской снисходительности, ему отвратительно пассивное сострадание буржуазных гуманистов, за которым всегда скрывается отчужденность от жизни народа, удовлетворенность собственным привилегированным положением. Бунин искренне и честно относился к народу.

Понимание Буниным жизни и интересов крестьянства, его прекрасный талант — вот что побудило Горького протянуть руку дружбы и помощи писателю. Он писал Бунину в феврале 1901 г. по поводу выхода его первого сборника стихотворений «Листопад»: «Хорошо! Какое-то матовое серебро, мягкое и теплое, льется в грудь со страниц этой простой, изящной книги. Люблю я, человек мелочной, всегда что-то делающий, отдыхать душою на том красивом, в котором вложено вечное, хотя и нет в нем приятного мне возмущения жизнью, нет сегодняшнего дня, чем я, по преимуществу, живу...»

Нельзя забывать того, что даже в ранних произведениях бунинский реализм противостоит раскрашенным народническим образам русских крестьян.

Рассказы Бунина, посвященные теме оскудения мелкопоместного дворянства, одичания и разорения деревни, реалистически воссоздают жестокую реальность жизни. Правда, лишь в немногих из них выражается мысль о грядущих переменах.

Осенний пейзаж, столь часто рисуемый Буниным, как-то особенно безотраден во вступлении к рассказу «Сны». Видимо, потому, что даже «световое пятно» в нем производит удручающее впечатление. Это — захолустная станция железной дороги. Тут едва светят подкрученные фитили ламп. От их тусклого цвета желтеет прошлогодняя вода в графине, в третьем классе спит под тулупом станционный сторож. «Где-то завизжала и гулко хлопнула дверь, а на платформе жалобно заныл звонок». А вокруг станции — этого олицетворения провинциальной глуши — лежит холодное поле, над которым стелется туман и гуляет ветер. Человек, от имени которого ведется рассказ, вспоминает тоскливые слова из какой-то старой книги: «И прошел тот день к вечеру темных осенних ночей».

В тон этой заунывной обстановке и разговоры проснувшегося сторожа. Показывая на мещанина, ожидающего поезд, он говорит: «У него жена в родах помирает... У всякого, значит, свое горе...». А затем убежденно доказывает, что жена мещанина умрет еще до того, как тот успеет привезти доктора.

За вступительной частью следует сказка о снах. Человек, от имени которого ведется повествование, слышит сквозь гул бегущего вагона, как некто рассказывает притчу о снах. Какой-то старенький и спившийся священник переведен в наказание в далекий и глухой приход. Он чувствует приближение смерти и говорит служке: «...Дюже... везде горя много, а ужли никакой тому перемены не буде?». Побуждаемый видением умершей дочери, священник приходит ночью в церковь, где почему-то теплится огонек. И здесь, один за другим, ему являются три кочета: красный, белый и черный. А затем «видение черного кочета принимает облик седенького монашка», который говорит священнику: «Не пужайся, служитель божий, а объяви всему народу, что, мол, означает твоя видения. А означает она ба-альшие дела!».

Аллегорический смысл рассказа «Сны» иногда получает упрощенное толкование, не соответствующее замыслу писателя. Вот что пишет, например, Михайлов: «О каких «делах» идет речь, автор сказать не может, так как его замечает рыжий мужик со «злыми» глазами: «Не господское это дело мужицкие побаски слушать». Но прозрачен аллегорический смысл рассказа с призраком «красного петуха», который скоро загуляет по господским усадьбам».

Подобная «расшифровка» притчи произвольна. Смысл «снов» священника далеко не «прозрачен», и вывод, что «красный кочет» означает начало крестьянских восстаний, противоречит общественным взглядам Бунина, его пониманию отношений между помещиками и крестьянами. И незакономерно утверждать, что у Бунина в 1903 году были предчувствия «неслыханных перемен, невиданных мятежей», говоря словами Александра Блока.

Рассказ «Золотое дно» вносит ясность в социальные взгляды Бунина.

Эта вторая часть дилогии «Чернозем» дала повод для выводов Короленко о том, что «Чернозем» состоит из «описаний природы, проникнутых лирическими вздохами о чем-то ушедшем». Бунин и в самом деле всегда охотно обращался к описаниям разоряющихся и гибнущих дворянских гнезд, но далеко не всегда это были печальные воспоминания.

Уже первая строка рассказа «Золотое дно» определяет содержание развертываемых картин: «Тишина и запустение. Не оскудение, а запустение...». Это вообще очень важная черта многих рассказов Бунина. Он берет определенный исторический отрезок жизни широких слоев российского мелкопоместного дворянства. Это этап окончательного падения, идущий от «оскудения» к «запустению», это картины заброшенных поместий, обитатели которых отправились искать счастья на стороне или уже покоятся под могильными плитами. Не в дворянах, торопящихся покинуть свои разоренные родовые гнезда или же прозябающих в нищете, писатель усматривает главных противников крестьян.

Как бы продолжая прерванный разговор, а в самом деле исходя из только что увиденных картин запустения, кучер Корней говорит своему седоку-дворянину: «Всем не мед... Не одним господам... Хрестьянекий банк, мол, помогает! Да нет, в долгто не проживешь! Купят мужики сто-двести десятин,— конечно, компанией, не сообразясь с силой, и запутляются, и норовят слопать друг друга. А пойдут свары — дело и совсем изгадится, и хоть на перемет с обрывком лезь!

— Однако,— говорю я,— крупных-то господ осталось три-четыре на уезд,— значит, расходится земля по народу.

— По городским купчишкам да лавошникам,— поправляет Корней.— По ним, а не по народу... И опять же земля без настоящего хозяина остается: им ведь только бы купить, благо дешево, а жить-то они ведь тут не станут! Ну, вот их-то, чертей, и зажать бы в тесном месте!».

Социальный мотив звучит в рассказе достаточно отчетливо. Писатель возлагает всю вину за отчаянное положение крестьянства на «чумазого», при этом он хочет заставить читателя поверить в то, что новое, буржуазное иго страшнее старого, дворянского.

Этому социальному мотиву сопутствует другой, подкрепляющий его. Он рождается верой Бунина в то, что между дворянством и крестьянством всегда существовали прочные связи, общность интересов и даже, по мере оскудения дворянских семей, стирались некоторые грани между жизненными условиями тех и других.

Слова Корнея о том, что следовало бы «зажать купчишек и лавошников», собеседник-дворянин хочет уточнить и переспрашивает: «Следовало бы?». Но Корней уклоняется от ответа. Разговор прерывается, и далее развертывается как бы подтверждающая его картина. Автор дает описание брошенной и разрушенной дворянской усадьбы. Этот печальный пейзаж еще раз подчеркивает мысль, что не оскудевшее дворянство является врагом крестьян. Вновь заходит разговор о тяготах крестьянской жизни, и на вопрос, как же намерены дальше жить крестьяне, Корней отвечает: «Да что-нибудь будет... Не век же тут сидеть, чертям оборки вить! Разойдется народ по другим местам, либо еще как...

— А как?

При свете месяца ясно видно лицо Корнея, но, опуская голову, он сдвигает брови и отводит глаза в сторону.

— Как иначе-то?

— Там видно будет,— отвечает Корней уже совсем хмуро».

Естественно, что на мучительный и извечный вопрос «Что делать?» Бунин, а следовательно, и его герои ответить не могли. Но если уж говорить о мятежных мотивах в рассказах писателя, о предвидении им грядущей борьбы, то речь у него идет о предстоящем, по его мнению, столкновении между крестьянской массой и собственниками из города, еще более нещадными эксплуататорами, чем неизлечимо больное, деградирующее российское дворянство.

Протестуя против нашествия «чумазого», создавая картины, где ужас деревенской жизни выступал в сгущенных, мрачных красках, отказавшись от философии Льва Толстого, Бунин так и не пришел к пониманию того, что судьбы России решатся в ожесточенной классовой схватке. Бунин и не помышлял о социальной революции, хотя был чуток к тем переменам в духовной жизни страны, которые принесло освободи тельное движение. Никак нельзя согласиться с таким выводом Касторского: «Корней (персонаж из рассказа «Золотое дно») верит в неизбежность революции, несущей перемены в судьбе крестьянина».

Характерно, что никто из критиков — современников Бунина, когда появился «Чернозем», не был склонен толковать его в революционном духе.

Среди откликов на «Чернозем» представляют интерес высказывания Чехова и Короленко. Чехов, незадолго до смерти, писал Амфитеатрову: «Сегодня читал «Сборник» изд. «Знания»... прочел там и великолепный рассказ Бунина «Чернозем». Это в самом деле превосходный рассказ, есть места просто на удивление, и я рекомендую его Вашему вниманию». А вот мнение Короленко: «...«Чернозем» — это легкие виньетки, состоящие преимущественно из описаний природы, проникнутых лирическими вздохами о чем-то ушедшем... Эта внезапно ожившая элегичность нам кажется запоздалой и тепличной... В произведениях Тургенева этот мотив, весь еще трепетавший живым ощущением свежей раны, жадно ловился поколением, которому был близок и родствен... И не странно ли, что теперь, когда целое поколение успело родиться и умереть после катастрофы, разразившейся над тенистыми садами, уютными парками и задумчивыми аллеями, нас вдруг опять приглашают вздыхать о тенях прошлого, когда-то наполнявших это нынешнее запустение».

Оценка Короленко очень созвучна распространенному мнению в тогдашней критике, что Бунин на первых порах своего творчества, отдавая излишнюю дань прошлому, не касается наиболее жгучих проблем современности. У писавших о Бунине были, естественно, разные взгляды на насущные политические и социальные вопросы дня. Горький, например, который яснее видел настоящее и будущее России, считал сотрудничество Бунина в сборниках «Знание» полезным для освободительного движения. И тому, кто знает, чем руководствовался пролетарский писатель, собирая вокруг «Знания» наиболее талантливых и прогрессивных художников слова, совершенно ясно, что мнение Горького о Бунине определялось не только степенью его дарования.

Иван Бунин — большой русский писатель, и давно пора вернуть ему по праву принадлежащее место в русской литературе. Поэтому приходится часто останавливаться на тех ошибках, которые были допущены в оценке его идей и художественного мастерства. Необходимо, прежде всего, отказаться от крайности, от попыток перечеркнуть влияние Горького на Бунина, которое выражалось не только в прямой, непосредственной форме, но и как бы подспудно, Горький стал мерилом высоты социальных идей, и поэтому факты его отношений со многими писателями ясно выявляли позиции этих писателей в годы обострения классовой борьбы.

Статья Михайлова является попыткой пересмотреть ряд особенностей литературного развития Бунина в предреволюционные десятилетия. Естественно, что время культа личности наложило некоторый отпечаток на критические исследования, но, исходя из этого, нельзя ставить под сомнение влияние освободительного движения и его глашатая Горького на появление социально значительных произведений в предреволюционную эпоху. Отношения же Горького и Бунина — яркое свидетельство благотворного влияния пролетарского писателя, которое склонен отрицать Михайлов.

Конечно, не следует переоценивать революционность Бунина, в частности его некоторых стихотворений, написанных накануне и в годы первой русской революции и печатавшихся в горьковских сборниках «Знание». Например, Касторский склонен незакономерно толковать в революционном духе следующие строки из стихотворения «Запустение» (в сборнике «Знание» печаталось под названием «За Окой»):

Я жду веселых звуков топора,
Жду разрушенья дерзостной работы,
Могучих рук и смелых голосов!
Я жду, чтоб жизнь, пусть даже в грубой силе,
Вновь расцвела из праха на могиле...

сказа «Золотое дно») верит в неизбежность революции, несущей перемены в судьбе крестьянина».

Характерно, что никто из критиков — современников Бунина, когда появился «Чернозем», не был склонен толковать его в революционном духе.

Среди откликов на «Чернозем» представляют интерес высказывания Чехова и Короленко. Чехов, незадолго до смерти, писал Амфитеатрову: «Сегодня читал «Сборник» издательства «Знания»... прочел там и великолепный рассказ Бунина «Чернозем». Это в самом деле превосходный рассказ, есть места просто на удивление, и я рекомендую его Вашему вниманию». А вот мнение Короленко: «...«Чернозем» — это легкие виньетки, состоящие преимущественно из описаний природы, проникнутых лирическими вздохами о чем-то ушедшем... Эта внезапно ожившая элегичность нам кажется запоздалой и тепличной... В произведениях Тургенева этот мотив, весь еще трепетавший живым ощущением свежей раны, жадно ловился поколением, которому был близок и родствен... И не странно ли, что теперь, когда целое поколение успело родиться и умереть после катастрофы, разразившейся над тенистыми садами, уютными парками и задумчивыми аллеями, нас вдруг опять приглашают вздыхать о тенях прошлого, когда-то наполнявших это нынешнее запустение». Оценка Короленко очень созвучна распространенному мнению в тогдашней критике, что Бунин на первых порах своего творчества, отдавая излишнюю дань прошлому, не касается наиболее жгучих проблем современности. У писавших о Бунине были, естественно, разные взгляды на насущные политические и социальные вопросы дня. Горький, например, который яснее видел настоящее и будущее России, считал сотрудничество Бунина в сборниках «Знание» полезным для освободительного движения. И тому, кто знает, чем руководствовался пролетарский писатель, собирая вокруг «Знания» наиболее талантливых и прогрессивных художников слова, совершенно ясно, что мнение Горького о Бунине определялось не только степенью его дарования.

Иван Бунин — большой русский писатель, и давно пора вернуть ему по праву принадлежащее место в русской литературе. Поэтому приходится часто останавливаться на тех ошибках, которые были допущены в оценке его идей и художественного мастерства. Необходимо, прежде всего, отказаться от крайности, от попыток перечеркнуть влияние Горького на Бунина, которое выражалось не только в прямой, непосредственной форме, но и как бы подспудно, Горький стал мерилом высоты социальных идей, и поэтому факты его отношений со многими писателями ясно выявляли позиции этих писателей в годы обострения классовой борьбы.

Статья Михайлова является попыткой пересмотреть ряд особенностей литературного развития Бунина в предреволюционные десятилетия. Естественно, что время культа личности наложило некоторый отпечаток на критические исследования, но, исходя из этого, нельзя ставить под сомнение влияние освободительного движения и его глашатая Горького на появление социально значительных произведений в предреволюционную эпоху. Отношения же Горького и Бунина — яркое свидетельство благотворного влияния пролетарского писателя, которое склонен отрицать Михайлов.

Конечно, не следует переоценивать революционность Бунина, в частности его некоторых стихотворений, написанных накануне и в годы первой русской революции и печатавшихся в горьковских сборниках «Знание». Например, Касторский склонен незакономерно толковать в революционном духе следующие строки из стихотворения «Запустение» (в сборнике «Знание» печаталось под названием «За Окой»):

Я жду веселых звуков топора,
Жду разрушенья дерзостной работы,
Могучих рук и смелых голосов!
Я жду, чтоб жизнь, пусть даже в грубой силе,
Вновь расцвела из праха на могиле...

«Запустение» относится к числу многочисленных у Бунина элегических стихотворений, в которых он с неизбывной грустью и нежной любовью вспоминает ветхие останки дворянского прошлого. Когда Бунин говорит о «могучих руках» и «смелых голосах», он не имеет в виду восстановление революцией того, что было разрушено в результате неспособности русского дворянства к творческой жизнедеятельности. Он не знает, кто же станет рачительным хозяином на заброшенной земле его предков:

Но отчего мой домик при огне
Стал и бедней и меньше? О, я знаю —
Он слишком стар... Пора родному краю
Сменить хозяев в нашей стороне.
Нам жутко здесь. Мы все в тоске, в тревоге...
Пора свести последние итоги.

Не о сокрушении старых, прогнивших государственных основ мечтает поэт. Он хотел бы увидеть, как за восстановительную работу принимаются люди, способные создать живое, сильное, пусть даже грубое здание на развалинах дворянских гнезд. Не организация общества на новых социальных основах — предмет упований писателя, а исчезновение печального зрелища разрухи. Но кто эти люди, которые сменят старых хозяев, навсегда утративших энергию созидания? На этот вопрос Бунин не отвечает ни в одном своем произведении.

Для обоснования тезиса о революционных увлечениях Бунина Касторским также берется следующая строка из стихотворения «Джордано Бруно»: «Умерший в рабский век, бессмертием венчается в свободном». Вне контекста эта фраза звучит необычайно революционно. Взятая отдельно, она может быть воспринята как призыв к борьбе, как возвеличивание подвига во имя революции. Но таково ли звучание стихотворения «Джордано Бруно» в целом?

Приведенная фраза в стихотворении «Джордано Бруно» наполняется иным, чем в комментариях Касторского, содержанием, когда ее рассматриваешь в контексте. Поэт влагает в уста Джордано Бруно мысли и чувства, которые волнуют его самого. Он противопоставляет земле вселенную. На земле он не видит выхода из мрака жизни, из тягчайшего духовного одиночества человека.

Герой его маленькой поэмы воспевает мудрость, которая выведет человека на просторы вселенной. В истине познания он видит красоту и цель жизни. Он хотел бы сокрушить зло на земле и говорит:

Ковчег, под предводительством осла —
Вот мир людей. Живите во Вселенной.
Земля — вертеп обмана, лжи и зла.
Живите красотою неизменной.

И от того, что поэт восклицает: «Но разрушенье — жажда созиданья», ни он сам, ни его читатели не получают представления, что же нужно созидать для блага человека. Наоборот, из каждой строки стихотворения исходит порыв освобождения от «земных несовершенств», устремление куда-то в надмирные высоты. Но что же дорого поэту на земле? Его Бруно восклицает:

Ты, мать-земля, душе моей близка —
И далека. Люблю я смех и радость,
Но в радости моей — всегда тоска,
В тоске всегда — таинственная сладость!

В этой строфе Бунин уж совсем отходит от образа Бруно и выражает собственные чувства. И когда он добавляет: «Но я один, нет в мире бесприютней!», то вновь касается одной из основных тем своего творчества — темы одиночества человека в мире, где так много непостижимого и плохо устроенного. Эта тема возникла и укрепилась в творчестве писателя как следствие личных переживаний, долгой житейской неустроенности, а также потому, что писатель, прекрасно зная жизнь русского крестьянства, утверждая в ряде произведений мысль о стирании граней между разоряющимся дворянством и крестьянством, тем не менее не ощущал себя частицей могучего целого, которым является народ.

Итак, что же это за новые люди, которые, по мнению Бунина, приходят на смену старым, обреченным хозяевам жизни?

Чем более зрелым становится творчество Бунина, тем чаще он задает себе этот вопрос. В рассказе «Новая дорога» есть такие строки:

«Новую дорогу мрачно обступили леса и как бы говорят ей:

— Иди, иди, мы расступаемся перед тобой. Но неужели ты снова только и сделаешь, что к нищете людей прибавишь нищету природы?».

Прокладывание железных дорог было одной из важных примет наступления русской буржуазии. В пьесе «Варвары» Горький драматически изобразил, как уже с приходом первых разведчиков молодого русского капитализма — инженеров в глухие провинциальные места начинается их разлагающее воздействие, предвещая новое закабаление. В отрицательном взгляде на варваров Бунин в какой-то степени близок к Горькому, но он не видит дальше эры господства капиталистических отношений. Они ему не нравятся, но ему не нравятся также политические направления, возникшие в новую эпоху. Иллюзорность одного из них — народнического он уже проверил на собственном опыте, а другое — марксистское для него остается непонятным. Герой рассказа «Без роду — племени», относящегося к числу автобиографических, говорит: «Я смеялся и над марксистами, и над народниками, говорил, что я мог бы стать общественным человеком только при исключительных условиях,— например, если бы настали дни настоящего общественного подъема, — или если бы я сам хоть немного был счастлив лично...». Говорится это женщине, которую герой не может любить, вероятно, потому, что она хотела бы посвятить свою жизнь общественно полезной, просветительской работе, а ему, «современному» человеку (при первом напечатании рассказ имел подзаголовок «Из жизни современных людей»), представляются утопическими различные политические течения при обстановке, сложившейся в России на рубеже двух веков.

Не мудрено поэтому, что закономерности историко-общественного развития представляются ему больше в мрачных красках. Это отчетливо проявилось в рассказе «Новая дорога». Со стуком колес поезда врывается в глухие места промышленно-купеческая рать, и леса отвечают невнятному перестуку колес: «Болтайте, болтайте! — важно и задумчиво говорят им угрюмые и высокие чащи сосен.— Мы расступаемся, но что-то несете вы в наш тихий край?». А затем и писатель присоединяет свой голос к голосу природы и говорит уже более определенно: «Гляжу и я на этот молодой замученный народ... на великую пустыню России медленно сходит долгая и молчаливая ночь... Как прекрасна, как девственно богата эта страна!.. И какая жуткая даль!». И он признает свое бессилие перед лицом страшных контрастов своей непонятной страны, богатства ее природы и бедности народа: «Она бесконечно велика, и мне ли разобраться в ее печалях, мне ли помочь им?» — скорбно вопрошает он.

Современник БунинаКуприн уже в 1896 году увидел в капитализме чудовище, нещадно пожирающее жизни людей труда (повесть «Молох»). Бунин же, при всем его отвращении к «чумазому», в эту пору готов был приветствовать перемены, приносимые капитализмом, ибо надо же было, чтобы нечто новое пришло на смену старому. В отходной дворянству — рассказе «Эпитафия» есть такие строки: «Жизнь не стоит на месте,— старое уходит, и мы провожаем его часто с великой грустью. Да, но не тем ли и хороша жизнь, что она пребывает в неустанном обновлении?».

Против такого взгляда на общественное развитие нечего и возразить. Но дело в том, что Бунин, предчувствуя и видя приход новых времен, оказался бессильным понять того, какие противоречия были в них заложены и что эти противоречия становились мощным рычагом дальнейшего историко-общественного развития. Роль пролетариата была непонята и Куприным, но тот факт, что ценности создавались одними людьми, а присваивались другими, купавшимися в золоте, позволил Куприну создать ряд произведений, драматически насыщенных социальными конфликтами. У Бунина вплоть до создания «Деревни» нет подобных острых социальных конфликтов. Он пишет в той же «Эпитафии»: «Вот новые люди стали появляться на степи... С рассветом они выходят в поле и длинными буравами сверлят землю. Вся окрестность чернеет кучами, точно могильными холмами. Люди без сожаления топчут редкую рожь, еще вырастающую кое-где без сева, без сожаления закидывают ее землею, потому что ищут они источников нового счастья,— ищут их уже в недрах земли, где таятся талисманы будущего...

Руда! Может быть, скоро задымят здесь трубы заводов, лягут крепкие железные пути на месте старой дороги и поднимется город на месте дикой деревушки и то, что освещало здесь старую жизнь — серый, упавший на землю крест будет забыт всеми...» И писатель снова задает недоуменный вопрос: «Чем-то осветят новые люди свою новую жизнь? Чье благословение призовут они на свой бодрый и шумный труд?».

Анализируя творчество писателя, не следует излишне заострять внимание на том, что ему по разным причинам и условиям не дано было понять. И тем не менее в отношении Бунина сделать это необходимо в силу ряда обстоятельств. Прежде всего потому, что Бунину приписывали такие идейные колебания и такие ложные шаги, которых у него не было. К дореволюционной действительности он относился критически не потому, что им когда-либо в какой-то мере владел дух революционных преобразований. Человек, тонко чувствующий красоту, он не мог примириться с уродствами крепостнического строя. Он видел, что жизнь меняется, и не мог согласовать осаждавшие его противоречивые чувства. Он приветствовал приход в глухомань промышленности и техники, но, лишенный социальной перспективы, боялся, что, вторгнувшись в леса и на поля, машины изуродуют их, не украсят жизнь человека. Любовь к природе вылилась у него в культ прекрасного, и старые усадьбы стали неотъемлемой частью гармонической панорамы, созданной им. В этой сельской жизни была своя прелесть, даже в нищете деревни, в затянутых тиной покинутых прудах, в тишине, наполненной голосами природы, в одиночестве морозных ночей и осенних дней.

Все это было свое, привычное, хотя и дичавшее в разрухе. А какие мысли, чувства будет вызывать новая жизнь на родных местах — он не знал. Ему виделся бодрый и шумный труд, слышались смелые голоса, но во имя чего новые люди будут трудиться, какие предначертания и планы они будут претворять в действительность, каким богам поклоняться — этого он не ведал.

Время не останавливалось в его рассказах, в них всегда приметно движение стрелок часов, отсчитывающих время умирания старого. И этот ход часов вызывает у писателя прилив надежды и страх перед тем, что будет.

В какой-то неутолимой любви к красоте и поисках смысла жизни, в неуловимой для него ее правде — социальный смысл ранней прозы Бунина. И никак уж нельзя, как это делает Михайлов, цитировать применительно к Бунину слова Стефана Цвейга: «Певец своей жизни». Повторять слова дореволюционной критики о том, что Бунин живет ощущениями природы, что он художественно записывает возникающие впечатления от бесконечно разнообразных ее форм и красок,— значит, не разобраться в социальной подоплеке первого периода творчества писателя.

Рассказы Бунина, по мнению Михайлова,— «это наплывающие, сменяющие друг друга впечатления, цепь картин, спаянных единым поэтическим дыханием».

Личные впечатления рассеяны здесь и там в ранних рассказах Бунина, таких, скажем, как «У истоков дней». Но если рассматривать в целом раннее творчество Бунина, особенно зная, какой трудной, извилистой была его жизнь в молодости, то его уж совсем невозможно назвать «певцом своей жизни». Намного позднее, в эмиграции, он создает крупные автобиографические произведения. Но в своем раннем творчестве он необычайно сдержан, целомудрен там, где можно заподозрить, что он рассказывает о фактах личной жизни.

Да, его проза в высшей мере лирична, окрашена его переживаниями, его поэтическим восприятием мира, но разве он не стремится остаться в тени, отодвинуть свою личность на второй план? Разве он где-либо в ранних рассказах ставит себя в центре повествования, заполняет своей персоной произведения? Этого нет даже в его поэзии, где очень редко прорывается боль неразделенной любви.

Герои его ранних произведений — крестьяне, близкие к смерти и умирающие, обездоленные, разоренные помещики, заканчивающие жизнь в полуразрушенных флигельках былых усадьб. И неотделима от всего этого природа и все, что неумело и плохо содеяно на ее лоне человеком.

Если понимать сюжет в его узком значении, как интригу, то подавляющее большинство ранних рассказов Бунина бессюжетно. А если рассматривать сюжет как взаимоотношение и столкновение человеческих характеров, то ранние рассказы Бунина не назовешь бессюжетными.

Весьма характерны в этом отношении рассказы «Антоновские яблоки» и «Эпитафия». Эти и другие, близкие им по художественному строю рассказы являются лучшими произведениями Бунина первого периода. Надо сказать, что среди рассказов писателя, которые принято называть бессюжетными, есть произведения, которые по ряду признаков предваряют крупные вещи второго периода. Таковы рассказы «Новая дорога», «Сосны», «Мелитон». Можно обратиться к очень авторитетному суждению Чехова. После ознакомления с оттиском рассказа «Сосны», который затем был напечатан в журнале «Мир божий», Антон Павлович писал Бунину: «Во-первых, большое спасибо за присланный оттиск, во-вторых, «Сосны» — это очень ново, очень свежо и очень хорошо, только слишком компактно, вроде сгущенного бульона».

Это мнение дополняется другим авторитетным, горьковским, по поводу «Деревни». В развернутой оценке Горького есть следующее место: «Если надобно говорить о недостатке повести — о недостатке, ибо я вижу лишь один,— недостаток этот — густо! Не краски густы, нет,— материала много. В каждой фразе стиснуто три, четыре предмета, каждая страница — музей! Перегружено знанием быта, порой этнографично, местно».

Конечно, нельзя сравнивать по всем элементам стиля большую повесть «Деревня» и небольшие рассказы раннего периода, но несомненно, что некие общие мотивы побудили Чехова и Горького написать слово «густо» применительно к рассказу «Сосны» и повести «Деревня».

Что же означает эта таинственная «густота», о которой говорят оба великих писателя? Горький в несколько общей форме расшифровывает то, что он имеет в виду, определение же Чехова имеет совсем общий характер. Между тем важно выяснить, о каких особенностях стиля идет речь.

«Густота» у Бунина — это не перебор красок в обрисовке отдельных предметов, людей, природы. Неудержимый наплыв накопленных впечатлений рождает образ за образом, и многие из них так содержательны, что, например, в рассказе «Сосны» помимо основного сюжета существует много побочных линий, которые можно развернуть в самостоятельные рассказы.

Сюжет рассказа «Сосны» — это жизнь и смерть крестьянина, сотского Митрофана. На нескольких страницах рассказана скорбная история человека, который «прожил всю свою жизнь так, как будто был в батраках у жизни». Все в этом рассказе необычайно сжато, образ наслаивается на образ, и хотя, как и всегда у Бунина, здесь много картин природы, но в рассказе явно не хватает воздуха. Очень быстро разворачивается цепь внешне незначительных фактов, богатых, однако, внутренним содержанием.

Вслед за вступлением теснятся прекрасные образы в неожиданных, словно резцом высеченных метафорах. Вот одна из них: «Ураган гигантским призраком на снежных крыльях проносится над лесом».

За образом бушующей метели следует краткое напоминание о Митрофане: «Мне опять вспоминается Митрофан, который ждет могилы в такую мрачную ночь», и тут из сказочного, мрачного, навеянного метелью и смертью, совершается переход к свету. Это успокаивающее высветление. Мысль писателя «покидает» лес и покойного, сам он как бы осматривается и видит, что «стекла холодно играют разноцветными огоньками, точно мелкими драгоценными камнями!». Снова возникает метафорический образ «звуковой тишины» в сочетании слышимых и не нарушающих тишину звуков. Убаюкивает ребенка хозяйка хаты, «чуть внятно звенит» в лампе выгорающий керосин, и этот сонный звон напоминает «замирающее нытье комара». И даже самый вечер одухотворяется, чтобы усилить впечатление дремотного покоя: «Вечер реет над головой неслышной тенью...»

За этими картинами, столь различными по тональности и краскам, вновь следует отступление, в котором дается не только портрет крестьянки — владелицы хаты, но и рассказывается ее простая и трудная жизнь. И легким пунктиром протягивается основная тема: «Дверь медленно отворяется и затворяется, и я опять остаюсь один, все думая о Митрофане».

На сей раз этот повтор являет собой также очень интересный художественный прием. Дверь медленно отворяется и затворяется, и мы знаем, что вышла Федосья — хозяйка хаты. И как бы незримо в дверь проскользнул Митрофан. Это впечатление создается тем, что писатель тут же детально обрисовывает его внешность. Детальный портрет особенно характерен для «густо» написанных бунинских произведений. Писатель уже не находит места, чтобы в определенных обстоятельствах «разбросать» отдельные штрихи внешности своих героев.

После описания внешности Митрофана Бунин раскрывает его духовный мир. Он предоставляет слово самому персонажу.

В словах Митрофана заключена философия крестьянского фатализма, воспитанная вековым рабством, утверждающая незыблемость пассивного отношения к жизни. Вот что говорит Митрофан: «Правда, хлебушка, случается, не хватает али чего прочего, да ведь на бога жаловаться некуда...». И далее: «...Исполняй что приказано — и шабаш...».

Комментируя эти слова, писатель задает вопрос: «И кто знает,— не прав ли был он?» И отвечает на него так: «Умер, погиб, не выдержал,— значит, так надо!».

Налет фатализма лежит на многих произведениях Бунина, как ранних, так и позднейших, написанных в эмиграции. Но в ранних произведениях с этим фатализмом вступает в столкновение оптимистическое восприятие красоты природы, предчувствие работы человека на ее лоне. Писатель ощущает ласку природы даже тогда, когда она сурова к человеку. Высказав мысли о непознаваемой судьбе человека, рассказчик выходит из хаты и восклицает: «...Как хорошо поглубже вздохнуть холодным воздухом и почувствовать, как легка и тонка стала шуба, насквозь пронизанная ветром!».

В дальнейшем развитии рассказа образ наплывает на образ. Это образы природы, подчеркивающие основную мысль рассказа, выраженную в его конце: невозможно разгадать «тайну ненужности и в то же время значительности всего земного». Именно исходя из этой мысли, писатель воспринимает и изображает окружающее. В своих наблюдениях он не отделяет важного от незначительного, ибо то и другое подтверждает мысль о «ненужности» и «значительности» всего существующего в мироздании. Потому так густо и населен образами рассказ «Сосны», что в нем не отобраны наиболее значительные факты и явления, призванные создать общую картину, сложиться в определенное миропонимание. Для Бунина все важно и все неважно, так как концепция непознаваемости не требует выяснения истины.

С большой силой художественной выразительности мысль о непостижимой тайне человеческого существования выражена в фигурах Мелитона (рассказ «Мелитон») и деда Таганка (более поздний рассказ «Древний человек»).

Во вступительной части рассказа «Мелитон» весенний пейзаж полон очарования и голосов жизни. Это типичная для бунинской живописи картина, когда звуки сливаются в единое целое и славится жизнь в красоте природы. Рассказчик едет верхом в майские светлые сумерки по лесу, где все свежо и зелено, где нежно выщелкивают соловьи, журчат горлинки, а в отдалении кукует кукушка. Как очень часто бывает у Бунина, эти звуки не нарушают величавого покоя леса. «В лощине за поляной лежал большой полноводный пруд. Над прудом, над столетними березами и дубами, окружавшими его, слабо означался бледный и прозрачный круг месяца».

Создан этот пейзаж весенних сумерек для контраста. Ему противопоставлен образ близкой смерти после непонятно для чего прожитой жизни. Старик-караульщик, сидящий у пруда на пне, «прибран на случай смерти». Казалось бы, человек должен радоваться голосам жизни, красоте природы, а его, однако, угнетает тоска. «Мелитон поднялся, вытянулся во весь рост и... тотчас принял бесстрастное выражение, как бы стараясь скрыть постоянную печаль своих бледно-бирюзовых глаз».

Постоянная печаль! Это настрой души, выработанный ударами судьбы, принимаемыми как нечто неизбежное. Отдавшись воле рока, человек в ранних рассказах Бунина приходит к одиночеству и печали. Задав себе и читателю вопрос, в чем же смысл жизни человека, если его в конце пути ожидает томительное одиночество, писатель вкратце рассказывает биографию своих героев. Это обычная история «простой» жизни. Мелитон пережил двух жен, шестерых детей, долго находился в солдатчине, его прогоняли сквозь строй. И обо всем этом он говорит бесстрастно, без душевного протеста, с нерассуждающей покорностью судьбе. А разговор идет под контрастирующий аккомпанемент: «Соловьи по-прежнему пели страстно и звонко, нежно и удало».

Одиночество и печаль... Писатель поведал в своих рассказах об этом как о неком устоявшемся явлении, выражающем черты жизни русского крестьянина. Так уж сложилась жизнь русского крестьянства, и Бунин не знает, как она могла бы сложиться по-иному. Но он всякий раз в удивлении останавливается перед тем, как воспринимает русский мужик собственную судьбу. Бунин даже склонен в ранних рассказах идеализировать так прожитую жизнь, усматривая в ней благородный стоицизм, позволяющий крестьянину пройти свой жизненный путь в нетронутой чистоте и с той простотой, в которой есть нечто возвышенное, какое-то трудно постижимое, неисчерпаемое долготерпение.

В молодости Бунин видел в этой кроткой и долготерпеливой жизни подвиг. «Как хорошо и самому прожить такую же чистую и простую жизнь!» — восклицает он, комментируя характер и описывая внешность Мелитона.

Покорность, смирение, долготерпение выявлены также в образе «древнего человека» — деда Таганка, прожившего сто восемь лет. Само по себе это редкое долголетие вновь вызывает вопрос: для чего прожита жизнь? Драгоценнейшим даром долголетия одарила судьба своего избранника. Но к чему он, этот дар?

Рассказ «Древний человек», сюжетно близкий рассказу «Мелитон», написан на несколько лет позднее, а поэтому и постановка вопроса в нем заметно иная. Сама фигура Таганка весьма похожа на ранее созданную фигуру Мелитона. Образ Таганка написан более зрелым мастером, и в нем художественно укрупнены и завершены черты, ранее намеченные в образе Мелитона. Точнее, в нем укрупнена лишь одна черта, но она влияет на многие другие. Черта эта, как пишет Бунин, «нечеловеческая простота». Она, эта «нечеловеческая простота», объемлет многие свойства натуры. Под ее покровом обнаруживаются долготерпение, покорность перед лицом судьбы, фатализм и многое другое.

Однако отношение писателя к этим, якобы очень «русским» чертам характера претерпевает изменение. Он по-прежнему далек от призывов к преодолению пассивности, к борьбе. Но Бунин уж не останавливается в восхищении перед «величием» простоты, перед покорностью судьбе. Человек, проживший более века в трудах и бедности, должен был, вероятно, очень многое увидеть, понять, прочувствовать. Должно же быть в нем что-то исключительное, отличающее его от других людей.

Учитель, от имени которого ведется рассказ, тщетно ищет значительное, нужное людям в памяти, мыслях, чувствах Таганка. В авторском отступлении говорится: «Часто охватывает страх и боль, что вот-вот разобьет смерть этот драгоценный сосуд огромного прошлого. Хочется поглубже заглянуть в этот сосуд, узнать все его тайны, сокровища. Но он пуст, пуст! Мысли, воспоминания Таганка так поразительно просты, так несложны, что порою теряешься: человек ли перед тобою?».

Писатель, следовательно, приходит к выводу, что скорбная вековая история крестьянства не оставляла после себя духовных ценностей и формировала такое «философское» мироощущение, которое ничему не может научить.

Но можно ли в словах: «Человек ли перед тобою?»— видеть пренебрежительное отношение дворянина к мужику, попытку представить крестьянина в черном свете, отобразить его в наиболее мрачных красках, лишить человеческих нравственных качеств? Ни в коем случае!

Дореволюционная русская критика пыталась представить дело так: до сборника рассказов «Чаша жизни», включившего произведения 1913—1914 годов, Бунин не сумел найти в русском крестьянине человека, а затем с ним произошел некий «перелом» — и его точка зрения на крестьянство резко изменилась. Один из весьма авторитетных в то время критиков — Батюшков писал, что в рассказе «Весенний вечер» Бунин подошел к философии Толстого. Он вновь в мужике «человека обрел».

В чем же, по мнению критика, причина «утраты» Буниным крестьянина-человека? И на чем он основывает свои выводы?

Прежде всего, именно в раннем творчестве Бунина как бы сливались две точки зрения на крестьянина: собственная и толстовская. Вернее, Бунин помимо наблюдений Льва Никоваевича Толстого, подтверждавших его собственные, воспринимал кое-что из философских обобщений великого писателя, хотя нередко эти обобщения расходились с бунинским опытом познания деревни. Поэтому в бунинской обрисовке крестьян есть некоторая двойственность, происходящая, впрочем, и от шаткости, непоследовательности собственного миропонимания Бунина.

В образах Кастрюка, Мелитона, Аверкия и ряда других выявляются, но не объясняются, как единство противоположностей, как контрасты характера, трудно согласуемые черты. В характерах бунинских крестьян соседствуют какой-то величавый стоицизм и рабская приниженность, зверская жестокость и доброта человека, не способного и мухи обидеть, всплески мудрости и дремучее невежество.

Неправомерно отделяя Бунина-поэта от Бунина-прозаика, Батюшков пишет: «Поэт, прославлявший радость бытия в своих стихотворениях, совсем иначе отнесся к жизни, когда стал воспроизводить ее в очерках, навеянных окружающей действительностью».

Батюшков считал, очевидно, что Бунин ощутил «радость бытия» в красотах природы и не увидел ее в людях, населяющих родные места. Отсюда и его выводы о пессимизме Бунина-прозаика, как будто художник, в зависимости от жанра, к которому он обращается, способен менять свои взгляды на действительность. Отсюда и другой вывод, объясняющий пессимизм Бунина до его «возвращения» к Толстому, а иными словами — к пониманию того, что «человечность» никогда не оставляет человека, вывод, в котором Бунин объявляется агностиком.

«Агностицизм» Бунина, в понимании Батюшкова, это особый агностицизм, это неверие в бога и отсутствие положительного идеала.

Для анализа творчества Бунина не существенно, был ли он атеистом или веровал. Во всяком случае, он не призывал на головы своих героев ни кары, ни милости божьей. Но интересен вывод, который делает Батюшков из неверия Бунина в божью благодать. Он приводит следующую выдержку из первого варианта рассказа «Белая лошадь» (названного первоначально «Астма»): «Что ответит ему бог в шуме бури? Он только напомнит безумцу его ничтожество, напомнит, что пути творца неисповедимы, грозны, радостны, и разверзнет бездну величия своего, скажет только одно: я Сила и Беспощадность. И ужаснет великой красотой проявления этой силы на земле, где от века идет кровавое состязание за каждый глоток воздуха и где беспомощней и несчастней всех — человек».

Батюшков пытается доказать, что сущность этой страстной реплики заключается в том, что Бунин, уверенный в бессилии человека перед лицом великих проблем жизни, отвергает «идеалистические» порывы человека к добру, любви, красоте, истине, свету, справедливости. Трудно быть более несправедливым к писателю, чье творчество перенасыщено восхвалением красоты, тщетными поисками истины и справедливости.

В чем же дело? Что означает ужас писателя перед Силой и Беспощадностью, якобы олицетворяющими всемогущество бога и бессилие человека?

Сила и Беспощадность у Бунина отнюдь не «божественного» происхождения. Если писатель и верил в нечто иррациональное, то лишь в фатальные предначертания судьбы. Рассказ «Астма» написан в разгар столыпинской реакции, написан незадолго до появления таких магистральных произведений писателя, как «Суходол» и «Деревня». Как и в «Деревне», в «Астме» своеобразно преломилось отношение Бунина к одной из наиболее мрачных страниц русской истории.

Бунин не откликался в прямой форме на исторические события начала XX века потому, что не мог постичь их глубокого социального содержания. Но зло, схватившее за глотку Россию, нашло в нем беспощадного обличителя, хотя ему было и не под силу сделать должные выводы.

Редкое из своих произведений Бунин подвергал столь радикальной переработке, как рассказ «Астма». При сличении двух вариантов напрашивается вопрос: что руководило писателем, когда он более чем вдвое сократил рассказ, исключив из него первую и последние пять главок? Думается, что дело тут не только в стремлении добиться художественного совершенства. Слов нет, в работе над своими произведениями Бунин шел к большей компактности, выразительной сжатости, к устранению лишних деталей, мешающих созданию гармонического целого. В этом смысле второй вариант — «Белая лошадь» гораздо совершеннее «Астмы».

Однако второй вариант привел к идейным потерям, которые писатель понес сознательно, ибо в 1927 году он уже не хотел оценивать атмосферу русской жизни 1907—1910 годов так, как он это сделал в «Астме».

В первой и второй редакциях есть мысль, выраженная почти в одинаковых словах. «Волнуясь все более при мысли о том сильном, беспощадном, таинственном, что окружало его со всех сторон и точно вызывало на состязание, он все беспокойнее ждал чего-то, а внутренний голос все настойчивее говорил, что ожидания не напрасны» («Белая лошадь»). А в «Астме» на этой мысли делается особый акцент: «Он вспомнил канун Ивана Постного,— вечер, в который он уехал от Стоцкого,— вспомнил свою беспричинную радость, тоску и тревогу в дороге, жуткий восторг перед таинственной и злой ночной жизнью... до осязаемости увидел внутренним зрением белую лошадь с прекрасными человеческими глазами... заставил себя удивиться нелепости этого призрака — и не мог! Был в нем теперь только холод отчаяния, сознание, что белая лошадь всем существом своим сказала ему о красоте и беспощадности той живой, той страшной силы, что со всех сторон окружила его, бессильного».

В окончательной редакции рассказа «Белая лошадь» мысль о Силе и Беспощадности, давящих человека, имеет иное, менее обобщающее содержание, чем в первой редакции. В «Белой лошади» состояние духа землемера возникает после отъезда из поместья Стоцкого. Землемера настигает приступ астмы по дороге домой, и его состояние, мысли, возникающие в разгоряченной голове, его видения — все это естественный результат страшной болезни, во время которой человек то теряет сознание, то приходит в себя. В «Белой лошади» обобщение сводится к проблеме жизни и смерти, именно к тому, что и хотела усмотреть в рассказе «Астма» буржуазная критика. Так, Батюшков писал: «Рассказ («Астма») по теме очень несложный: землемеру, страдавшему астмой, померещилось в одну из его поездок по степи, что за ним гонится большая белая лошадь, в которой он усмотрел символ смерти; и действительно, вскоре затем землемер умер».

В действительности даже второй вариант «Белой лошади» (хотя проблема в нем поставлена уже, чем в «Астме») отнюдь не ограничивается выводом о том, что в жизни «не за что ухватиться и не во что верить». И в «Белой лошади» смерть побеждает жизнь не потому, что человек вообще бессилен перед непостижимыми Силой и Беспощадностью мироздания, а главным образом потому, что плохо устроена и слаба жизнь, организованная на земле. Характерен в этом смысле эпизод с малолетней дочкой булочника. Землемер вступает с ней в разговор у шлагбаума. Оказывается, что у нее только сейчас помер братишка семи месяцев. Землемер хотел бы ее утешить, но она отвечает: «Да нам его не жалко... У нас их пятеро. Да еще одного недавно зарезало... Машиной. Мать валяла пироги, а он выполз из будки и заснул... Нас судили за него, из могилы откапывали, думали, что мы его нарочно положили».

Здесь смерть увязывается не с отвлеченными и непостижимыми для человека Силой и Беспощадностью, якобы проявлениями воли божьей, а с весьма конкретными условиями жизни, когда смерть приходит как избавление от голода и нищеты, ужаса жизни, в которой человек подавлен духовно и физически.

Именно эта тема удушающей, гибельной для человека жизни намного шире, чем в «Белой лошади», развернута в рассказе «Астма». Весьма показательно в этом отношении, что слова о кровавом состязании за каждый глоток воздуха исчезли из позднего (опубликованного в эмиграции) варианта. И в ином отношении столь же характерно, что, говоря о кровавой борьбе, когда реакция схватила народ за глотку, Бунин во времена написания рассказа «Астма» все же, хоть и в недостаточно определенной форме, вынес приговор насильникам.

В рассказе жизнь человека представляется как долгий кошмар, «кровавая борьба за каждый глоток воздуха». Упоминание о крови многозначительно, оно является ключом к рассказу.

Если в рассказе «Белая лошадь» припадок астмы может рассматриваться как один из тяжелых эпизодов в жизни человека, то в «Астме» вся жизнь человеческая выглядит как непрекращающийся ужас перед смертью, как тщетное сопротивление удушающим Силе и Беспощадности, выражавшим отвратительное Бунину насилие, зло жизни, в глубокой сущности которых он, однако, разобраться не сумел.

В первой главе рассказа «Астма», впоследствии исключенной, землемер рассказывает помещику Стоцкому побасенку о Бабе-Яге. Поймала Баба-Яга мужика и решила зажарить да съесть. Долго изворачивался мужик, но все же попал на лопату. И тут между Бабой-Ягой и мужиком идет следующий диалог. Баба-Яга посмеивается и говорит: «Уж и легок же ты, мужик!» — «А ты кинь,— говорит мужик,— авось навек не налопаешься!» — «Да мне и лопать-то не хочется...» — «Вот те на! Так чего же тебе хочется?» — «А поиграть да силу твою попробовать: я ведь, Чувиль, веселая!..» Аллегорический смысл сказки достаточно ясен, и вывод о том, что насилие над мужиком совершается потому, что произвол стихиен, что он не преследует определенных целей, характерен для Бунина. Эта идея стихийности, бесцельности, иррациональности насилия находит выражение в дальнейшем развитии рассказа.

Начиная с шестой и кончая девятой главой (все они исключены в последней редакции) бытие землемера обрисовано как типичное существование мещанской семьи среднего достатка. Тут все аксессуары провинциальной жизни: бесцветная жена, куча детишек, разговоры о приписках лавочника, смешанные запахи ладана и картофельного супа, фотографии с застывшими лицами на стенах так называемой залы и т. д.

И вот именно эта мирная мещанская обстановка контрастно усиливает впечатление от вторжения некой беспощадной силы, которая обрушивается на человека в виде страшных припадков удушья. Речь идет будто о болезни, но постепенно астма в больном воображении землемера обретает сущность всемогущего зла, которое обрушивается на человека, пресекает его стремление к радостям жизни, делает его бессильным. Так возникает и ширится тема бессилия человека перед злом жизни, тема невозможности сопротивления, безнадежности, отчаяния, избавляющей смерти.

Статьи о литературе

2015-06-04
Война застигла Блока в Шахматове. Он встретил ее как новую нелепость и без того нелепой жизни. Он любил Германию, немецкие университеты, поэтов, музыкантов, философов; ему трудно понять, почему народы должны сражаться в угоду своим властителям. Самый тяжелый и позорный мир лучше, чем любая война. Любовь Дмитриевна сразу же выучилась на сестру милосердия и отправилась на фронт. Михаил Терещенко отказался от всякой литературной деятельности.
2015-07-21
Сопоставление идей многих произведений писателя, посвященных теме любви, говорит о том, что он ищет некий «общий знаменатель» несовершенства жизни, выявляет то, что нарушает ее гармонию, разъединяет людей, уродует прекрасное и разрушает доброе.
2015-07-15
Длительные путешествия Бунина по зарубежным странам, которые он предпринял в годы между революцией 1905 года и первой мировой войной, значительно расширили круг наблюдений писателя. Они дали ему материал, оказавшийся очень важным для него как художника.