Иван Бунин о России издалека

2015-07-21
Бунин, Иван Алексеевич

Ирина Владимировна Одоевцева, одна из молодых писателышц-эмигранток, жена Иванова, примыкавшего в России к акмеистическому кругу, любимая, по ее утверждению, ученица Николая Гумилева, недавно выпустившая книгу о нем, так писала о Кузнецовой: «Нет, ни на Беатриче, ни на Лауру она совсем не похожа.. Она была очень русской, с несколько тяжеловесной, славянской прелестью. Главным ее очарованием была медлительная женственность и кажущаяся покорность, что, впрочем, многим не нравилось» (публикация Лаврова писем Ирине Одоевцевой к писателю Смирнову).

Оставим на совести одной женщины оценку внешнего облика другой. Факт остается фактом. Кузнецову горячо любил ее муж Петров, юрист по образованию, вынужденный стать в Париже шофером такси. Глубокое чувство вызывала она и в утонченной душе Ивана Алексеевича. Видно, он увидел иное очарование Галины, которая к тому же обладала и литературными способностями. К моменту знакомства с Буниным Кузнецова, вчерашняя студентка, уже печаталась. И ее стихи будили интерес. Так или иначе Бунин при первой встрече с Галиной на пляже в Жуан-де-Пэн пережил большое волнение. А через несколько недель она, вернувшись в Париж, ушла от Петрова.

Об интимных отношениях двух людей судить трудно. Тем более что приходится опираться на рассказ сторонних наблюдателей. В нем могут содержаться верные сведения, но толкование их может быть субъективным. Постараемся осторожно отнестись к сообщению Ирине Одоевцевой. Она писала:

«Уехав из отеля, в котором Галина жила с мужем, она поселилась в небольшом отеле на улице Пасси, где ее ежедневно, а иногда и два раза в день навещал Бунин, живший совсем близко.

Конечно, ни ее разрыв с мужем, ни их встреч скрыть не удалось. Их роман получил широкую огласку.. Вера Николаевна не скрывала своего горя и всем о нем рассказывала и жаловалась: «Ян сошел с ума на старости лет. Я не знаю, что делать!»

Даже у портнихи и у парикмахера она, не считаясь с тем, что ее слышат посторонние, говорила об измене Бунина и о своем отчаянии. Это положение длилось довольно долго — почти год.

Но тут произошло чудо — иначе я это#назвать не могу: Бунин убедил Веру Николаевну в том, что между ним и Галиной ничего, кроме отношений учителя и ученицы, нет. Вера Николаевна, как это ни кажется невероятным,— поверила. Многие утверждали, что она только притворилась, что поверила. Но я уверена, что, действительно, поверила. Поверила оттого, что хотела верить.

В результате чего Галина была приглашена поселиться у Бунина и стать «членом их семьи».

Как бы там ни было, Галина удивительно хорошо сумела войти в свою роль приемной дочери и всегда на людях относилась к Вере Николаевне не только с почтением, но и с нежностью. Она действительно была обезоруживающе мила, послушна и безропотна. Гораздо милее и добрее, чем в своем «дневнике» (Кузнецова оставила «Грасский дневник», Париж, 1967).

Вообще и Вера Николаевна, и особенно Бунин относились к ней, как к маленькой дочери, и докучали заботами: «Застегните пальто, Галя. Не идите гак быстро, устанете! Не ешьте устриц. Довольно танцевать!»

Она слушалась и только улыбалась.

Когда мы вместе бывали на каких-нибудь вечерах, она, выпив немного вина, облокачивалась о стол и, глядя на меня своими прелестными серыми глазами, вздыхала и, слегка заикаясь — что у нее получалось очень мило,— повторяла одну фразу: «Ах, Ирочка, разве мы, женщины, сами устраиваем свою судьбу?» После чего две слезы — никогда не больше двух — скатывались по ее щекам».

Все, наверное, протекало куда более сложно и драматично. Вряд ли Кузнецова .была только озабочена устройством своей судьбы. Иначе она так быстро и спонтанно не бросила бы своего мужа. И Вера Николаевна вызывала у нее, видимо, не просто желание приспособиться, а некоторые иные и весьма неоднородные чувства. Нежность к хозяйке дома, выполняющей всю бытовую работу, не могла быть наигранной, хотя странную двойственность своего положения в семье Галина ощущала, скорее всего, болезненно.

Что касается Веры Николаевны, то ее поведение вообще не укладывается в нарисованную Ирине Одоевцевой схему. Здесь следует больше доверять признаниям самой Муромцевой-Буниной. Спустя два с половиной года проживания Галины в Грасе (октябрь 1929 года) Вера Николаевна записала в своем дневнике:

«Одна в Ницце. Странное чувство. Город кажется мертвым (воскресенье). На набережную не выходила, боюсь встретить знакомых. Хочется один день провести в уединении...

Идя на вокзал, я вдруг поняла, что не имею права мешать Яну любить, кого он хочет, раз любовь его имеет источник в боге. Пусть любит Галину...— только бы от этой любви было ему сладостно на душе».

Разумеется, не раз Вера Николаевна пережила совсем другое, может быть ожесточенное, состояние духа. Но она, нет сомнения, была очень далека от наивных заблуждений относительно ее Яна и чужой для нее женщины. Еще одно хочется подчеркнуть. Вера

Николаевна понимала всю серь-езность сложившейся ситуации, несовместимой с представлениями о пошлой связи, взаимном обмане, о чем с таким сладострастием сплетничали в эмигрантских кругах. И об унижении этой прекрасной души не приходится говорить. Бунин не переставал ощущать внутреннее единение с ней. Через полгода пребывания Кузнецовой на вилле «Бельведер» Муромцева сделала такую запись в дневнике:

«Проснулась и продолжала думать о сне, а сон забыла. Услышала топот над головой, потом шуршание в столовой. Я тихонько, по привычке, позвала: «Ян».

Когда он вошел радостный, нежный, стал целовать и просить: «не уезжай, я буду беспокоиться», я как следует еще не проснулась. Затем он сказал: «Клянусь днем твоего рождения, что я тебя ужасно люблю!» Тогда я шутя спросила: «А ты рад, что я родилась? Может быть, лучше было бы не родиться?» — «Очень рад, да с кем бы я мог прожить жизнь, кроме тебя... Ни с кем».

Драматизм и безысходность возникшего любовного «треугольника» очевидны. И некоторые чуткие люди это уловили. Марина Ивановна Цветаева писала в 1935 году Тесковой (Письма Тесковой, Прага, 1969): «Вы знаете, что у Бунина —лет десять как молодая любовь (приемная дочь? роман? — любовь) — бывшая пражская студентка, Галина Кузнецова. Живет с ними, ездила с ними в Швецию, ихняя Вера стерпела — и приняла. Все ее судят, я — восхищаюсь: Бунин без нее, Веры, не может, значит — осталась: поступила как мать». В этих коротких строках человека, который часто бывал в доме Буниных, большая правда. И не только по отношению к самоотверженной Вере Николаевне — к самому Ивану Алексеевичу тоже. Марина Цветаева верно ощутила сложный «состав» его чувствований — на грани отцовской (во всяком случае, нежно защищающей молодую жизнь, покровительственной) и мужской страстной привязанности.

Никто не может достоверно определить, что пережил Бунин: он уничтожил свои дневники 1925—1927 годов. Да и нужно ли копаться в тайниках сердца? Пусть они навсегда останутся неразгаданными, тогда меньше будет шансов для грубого прикосновения к сокровенным движениям страдающей души.

Известные факты говорят об истинной заботе Бунина о счастье, писательском будущем Кузнецовой. Он стремился привить ей навыки систематического литературного труда, углубить эстетический вкус, обострить чуткость к красоте мира. Рощин вспоминает, как разбредались все жители «Бельведера» по «кельям» для творческой работы. Сама Кузнецова пишет о тех длительных беседах, которые вел Иван Алексеевич о русской классике, текущей беллетристике, мастерстве художника, о собственном видении жизни, сущности своих произведений.

Многие утверждали, что Бунин весьма существенно правил сочинения Галины (стихи и прозаические сочинения: «Утро», 1930; «Пролог», 1933), даже тот дневник о Грасе, который она после его смерти опубликовала. Вполне возможно, Бунин хотел оставить после себя своих последователей, свою школу. Видимо, он усматривал литературные способности «ученицы». Не случайно очень скоро (прошло два года пребывания Галины на вилле) Иван Алексеевич сначала письменно помогает другому молодому автору — Зурову, а затем и его оставляет жить в своей семье, всемерно содействуя продвижению на писательском поприще. С приездом Зурова обстановка в «Бельведере» усложняется: не ладящая с Рощиным Кузнецова, грубящий Бунину, психически неуравновешенный Зуров, поддерживающая его Вера Николаевна. Тем не менее Иван Алексеевич ничего не меняет в сложившемся укладе. Так, думается, проявляется отнюдь не одна привязанность к Кузнецовой, но тяготение к созданию какой- то общей, пусть и не лишенной внутренних конфликтов, творческой атмосферы. «Бельведер» стал малой «вселенной» со своим солнцем.

Кузнецова пробуждала у Бунина, по всей вероятности, и подлинное отцовское чувство. После смерти в младенческом возрасте сына от Цакни Иван Алексеевич не знал родительских радостей. Эту естественную потребность он позже удовлетворял по отношению к маленькой дочери Жировой (они обе подолгу жили в бунинском доме). Так что вряд ли следует иронизировать над его постоянными волнениями по поводу здоровья Галины. Они были искренними и серьезными, равно как и другие заботы о молодой женщине.

Ничто, однако, не могло остановить печального финала. Так же неожиданно, как Кузнецова порвала с Петровым, была разрушена ею, по определению Бунина, «душевная близость» с ним. На сей раз Галина соединила свою судьбу с Маргой Степун, оперной, затем эстрадной певицей, сестрой Степуна, публициста, редактора беллетристического отдела «Современных за писок». Вплоть до смерти Марти Галина не оставляла ее. И вместе с новой подругой, обладавшей над нею непреодолимой властью, до 1942 года не единожды посещала «Бельведер». Бунин принимал их с мукой и надеждой на возврат прежних отношений. Но тщетно: Кузнецова ушла окончательно.

Случилось это в конце 1933 года, после более чем шестилетней жизни Галины в семье писателя. Он долго был неутешен и постоянно письменно и устно просил ее одуматься. В апреле 1936 года Бунин записал после поездки в Канны в дневнике:

«Шел по набережной, вдруг остановился: «Да к чему же вся эта непрерывная двухлетняя мука? Все равно ничему не поможешь! К черту, распрямись, забудь и не думай!» А как не думать? Все боль, нежность. Особенно когда слушаешь радио, что-нибудь прекрасное...»

А несколькими месяцами позже:

«Иногда страшно ясно сознание: до чего я пал! Чуть не каждый шаг был глупостью, унижением! И все время полное безделие, безволие — чудовищно бездарное существование!

Опомниться, опомниться!»

Потрясение было глубоким, может быть, так и не преодоленным. Между тем Бунина не оставляет мысль о благополучии Галины. В годы второй мировой войны он охраняет ее, спасает и Марту от преследований фашистов. Кормит их, Зурова на вырученные от продажи вещей деньги. А когда в 1942 году Галина и Марта уезжают в США, Бунин ждет известий. Незадолго до смерти, тяжело больной, он дрожащей рукой пишет своему знакомому в Нью-Йорк, прося о постоянной работе для Кузнецовой, ручаясь за нее «во всех отношениях». И все это делает с твердым сознанием перенесенных страданий. В 1942 году он говорит о себе:

«... И все тоска, боль воспоминаний о несчастных веснах 34, 35 годов, как отравила она мне жизнь—и до сих пор отравляет! 15 лет!..» Краткая полоса надежд и долгие годы мучительных воспоминаний.

Еще один показательный штрих, рисующий облик Веры Николаевны в связи с этими печальными событиями. В октябре 1934 года она оставила такую запись в дневнике: «Галя, наконец, уехала. В доме стало пустыннее, но легче. Она слишком томилась здешней жизнью, устала от однообразия, от того, что не писала... Ян очень утомлен. Вид скверный. Грустен. Главное, не знает, чего он хочет. Живет возбуждением, и от этого очень страдает». Поистине материнская забота о них обоих! Удивительно ли, что Вера Николаевна и после смерти мужа переписывалась с Галиной? И нельзя простить младшей ее жестокосердных интонаций при упоминаниях о старшей в «Грасском дневнике».

Напрашивается вопрос: случайно или нет Бунин начал свое самое крупное произведение «Жизнь Арсеньева» летом 1927 года, т. е. как раз в то время, когда появилась в Грасе Кузнецова? И закончил первые четыре книги 17/30 июля 1929 годов. А последнюю часть — историю любви Арсеньева и Лики — писал значительно дольше — в 1932 году, а затем, после перерыва, в 1936, 1937, 1938 годах? Думается, не случайно. Замысел такой книги у писателя созревал в течение многих лет, частично был реализован в рассказах, автобиографических и прочих записях, философских раздумьях. Но, представляется, душевный подъем, пережитый Иваном Алексеевичем в связи с сближением с Галиной, ее, может быть, на первых порах искреннее восхищение им не могли не содействовать всплеску творческих сил. Все было прекрасно, все удавалось тогда, и художник ощущал особенное вдохновение.

Статьи о литературе

2015-06-04
Вспоминается день, когда я впервые увидел блоковскую Кармен. Осенью 1967 года я шел набережной Мойки к Пряжке, к дому, где умер поэт. Это был любимый путь Александра Блока. От Невы, через Невский проспект— все удаляясь от центра — так не раз ходил он, поражаясь красоте своего родного города. Я шел, чтобы увидеть ту, чье имя обессмертил в стихах Блок, как Пушкин некогда Анну Керн.
2015-07-05
Немаловажная проблема, когда мы говорим о Есенине сегодня и завтра, самым непосредственным образом связанная с пребыванием поэта в Европе и Америке: встречей «лицом к лицу» с русской эмиграцией — и прежде всего, с возникшим на Западе после Октября 1917 года русским литературным зарубежьем.
2015-07-06
В ташкентском Государственном музее Сергея Есенина хранится уникальнейший сборник стихов «Харчевня зорь» (1920) с авторскими правками есенинской поэмы «Кобыльи корабли».