Новый тип прозы Ивана Бунина

2015-07-15
Бунин, Иван Алексеевич

Роман «Жизнь Арсеньева» — совершенно новый тип бунинской прозы. Он воспринимается необыкновенно легко, органично, поскольку постоянно будит ассоциации с нашими переживаниями. Вместе с тем художник ведет нас по такому пути, к таким проявлениям личности, о которых человек часто не задумывается: они как бы остаются в подсознании. Причем по мере работы над текстом романа Бунин убирает «ключ» к разгадке своего главного поиска, о котором вначале говорит открыто. Потому поучительно обратиться к ранним редакциям, заготовкам к роману.

В газетном («Последние новости») варианте автор гораздо чаще отрывается от своих детских впечатлений, рассуждая о том, что только маленькими зернышками .западало в душу ребенка. Широко развернутая картина смерти маленькой сестренки героя Алеши Арсеньева завершалась таким раздумьем:

«Где я был до той поры, в котором блеснул первый луч моего сознания?

— Нигде,— отвечаю я себе.

Но в таком случае я, значит, не существовал до той поры?

— Нет, не существовал.

Однако так ли это? Моя память так бессильна, что я почти ничего не помню не только о своем младенчестве, но даже о детстве, отрочестве. А ведь существовал же я!

Тайна, тайна! И всюду она, эта всепроникающая власть тайны, таинственного, власть чаще всего темная, жуткая».

Тайну ощущений, переживаний, влечений стремится открыть писатель в беге дней, лет — детстве, отрочестве, юности, молодости. И еще — тайну памяти о них, этих этапах существования. В «заготовках» к роману Бунин писал: «...что вообще остается в человеке от целой прожитой жизни? Только мысль, только знание, что вот было тогда-то то-то и то-то, да некоторые разрозненные видения, некоторые чувства» (курсив Ивана Бунина). С другой стороны, в журнальном варианте риторически спрашивал: «А где грань между моей действительностью и моим воображением, которое есть ведь тоже действительность, нечто несомненно существующее?» Освоение личностью внешнего и внутреннего мира, причудливое иногда соединение знаний, чувств, воображения —- вот что привлекло художника.

Уж не психологический ли трактат создал Бунин? Конечно, нет. Даже в первичных разработках отдельных мотивов романа он учитывает все сложности будущего содержания, поскольку оно должно было вобрать живой и богатый процесс жизни: «Вневременная, внепространственная, она была связана с известным временем и местом, с известными временными событиями и с людьми, игравшими в свой срок ту или иную роль, казавшуюся очень значительной,-- со всем, что в других местах даже в ту пору было неизвестно...»

Это конкретное, может быть, случайное Бунину было дорого не меньше общего. Так проявлялась ностальгия по давно утраченному _ Поре юного цветения и родной русской атмосфере. О них мы встречаем упоминания везде: заметках, ранних редакциях и, разумеется, в окончательном тексте романа. Щемящей нотой доносится авторский голос, сетующий на отсутствие «собственного и постоянного пристанища» — «смену чужих стен,— теперь, уже почти два десятилетия, французских,— мертвым языком говорящих о чьих-то неизвестных, инобытных жизнях, прожитых в них». «Чужие стены», «чужая страна» — одиночество зовет к «одушевлению» в слове вещей и дел, которые, не описанные, «гробу беспамятства предаются». С этой мысли начинает свое повествование Бунин: «оживляя» былое, отвечает на сущностные вопросы о человеке.

Еще в 1921 году писатель хотел создать «что-то новое, давным- давно желанное» — «начать книгу, о которой мечтал Флобер, «Книгу ни о чем», без всякой внешней связи, где бы излить свою душу, рассказать свою жизнь, то, что довелось видеть в этом мире, чувствовать, думать, любить, ненавидеть». Такой книгой и стал роман «Жизнь Арсеньева».

Бунин подчеркивал: «Вот думают, что история Арсеньева - это моя собственная жизнь. А ведь это не так. Не могу я правды писать. Выдумал я и мою героиню. И до того вошел в ее жизнь, что поверил в то, что она существовала, и влюбился в нее» (Последние новости, 1933, 16 ноября). Однако заметил и другое: «Может быть, в «Жизни Арсеньева» и впрямь есть много автобиографического. Но говорить об этом никак не есть дело критики художественной». Действительно, толкователи бунинского творчества не должны на основании романа «выстраивать» биографию писателя. При его жизни и после смерти все-таки это делали, поскольку совпадений между реальными и воссозданными событиями очень много (хотя есть и различия, их установила еще Вера Николаевна). Бунин был прав, отрицая практику отождествления героя и автора этого произведения.

Минувшее трансформировано: осмыслено с точки зрения взрослого человека, с определенных его позиций. Воспоминания о прошлом избраны лишь «материалом» для воплощения зрелого художнического миропонимания. Но ведь таков и основной закон автобиографических жанров литературы. К ним и принадлежит «Жизнь Арсеньева». Вполне можно сказать, что роман продолжает классические традиции в данной области.

Наиболее близок Бунину опыт Толстого. Прежде всего потому, что в «Жизни Арсеньева» тоже передается сложный процесс внутреннего роста героя от детства к отрочеству, юности, затем к первой поре молодости. Бунин, как и Толстой, следует за сохраненными памятью эпизодами: туманными, размытыми вначале, потом все более яркими, четкими. Сохранена самая логика припоминания, что придает повествованию удивительную досто-верность. Причем авторское внимание писателей направлено к неким вечным проявлениям души: потрясение смертью близких людей, пробуждение любви, ощущение Прекрасного. Вслед за Толстым Бунин открывает существенные черты самой природы человека. Здесь, пожалуй, заключено главное отличие «Жизни Арсеньева» от автобиографических сочинений А. Толстого («Детство Никиты»), А. Куприна («Юнкера»), где влияние Толстого тоже сильно. Но Бунин тяготеет к толстовским прозрениям общечеловеческого характера.

Достаточно, однако, предпринять дальнейшее конкретное сопоставление автобиографических произведений Льва Толстого и Бунина, как сразу станет ясным их расхождение. Поклоняясь своему кумиру, создатель «Жизни Арсеньева» идет особым путем. Взгляд писателя сосредоточен на «механизме» восприятия, памяти, их познанных и непознанных закономерностях, неожиданных метаморфозах. В бунинском романе, как того и требует история детства, юности, есть необходимое окружение Арсеньева — мать, отец, братья, сестры, няня, гувернер, товарищи по гимназии, работе. Но запечатлены не столько отношения с ними, сколько внутренняя реакция Арсеньева, чаще недоуменная, вопросительная, так непохожая на «диалектику души» толстовского героя. К тому же Бунин свободнее «перемещается» в разных временных пластах, сочетая рассказ о прежних своих ощущениях с раздумьем об их истоках, о смысле человеческой жизни в целом. Перед нами — раскованный монолог Арсеньева, обращенный к его прошлому, настоящему и общему для всех людей. И соответственно организовано повествование, беспрерывно льющееся, то прикованное к выразительным ре-алиям, то поднимающееся к открывающимся за ними «тайнам», состоящее из длинных периодов, где умело сочетаются все аспекты бунинского поиска.

Начало «Жизни Арсеньева» завораживает грустно-раздумчивой интонацией рассказа о проблесках мысли в печальном младенчестве. Создается столь знакомое каждому сочувственное отношение к маленькому, беззащитному существу и навеваются

воспоминания о наших ранних ощущениях. Бунин сразу повышает активность читателя, задав неожиданный вопрос: «Почему именно в этот день и час, именно в эту минуту и по такому пустому поводу впервые в жизни вспыхнуло мое сознание столь ярко, что уже явилась возможность действия памяти?»

Действительно, почему? Писатель склонен видеть некие «дополнительные» емкости в человеческом опыте: «...ведь слишком скудно знание, приобретенное нами за всю нашу личную жизнь,— есть другое, бесконечно более богатое, то, с которым мы рождаемся». Оно у Арсеньева поистине есть. Бунин раскрывает с утонченным мастерством первое соприкосновение мальчика со злом («разбойник» — мужик с топором) и страданием (тоскующий арестант за тюремной решеткой), где интуиция, «овеществление» каких-то сказочных мотивов, случайных сведений играют гораздо большую роль, чем объяснения его родителей. И много раз позже Бунин поразит нас удивившей его самого глубиной детского восприятия:

«Я посетил на своем веку много самых славных замков Европы и, бродя по ним, не раз дивился: как мог я, будучи ребенком, мало чем отличавшимся от любого мальчишки из Выселок, как я мог, глядя на книжные картинки и слушая полоумного скитальца, курившего махорку, так верно чувствовать древнюю жизнь этих замков и так точно рисовать себе их?»

Повышенная острота внутреннего зрения, переживаемое остро представление рождали в душе маленького Арсеньева тягу к далекому прошлому. А в сознании взрослого выросли до стремления к перевоплощению в образ отца, деда, предка. Конечно же, речь шла не о рядовом, а художническом духовном мире. Тем не менее этот сложный процесс самопознания являет общечеловеческие способности, пусть не столь богатые по сравнению с возможностями одаренной личности.

Существует досадная практика обвинять Бунина (на основании романа) в сословных предрассудках, ссылаясь на его благодарное чувство по отношению к своему знатному роду. Но ведь так автор отдает дань древней истории, выражает свою чуткость к заветам рыцарских времен с их призывом быть «достойным во всем своего благородства». Нравственной памяти о достижениях предков учит Бунин. Такой урок всегда современен, очень нужен он и в наши дни.

Жизнь Арсеньева предстает как постепенное совершенствование его мысли, расцвет воображения, обострение самочувствия, привлечение все более широкого круга впечатлений, открытие своих душевных возможностей и их реализация. На этом пути детство сменяется отрочеством, а оно — юностью Не будет преувеличенным утверждение: Бунин позволяет заново понять движение к взрослому миру, этому немало способствует утонченная душа его героя Его глазами видим мы вечные ценности — любовь родителей, нежную братскую дружбу, секреты чарующего

воздействия природы и искусства. Здесь снова сближение с Толстым очевидно. А в отличие от него, бунинское поклонение красоте развито с какой-то нервной страстностью: писатель навсегда прощался с родным краем.

У Бунина, однако, заметна некая несвершенность порывов, неутоленность жажды. Его герой находится в неостановимом движении вдаль. Поэзией и печалью этого сквозного мотива роман выделяется из автобиографических произведений всех других авторов. Так будто выражается характерная для Бунина потребность к путешествиям в чужие пределы. Но эта потребность лишь следствие более глубокой, внутренней неудовлетворенности.

Действительно, всегда и везде Арсеньев остро чувствует одно: «...Вдруг зазвучала какая-то несказанно сладкая, вольная песня каких-то далеких, несказанно счастливых стран...»; «Я мечтал о далеких путешествиях, необыкновенной женской красоте, о дружбе с какими-то воображаемыми чудесными юношами и товарищами по стремлениям, по сердечному пылу и вкусам».

В противовес грезам и ожиданиям герой сталкивается с иным: с «загадочностью и безучастностью окружающего» и бесконечного, с «непонятным, вечным и огромным миром». А когда, став взрослым, стремится разгадать свои прежние упования, вдруг с болью замечает, что они остались в невозвратно минувшем вместе с тем юношей, каким Арсеньев когда-то был. «Какие далекие дни! Я теперь уже с усилием чувствую их собственными - при всей близости их мне, с которой я все думаю о них за этими записями и все зачем-то пытаюсь воскресить чей-то далекий юный образ. Чей это образ? Он как будто некое подобие моего вымышленного брата...»

Вот главный мучительный внутренний конфликт, который все определяет в романе: исторический и психологический его планы.

Может показаться странным: в эмиграции, болезненно пережив революцию, покинув Родину, Бунин находит неизмеримо больше светлых сторон в русской жизни, чем это было в дооктябрьской прозе. Это не означает принятия последних исторических событий в России. Наоборот, автор высказывает мучительные для себя убеждения в их трагической бессмысленности. Но мотивировка такого взгляда осуществляется с признанием неразумного отступления от отечественных достижений.

Арсеньев с детских лет чувствует свою «причастность к общему», родному миру. Постепенно этот мир обогащается. В нем объединены русская природа, искусство, даже повседневные условия существования. «Я видел, как беднел наш быт, но тем дороже был он мне; я даже как-то странно радовался этой бедности... может быть, потому, что и в этом я находил близость с Пушкиным, дом которого, по описанию Языкова, являл картину тоже далеко не богатую...» С годами связь укрепляется: «...ах, как все хорошо — и та дикая, неприветливая ночь в поле, и эта вечерняя дружелюбная городская жизнь, эти пьющие и едящие

мужики и мещане, то есть вся эта старинная уездная Русь со всей ее грубостью, сложностью, силой, домовитостью...»

Не только эмоционально и не только старине поклоняется писатель. Впервые, кажется, он находит на Родине разнообразные проявления духовного подъема. Эти наблюдения делает уже не мальчик, а взрослый человек. Рассказав о давнишних встречах с интересным собеседником Ростовцевым, он размышляет: «...знаю точно, что я рос во времена величайшей русской силы и огромного сознанья ее. Поле моих отроческих наблюдений было весьма нешироко, и, однако, то, что я наблюдал тогда, было, повторяю, показательно»; «А что до гордости Россией и всем русским, то ее было даже в излишестве». И позже: «Россия в мои годы жила жизнью необыкновенно широкой и деятельной, число людей работающих, здоровых, крепких все возрастало в ней».

На вопрос, почему был пресечен этот рост, Бунин отвечает будто знакомыми уже рассуждениями о «самоистреблении» русского человека. В романе, правда, и этот мотив несколько смягчен указанием на «безделье,, дрему, мечтательность» мужика и на «горячечные мечты по своей собственной воле стать Иовом». Но главным для писателя и здесь было ощущение какого-то непонятного бездействия накопленной энергии. Многократно восклицает он: «Куда она девалась, когда Россия гибла? Как не отстояли мы всего того, что так гордо называли мы русским, в силе и правде чего мы, казалось, были так уверены?» Автор пытается частично объяснить это легкомысленностью, ложными радикальными идеями народнической интеллигенции. И все-таки в горестном недоумении останавливается перед несвершенностью реальных возможностей своей страны.

Да, революционный путь Бунин отрицает полностью как антирусский, антинравственный. Отъезд в эмиграцию был для него единственным выходом из создавшегося положения. С какой, однако, страстью жаждет Бунин духовного подъема, самосознания, преодоления любых и всяческих «распутий», единения своего народа! Любовь писателя к России была подлинной и по-своему деятельной. Поэтому таким трагическим стало пребывание за ее рубежами.

Трудно сказать, в каком соотнесении протекали раздумья Бунина о стране и человеческой психологии. Только связь между этими самостоятельными руслами наблюдений существовала. Ведь Арсеньев при всей чуткости, поэтичности, одухотворенности остается в горьком одиночестве, которое с годами стремительно нарастает. Исследователями высказывалась искажающая роман точка зрения, по которой писатель якобы эстетизировал такое состояние человека как необходимое для творчества. Но тогда почему герой жадно ищет контактов, любви, почему так печален финал произведения? Нет, тут заложен совсем иной «подтекст», казалось бы, обычной истории.

Разве не заметна одна из ведущих психологических коллизий — недостижимость счастья? Наиболее выразительно она проявляется в самом возвышенном чувстве — любви.

С пробуждением мужественности Арсеньев готов переступить «жуткий порог греховного рая». И чуть было не попадает во власть развращенной гимназистки, спасает случай. Влюбившись в Анхен, пятнадцатилетний мальчик прикасается к подлинному: «Она наконец уехала. Никогда еще не плакал я так неистово, как в этот день. Но с какой нежностью, с какой мукой сладчайшей любви к миру, к жизни, к телесной и душевной человеческой красоте, которую сама того не ведая, открыла мне Анхен, плакал я!» Читатель, однако, знает, автор не скрывает, насколько эти переживания не уживаются с реальным обликом девушки, да и сутью ее отношений с Арсеньевым. Очень скоро наступает забвение этого увлечения: «Но время шло—и вот постепенно стала превращаться в легенду, утрачивать свой живой облик Анхен, уже думать о ней и чувствовать ее я стал только поэтически, с тоской вообще о любви, о каком-то общем прекрасном женском образе...» Затем эта тоска самым примитивным путем вылилась в физическую связь с диковатой горничной Тонькой.

Спору нет — во многом виноваты обстоятельства. Но как наивен и вместе с тем жаден до наслаждений юный Арсеньев, как легковесны не только его «романы», но представления о красоте, любви, верности. Немудрено, что он тянется к мудрости, высказанной толстовским князем Андреем: «Ничего нет в жизни, кроме ничтожества всего понятного мне и величия чего-то непонятного, но важнейшего...» Пока что Арсеньеву понятно самое неинтересное, скучное, и он остро переживает непостижимо Прекрасное.

Писатель глубоко сочувствует своему герою и все-таки не «ограждает» его от неприятных саморазоблачений. Чем больше, с годами, вглядывается в себя молодой Арсеньев, тем быстрее осознает свою неподготовленность к чему-либо серьезному, целенаправленному. Томит «убожество жизни и- ее, при всей ее обыденности, пронзительная сложность». Прежняя мечта юноши не иссякла: «Я хочу, чтобы жизнь, люди были прекрасны, вызывали любовь, радость и ненавижу только то, что мешает этому». Но когда он пытается в страстно желанном для себя творчестве прояснить свою точку зрения, то с болью признается: «Все-таки надо же прежде всего сказать, если уж не о вселенной, то хотя бы о России: дать понять читателю, к какой стране я принадлежу, в итоге какой жизни я появился на свет. Однако что же я знаю и об этом? Но мало того,— я ровно ничего не знаю даже о теперешней России!» А потом много и много раз будет взрослый Арсеньев казниться своей былой близорукостью, невольным равнодушием к самым близким людям, в том числе родному отцу, прежней неспособностью к «душевному труду» для «достойного писания». И отношения с первой своей возлюбленной оценит жестко, трезво.

Как последний аккорд юности, дисгармоничный, настораживающий, воспринимается пятая часть романа, названная в отдельном издании именем героини — «Лика». Трепетно передал здесь писатель поэзию любви. И сделал это впервые в своем творчестве, потому что чувства Арсеньева и Лики чисты и составляют, собственно, главное содержание целой книги. Очарованием молодой свежести, искренности, красоты любимой и любящей женщины, пылкой страстью и пронзительной нежностью Арсеньева проникнута первая пора их отношений. Художник целомудренно и смело углубляется в самые сокровенные переживания своих героев, открывая вечную правду полного счастья, физической близости. Эти чувства особенно усиливаются из-за предчувствия разрыва.

Обычно обращают внимание на эгоистическое стремление Арсеньева: «Я под всякими предлогами внушал ей одно: живи только для меня и мной, не лишай меня моей свободы, своеволия,— я тебя люблю и за это буду еще больше любить. Мне казалось, что я так люблю ее, что мне все можно, все простительно». Чем и объясняют печальный конец: женщина послушалась, мужчина стал забывать о ней. Писатель рисует более сложную картину.

С самого начала, когда Лика не была еще уверена в своей преданности Арсеньеву и вела себя с большей свободой, чем он, уже вступает настораживающий мотив. От лица Арсеньева, вспоминающего свою молодость, сказано о «странном чувстве первой разлуки с той, в свою выдуманную любовь к которой я уже совсем верил». И далее все конкретизирует эти слова. Лика не понимает и не разделяет вкусов и чаяний своего возлюбленного. А он ложно воспринимает несогласованность их чувств и мыслей — начинает ревновать, расценивает «вечный раздор между мечтой и существенностью» как неполноту ее чувства. Вместе с тем он не удивляется своим странным побуждениям — плотскому тяготению, пусть на миг, к чужой женщине — Авиловой. И когда проходит пыл первых совместных дней, жажда свежих впечатлений охватывает Арсеньева. В этот момент он и требует полной свободы. Получив ее, предается новизне разъездов, а затем все чаще и чаще изменяет Лике, сначала мысленно, потом и в действиях (с фельдшерицей, женой толстовца, рыжей девкой, Черкасовой). Лика начинает догадываться о происходящем.

Именно в этот трудный период Арсеньев в разговоре с Ликой ссылается на Декарта, который говорил, что «в его душевной жизни ясные и разумные мысли занимали всегда самое ничтожное место». Но ведь это косвенное подтверждение стихийности поступков, отсутствия вдумчивого отношения к доверившейся ему, порвавшей со своей семьей юной женщине. Бессознательное, по

Бунину, естественное влечение к красоте, близость с нею не обогащается новой духовной силой, гаснет.

Лика в своем горестном заточении приходит, наоборот, к пониманию причин охлаждения Арсеньева. Автор опосредованно — через цитаты из романа Толстого «Семейное счастье» открывает ее печальные «тайные чувства и мысли». Страдания одухотворяют некогда не лишенную легкомыслия Лику. «В какой- то роковой час ее тайные муки, о которых она только временами проговаривалась, охватили ее безумием». И оставив полную боли и мудрых предчувствий записку, она навсегда покидает Арсеньева. Только тогда глубокое потрясение рождается в его душе.

Чтение «Семейного счастья» — выразительная деталь, очень многое проясняющая во внутреннем состоянии героини. Упоминание этого произведения, кроме того, позволяет понять ту непроходимую дистанцию, которая лежит между допущенными ошибками толстовских персонажей и унижением любви в романе Бунина. Он создал свой вариант — жесткий, горький — гибели счастья, предвосхитив многие реальные драмы, открыв их истоки. Общечеловеческий смысл «Жизни Арсеньева» неисчерпаем. Но только ли он?

Оба бунинских героя — дети своего времени. Будущий писатель Арсеньев одинок, самоуглублен, но спокойно повторяет расхожие суждения, не брезгует «рядовой моралью», часто оказывается во власти инстинкта. Очевидно, история несвершив- шейся (а такой возможной) любви отнюдь не случайно оказалась в повествовании, где все проникнуто прощанием с Россией, непониманием ее пути, недоумением по поводу куда-то исчезнувших дорогих автору начал жизни. Символом зыбкого мироощущения и, может быть, вины за бездумную молодость и стала «Лика». И еще один важный момент. Юный Арсеньев взрослел трудно, никак не мог найти себя в творчестве. И только много позже осознал это и как бы (по воле писателя) поднялся до способности навечно оставить жить в слове «силу любви, радости телесной и душевной близости, которую не испытывал ни к кому никогда».

Бунин писал Бицилли, профессору Софийского университета: «...Я «назло» отвертываюсь от модного. Так было и с Прустом. Только недавно прочел его и даже испугался: да ведь в «Жизни Арсеньева» (и в «Истоках дней», и в том начале 2-го тома, что я напечатал три года тому назад...) немало мест совсем прустовских! Поди доказывай, что я и в глаза не видел Пруста, когда писал и то, и другое».

Русский реалист говорит о своих невольных «совпадениях» с творчеством французского писателя модернистского направления. Значит, были какие-то общемировые стимулы сходного художнического поиска.

В советских работах не раз этот факт отмечался и толковался. Михайлов справедливо говорит об Ив. Бунине и Прусте: «...у обоих поток воспоминаний, где трудно вычленить сюжет в его обычном понимании, тема старения, утрат, смерти»; «Что еще сближает этих столь разных художников, так это отсутствие ощущения текучести истории...»; «Общее у Пруста и Бунина — их явная ироничность». С другой стороны, исследователь выделяет и глубокие различия: «... если Пруст описывает механизм человеческого восприятия, то для Бунина главным остается выражение самой чувственности. Пруст рационалистичен, логичен», Бунин «эмоциональнее, импрессионистичнее стремится передать души вещей и явлений».

Думается, существовала причина, по которой возникли в неоднородных слоях мирового литературного процесса внутренние творческие контакты. Оба писателя глубоко почувствовали катастрофичность XX в., трагическое одиночество личности, отчуждение, разобщение людей, изжитость некогда устойчивых моральных норм поведения. А главное — ощутили «зашифро- ванность» этого нового пласта бытия. Отсюда и проистекала потребность проникнуть за пределы видимого, в секреты человеческого восприятия, памяти. Для этого и была найдена выразительная и необычная форма повествования, освоены психологические коллизии, способные воплотить призрачность любых возвышенных порывов, тщетность тяготения к счастью. Так, постоянная жажда любви рождала лишь ее иллюзию, драму, гибель, а познание сущего оборачивалось ошибками, отступлениями, несвершенно- стью.

Между тем перекличка Бунина и Пруста, может быть, еще достовернее обнаруживает их расхождение, равно как и противоположный «заряд» двух русел литературы, к которым они принадлежали.

Для Пруста катастрофическое состояние мира приобретало статус незыблемого закона. Не случайно главный герой его романного цикла «В поисках утраченного времени» исходно обречен на неудачу, что, собственно, читается уже в названии цикла. Чувство этого человека обращено к женщине, которая по своей природе не может отвечать на мужскую привязанность. Французский писатель вовсе не был склонен к увлечению модными эротическими темами. Подобным образом он выразил абсолютную химеричность любви. Да и отношения его героя со всем окружением, даже самыми близкими людьми, не менее обманчивы и в лучшем случае обладают лишь «направлением» к тому или иному лицу. Немудрено, что Пруст замыкается в своем творчестве, а главный его персонаж плутает в лабиринте логических построений. Все это представлено ярко, сильно действует на наши эмоции.

Бунин создает совершенно другую атмосферу. Прежде всего, трагические явления он рисует как противоречащие самой природе человека. Такое воззрение отнюдь не априорно. Память Арсеньева доносит картины подлинной, теплой и радостной жизни. И если мучает его совесть за недостаточное внимание, скажем, к отцу, то он обвиняет в том самого себя, ясно понимая, что в его душе и в самих отношениях с близкими есть неистраченные могучие запасы нежности и самоотвержения. Лика навсегда покидает Арсеньева: он был непростительно эгоистичен, но какая боль, страдание преследуют его потом. Печальные мысли о смерти, редкая чуткость к тщете сущего постоянно сопутствуют герою. Предположение возможности ничего не знать о подстерегающей каждого могиле вызывает такой, заключающий в себе ответ, вопрос: «...если бы не подозревал, любил бы я жизнь так, как люблю и любил?» Да, именно любовь к свету, красоте, добру щедро разлита в бунинском романе. Арсеньев очень часто оказывается во власти неразрешимого или ложно понятого, процесс освоения порой очень простых вещей протекает в его сознании путано, сумбурно. И все-таки суть допущенных ошибок, хотя и поздно, открывается ему с редкой остротой переживаний. Лишь истоки русской революции всегда кажутся темными, а ее результаты бессмысленными.

Такова традиция отечественной литературы (ее корифеев и многих художников начала нашего столетия) — мужественно углубиться в духовные недуги мира, в антигуманные идеи и противопоставить им здоровые, природные начала жизни. Целый ряд тенденций зарубежного модернизма предвосхитили, но и развенчали их античеловеческий смысл русские писатели. Бунин шел такой же дорогой, освещенной его неслабеющей памятью о бескрайней родной земле. Поэтому его творчество дорого соотечественникам. Многое дает оно и читателям других стран.

Заслуги Бунина перед искусством были высоко оценены Европой. Его сочинения издавались во Франции, Германии, Англии, ими интересовались исследователи литературы многих европейских университетов. И вот, после выхода в свет крупнейших произведений: «Митина любовь», «Жизнь Арсеньева» (первые четыре книги), Иван Алексеевич получил высшее признание—Нобелевскую премию. В декабре 1933 года он вместе с Верой Николаевной, Галиной Кузнецовой (буквально накануне ее «побега») совершил путешествие в Швецию, ее столицу Стокгольм. Там была впервые вручена премия русскому писателю — Ивану Алексеевичу Бунину. Однако эта высокая честь—быть первым среди соотечественников ее обладателем — стала возможной благодаря скромности Толстого, которому дважды (1897 и 1906) хотели присудить Нобелевскую премию, и оба раза он категорически отказался от нее.

Вера Николаевна так рассказала о восприятии радостного известия из Стокгольма:

«Слышу голоса снизу... и бросаюсь к лестнице, по которой поднимается Ян.

— Поздравляю тебя,— говорю я, целуя,— иди к телефону.

— Я еще не верю...

Он вернулся с Леней, Галя пошла к сапожнику, вспомнив, что я без башмаков, не могу выйти. Леня мне рассказывал: «Вошел в зрительный зал. Пропустили даром. Галя обернулась и замерла. Иван смотрел на сцену. Я подошел. Наклонился, поцеловал и сказал: «Поздравляю. Нобелевская премия ваша!..» Дорогой я ему все рассказал. Он был спокоен».

Сам Иван Алексеевич впоследствии вспоминал: «Но вот в темноте возле меня какой-то осторожный шум, потом свет ручного фонарика, и кто-то трогает меня за плечо и торжественно взволнованно говорит вполголоса:

— Телефон из Стокгольма...

И сразу обрывается вся моя прежняя жизнь...»

В Швеции начались волнующие дни. Торжественно, в Концертном Зале, в присутствии шведского короля после прекрасного и сердечного доклада Пера Гальстрема (писателя, члена Шведской академии) о творчестве Бунина ему была вручена папка с Нобелевским дипломом, футляр с большой золотой медалью и чек на 715 тысяч французских франков. Затем король чествовал лауреатов на банкете в своем дворце. Там Бунин произнес по-французски ответную речь.

Возвратившись во Францию, Бунин чувствует себя неожиданно богатым и, не жалея, раздает «пособия» нищим эмигрантам, укрепляет финансовое положение различных обществ. Затем, по совету Цетлин, вкладывает свои деньги в «беспроигрышное дело» «Брукъ и К0» и... теряет их навсегда. 10 мая 1936 года Бунин записал: «Да, что я наделал за эти два года. Агенты, которые вечно будут получать с меня проценты, отдача собрания сочинений бесплатно — был вполне сумасшедший. С денег ни копейки доходу... И впереди старость, выход в тираж...» Поэтесса и прозаик 3. А. Шаховская в мемуарной книге «Отражения» (Париж, 1975) заметила: «При умении и малой доле практичности Нобелевской премии должно было им хватить до конца. Но во времена «жирных коров» Бунины не купили ни квартиры, ни виллы, а советники по денежным делам, видимо, позаботились больше о себе, чем о них. Все письма Бунина в эту эпоху вопиют о бедности и нужде, об обмане издателей, о нерадивых адвокатах...»

С середины 30-х годов Бунин как Нобелевский лауреат совершает поездки с чтением своих произведений в Бельгию, Прибалтику, Германию, Чехословакию, Италию, Югославию, где его с громадным интересом слушают русские эмигранты. Но, кроме этой просветительской миссии, таким образом писатель пытался поправить свои финансовые дела, хотя, по его же словам, «труднее этого заработка -— чтением — кажется, ничего нет».

Труд, напряженный и часто мучительный, и потери, потери отметили это время. И если бы не творчество, не самоуглубленная мысль художника, не постоянное душевное общение с русской классикой, музыкой по радио, жизнь была бы непереносимо тягостной.

Пушкин, Лермонтов, Тютчев, А. К- Толстой, Гончаров, Тургенев, Лев Толстой, Гаршин, Чехов, Флобер, Лоти, Мориак... — бесконечен был список любимых авторов, восхищением их сочинениями буквально пронизан дневник Ивана Алексеевича. Но все-таки эпицентром его раздумий о мировой духовной культуре навсегда остался Лев Николаевич Толстой. Удивительная внутренняя близость к нему отражена в записях долгих лет эмиграции. «Все время думаю о Толстом»,— отметил Бунин в 1923 году. И не только думал, а с середины 20-х годов начал работу над мемуарным очерком об этом великом человеке, сборы материалов для его биографии (с постоянными просьбами к Тургеневской библиотеке в Париже). Дополнения к очерку печатались в 1926,1927 годах. Пристально изучается советское Полное собрание сочинений русского классика. В 1937 году появилось «Освобождение Толстого» Бунина.

Эта книга глубока по наблюдениям и оригинальна по форме. В ней много личных авторских впечатлений от встреч с Толстым,

с его близкими, последователями, знакомыми. Открыто выражены благоговейные чувства самого Ивана Алексеевича перед кумиром, его творчеством, художественным мастерством. И все-таки не для этих, всегда составляющих суть воспоминаний сведений написано «Освобождение». Бунин ведет как бы исследование духовных исканий и свершений Толстого. Причем чаще не дает своей прямой оценки открытиям Толстого: настолько они мудры, принимаются автором книги безапелляционно. Нет сомнения, «Освобождение» дало самому Бунину внутренние силы для нелегкого существования и оправдания всех его страданий.

Словами Толстого и его героев мыслил Бунин. Как бы и от него исходит прозрение Дмитрия Оленина из «Казаков»: «...в человеке вложена потребность счастья; стало быть оно законно. Удовлетворяя его эгоистически, то есть отыскивая для него богатства, славы, удобства жизни, любви, может случиться, что обстоятельства так сложатся, что невозможно будет удовлетворить это желание. Следовательно, эти желания незаконны, а не потребность счастья незаконна. Какие же желания всегда могут быть удовлетворены, несмотря на внешние условия? Какие? Любовь, самоотвержение!» Не здесь ли исток всего: саморазоблачения Арсеньева, желания самого Бунина познать собственную жизнь, переоценить отношения с близкими? Много позже (1945) Бунин на упреки по поводу его «евангельской кротости» скажет: «Как же существовать без нее, уж совсем без нее? Видите, до чего дошел мир без нее, при замене ее древними германскими богами!» (публикация А. Бобореко). Эту правду черпал Иван Алексеевич у «великого старца», о ней вдохновенно писал в «Освобождении».

Способность преодолеть «скорби» он тоже обретал в толстовской мудрости. Неоднократно обращается писатель к выписке, сделанной Львом Николаевичем из Евангелия: «Входите тесными вратами: ибо широки врата и пространен путь, ведущие в погибель, и многие идут ими: ибо тесны врата и узок путь, ведущие в жизнь, и немногие находят их». «Тесны врата» ощущались Буниным как испытание и одновременно как необходимость подлинного бытия и творчества.

Ивана Алексеевича всегда волновал, а с возрастом все острее вопрос: «Что я такое?» Но ведь этот вопрос стоял и перед Толстым. И Бунин находит в его последних записях то, что его всегда притягивало: «Мое Я стремится расшириться и в стремлении сталкивается со своими пределами в пространстве»; «Жизнь человека выражается в отношении конечного к бесконечному», «сущность жизни вне временных и пространственных форм». Как раз к тому же подходит бунинский Арсеньев. И потому столь многозначно его восприятие конкретного пространства, скажем, среднерусской природы, «подстепья», и конкретно-временных событий. Мастерство автора романа «Жизнь Арсеньева» в изображении внутреннего состояния, мысли, чувства героя крепко «замешано» на этих толстовских раздумьях. Есть и прямые совпадения. У Толстого: «Страстно и- страшно думать, что от рождения моего до трех лет, сколько бы я не искал в своей памяти, я не могу найти ни одного впечатления... Когда же я начался? Когда начал жить?» Бунин в романе выразил сходное. И так же стремился выйти «за пределы постижимого умом человеческим». Закономерно, что «Жизнь Арсеньева» и книга о Толстом создавались параллельно.

Понятие «освобождение» подчеркнуто в ряду многих размышлений Толстого. Их Бунин соотносит (как делал и сам Толстой) с проповедью древних пророков (Будды — прежде всего).

« — Освобождение (спасение, избавление) от смерти найдено!

— Освобождение в разоблачении духа от его материального одеяния.

— Освобождение—в самоотречении.

— Освобождение — в углублении духа в единое истинное бытие...»

С высоты такой мудрости рассматривает Бунин феномен жизни Толстого, нисколько ее не идеализируя, но резко выступая против всех легенд о «толстовстве», «опрощении», против легковесных или ошибочных трактовок самоиспепеляющих исканий художника. А истинное «освобождение от смерти» самого Толстого находит в его творчестве, где героем, «во всей красе его», всегда была правда. С нею родилось и крепло мастерство русского гения, поражающего слитностью мысли со «смелостью, нужностью, точной находчивостью каждого слова». Таким был идеал Бунина.

В 1937 году Бунин спрашивал в письме Бицилли о своей книге «Освобождение Толстого»: «... кому нужно то, что в ней говорится? Равнодушному ко всему на свете Адамовичу? На все на свете кисло взирающему Ходасевичу?» Да с большинством из своего окружения Бунин не чувствовал крепкой душевной связи потому, что не замечал в них жажды правды, интереса к миру. Порой он очень резко разоблачал «писания» своих современников: «Читал вчера и нынче стихи—Георгия Иванова, Гиппиус. Иванов, все-таки поэт настоящий (в зачатке). Гиппиус ужасна. Мошенница» (3 июня 1942 года). «... Читаю (по-французски) —«Уединение» Розанова (русский писатель и публицист Розанов, 1856—1919). В общем ничтожно, иногда просто глупо в смысле необыкновенно высокой оценки себя» (12 мая 1942 года). Бунин не прощал любых имитаций под утонченность, дутое философствование, не прощал пустоты и равнодушия. Так, в произведениях известного писателя Владимира Набокова он, думается справедливо, нашел «блеск, сверканье и отсутствие полное души». Немудрено, что Пушкин, Толстой, Чехов согревали сердце, будили мысль, утоляли тоску по России.

Долгие годы Бунин был занят и книгой об Антоне Павловиче Чехове. Сразу после его смерти он написал очерк, вышедший в сборнике товарищества «Знание» за 1904 год вместе с воспоминаниями Скитальца, Александра Куприна под общим названием «Памяти Чехова». В 1914 году Бунин опубликовал в «Русском слове» заметки «Из записных книжек». Для зарубежных изданий (берлинского Собрания сочинений 30-х годов) были переработаны и соединены оба произведения в новое — «Чехов». Но до конца своей жизни Бунин собирает материал для большой книги о нем.

Выше мы уже говорили о содержании воспоминаний о Чехове. Хочется лишь добавить, что их пронизывает не только восхищение, но и чувство глубокой благодарности за то, что судьба свела Бунина с такой удивительной личностью, не знающей ни в чем даже малейших расхождений между идеалами, выраженными в творчестве, и поведением в жизни.

Жизнь и творчество — их соотношение много значило для Ивана Алексеевича. Может быть, поэтому двойственную его оценку получили Куприн и Алексей Николаевич Толстой. По свидетельству Седых, Бунин сказал в апреле 1949 года: «Есть у меня зернистая вещь «Третий Толстой» — об Алешке Толстом — с большими похвалами его таланту писательскому и меньшими таланту житейскому». В таком духе, не без ядовитости, и написан очерк. Возможно, однако, что здесь сыграло роль весьма неосторожное и несправедливое суждение самого Толстого, которое он высказал после поездки в Европу в статье 1936. «Зарубежные впечатления», о «безнадежном падении этого мастера»

Бунина. Впрочем, нельзя умолчать и о другом: Бунин всегда резко отзывался о писателях, оставшихся или вернувшихся в Советскую Россию: Горьком, Скитальце, Брюсове, Блоке, Волошине и др. И тоже был чудовищно несправедлив.

Тем не менее именно Толстому послал Бунин 2 мая 41 года открытку с жалобами на свою совершенную нищету и просьбой помочь в издании книг. А затем, через несколько дней, письмо Телешову, где прямо сказано: «Очень хочу домой». Толстой обратился 17 июня 1941 года к Сталину с «важным вопросом, волнующим многих советских писателей,— мог бы я ответить Бунину на его открытку, подав ему надеж-ду па то, что возможно его возвращение на Родину?» (Исторический архив). Но через несколько суток началась Великая Отечественная война. Вопрос остался без ответа.

Статьи о литературе

2015-07-06
С этими словами, вынесенными в заголовок, Сергей Александрович Есенин обратился к одному из своих бакинских друзей — Евсею Ароновичу Гурвичу в единственном посвященном ему экспромте, который достаточно хорошо известен.
2015-07-06
По свидетельству современников, ранняя и неожиданная смерть Александра Ширяевда была в судьбе Есенина первой и, может быть, единственной невосполнимой потерей. «В ту страну, где тишь и благодать», ушел, не попрощавшись, не просто необходимый собеседник, верный соратник по литературной работе. Ушел человек из разряда тех, чье существование для его окружения естественно, как вдох и выдох, и чье отсутствие на празднике жизни делает его, этот праздник, неполноценным.
2015-07-21
Одоевцева, одна из молодых писателышц-эмигранток, жена Иванова, примыкавшего в России к акмеистическому кругу, любимая, по ее утверждению, ученица Гумилева, недавно выпустившая книгу о нем, так писала о Кузнецовой: «Нет, ни на Беатриче, ни на Лауру она совсем не похожа.. Она была очень русской, с несколько тяжеловесной, славянской прелестью. Главным ее очарованием была медлительная женственность и кажущаяся покорность, что, впрочем, многим не нравилось».