Иван Бунин о постижении духовного опыта человека

2015-07-15
Бунин, Иван Алексеевич

В 1921 году Бунин записал: «Печаль пространства, времени, формы преследует меня всю жизнь. И всю жизнь, сознательно и бессознательно, то и дело преодолеваю их. Но на радость ли? И да — и нет. Я жажду и живу не только своим настоящим, но и своей прошлой жизнью и тысячами чужих жизней, современный мне, и прошлым всей истории всего человечества со всеми странами его. Я непрестанно жажду приобретать чужое и претворять его в себе. Но зачем? Затем ли, чтобы на этом пути губить себя, свое я, свое пространство,— или затем, чтобы, напротив утвердить себя, обогатившись и усилившись чужим?» Как часто у Бунина, в этом условном вопросе уже заключен ответ. «Губить обогатить» — в такой антитезе признается, конечно, последний ее смысл.

Творчество 20-х годов еще более свободно, чем предшествующее, совмещает в себе разноисходные начала: восточные легенды! русские фольклорные мотивы, события отечественного прошлого, впечатления от прежних путешествий, наблюдения парижского настоящего. Таково тематическое разнообразие. Везде художник пишет о своем и по-своему.

В записях, связанных с работой над романом «Жизнь Арсеньева», сохранилось грустное сетование писателя: «...две даты: год рождения, год смерти, с чертой между ними, и вот эта-то черта, ровно ничего не говорящая, есть вся никому не веданная жизнь «такого-то». Далее Бунин, тоже не без грусти, уточняет, что же включает подобная «незапамятная жизнь» и как ее расценивает стороннее лицо: «Вечная, вовеки одинаковая любовь мужчины и женщины, ребенка и матери, вечные печали и радости человека, тайна его рождения, существования и смерти». Какое странное соединение: «вовеки одинаковое» и тайное. Для равнодушно! о взгляда извне все действительно повторяется. Но для само! о живущего это «все» — особенное, вызывающее в глубинах души всегда новые чувства. Вечное в тайном, сущностное в индивидуальном — вот что волнует художника. Любовь как всечеловеческая ценность и неповторимое, субъективное переживание приобретает здесь ведущее значение. Вполне можно сказать, что под знаком таких исканий протекает все творчество Бунина эмиграционных лет.

«Радостная страна» прошлого, светлая память о нем в разных гранях отразились в рассказах и стихотворениях начала 20-х годов. Калейдоскопичность образов и настроений не могла не призвать автора к «воскрешению» целостной картины. Именно так воспринимается повесть «Митина любовь» (1924), над которой Бунин работает на юге Франции — в Грасе, куда переселяется с женой с середины мая 1923 года.

История написания повести позволяет увидеть, как протекало движение авторской мысли от частного к общему. Сначала Бунина заинтересовали воспоминания племянника Николая Алексеевича Пушешникова о своем отрочестве. В первом варианте речь шла о «падении» юного барчука, вступившего в связь с крестьянкой под влиянием уговоров старосты. В процессе создания повести Бунин ощутил необходимость соотнести этот характерный для дворянских усадеб и вместе с тем «проходной» эпизод с тем, что поистине определяет мироощущение каждого - с подлинной любовью. Так зародилась линия Митя — Катя. Расширяясь и углубляясь, эта линия потеснила в их романе бытовой, деревенский и городской, материал. Бунин написал самостоятельное произведение — «Дождь» — о состоянии героя, непосредственно предшествующем самоубийству. А затем включил рассказ в повесть. Небольшое повествование, поначалу очень конкретное по замыслу, постепенно переросло в воссоздание трагических потрясений молодой жизни. «Вовеки одинаковое» вдруг ожило в сокровенном человеческой души.

В «Митиной любви», пожалуй, впервые Бунин раскрыл последовательно развивающийся процесс духовного бытия героя. Не «наплывы» раздумий Кузьмы Красова, не «крупные кадры»

сомнений капитана в «Снах Чанга», а именно процесс. Причем протекающий тоже в небывало для писателя «населенной» атмосфере. Действующих лиц немало, и все они на редкость зримы в своем поведении и психологии. Окружающая обстановка — не менее определенна. Как бы прощаясь с прошлым, писатель любовно воспроизводит московские улицы, с еще большей теплотой их деревенский колорит. Перед нами — история любви во всей ее достоверности. Не случайно повесть сразу после ее выхода в свет сопоставили с произведениями Тургенева и Толстого. Что же — возврат к традиционным формам повествования? Нет, далеко не так. Бунин руководствовался своими творческими целями и пришел к оригинальной структуре произведения.

Не разрушая естественного течения событий, при полной сосредоточенности на судьбе своего героя автор предельно сгущает некоторые мотивы. Они-то и помогают увидеть «внутреннюю» тему повести, сложную, противоречивую при всей внешней простоте. Катя закружилась в фальшивой атмосфере богемы и изменила Мите. Его муки, усиливающиеся день ото дня, завершаются самоубийством. Страдания героя и составляют содержание произведения. Но в постоянных Митиных думах о девушке автор увидел несколько «направлений».

Чуть ли не с первой страницы повествования Митя связывает чувства к Кате с давнишней своей мечтой. Он «оказывается в том сказочном мире любви, которого он втайне ждал с детства, с отрочества». Много позже, когда герой, уехав из Москвы, живет дома, в поместье матери, эта мысль, повторяясь, углубляется. Теперь Митя подробно вспоминает свои «смутные предчувствия в сердце», то, «чего втайне ждало все его существо с детства, с отрочества». И особенно — одну весну, которая, представля-лось тогда, «была его первой настоящей любовью, днями сплошной влюбленности в кого-то и во что-то». Вот важный акцент! Жизнь и любовь сближены, даже тесно переплетены. Но только ли от лица героя? Такой вопрос кажется праздным: ведь Митя говорит о себе. Однако писатель всемерно усиливает этот мотив.

По воле автора Митю окружают люди и явления, подтверждающие его ощущения. Катина мать, наблюдая приступы ревности поклонника ее дочери, с ласковой улыбкой советует ему: «Живите-ка смеясь!» Приятель Мити Протасов, цинично приводит примеры тех животных, которые платят жизнью за любовь. А после разговора с Протасовым Митя слышит страстный напев романса Рубинштейна на слова Гейне:

Я из рода бедных Азров,
Полюбив, мы умираем!

Атмосфера электризуется.

Душевное состояние героя созвучно живой, земной природе. Автор придает особое значение этим переживаниям Мити. «Мир опять был преображен, опять полон как будто чем-то посторонним, дивно сливающимся с радостью и молодостью весны. И это постороннее была Катя...» Любовь не уподоблена весне, а уравнена с нею. Уравнена не единожды, а постоянно, пока существовала вера юноши. «Он выходил в поле: еще пусто, серо было в поле. И все это была нагота молодости, пора ожидания — и все это была Катя». Сказать убежденнее и ярче о единстве жизни и любви вряд ли возможно. Но писатель продолжает тему.

Сначала средствами антитезы. Как только Митя убедился, что молчание Кати не случайно, «он перестал следить за всеми теми переменами, что совершало вокруг него наступающее лето». Перестал замечать и близких, реагировать на окружающее. Это было уже как пресечение жизни, шаг к смерти. Такое состояние героя автор детально прослеживает. Между тем точка еще не поставлена.

Уже после первой, пока импульсивной мысли Мити: «Застрелюсь!», он вдруг чувствует Катю в ряду своей семьи. «Катя! все то веселое, игривое, что было в трезвоне колоколов, тоже играло красотой, изяществом ее образа, дедовские обои требовали, чтобы она разделила с Митей всю эту родную деревенскую старину, ту жизнь, в которой жили и умирали здесь, в этой усадьбе, в этом доме, его отцы и деды». Круг бытия замкнулся: от первой детской мечты, через слияние со всем миром, к продолжению его жизни — такова поступь любви.

Если бы художник этой темой ограничил свою повесть, она и тогда заняла бы достойное место в литературе. Но Бунин внес в произведение острый драматизм.

Перебивая светлую тему, следуя за ней мрачной тенью, вступает вторая. Сначала она читается в двойственном восприятии: одна Катя — нужная, близкая, другая — «подлинная, обыкновенная, мучительно не совпадающая с первой». Затем временами та же мысль нарастает в противоположных чувствах героя: обостренная близость к Кате, гордость ею и —злая враждебность к ней же; ощущение «болезненной несчастности» и — столь же «болезненного счастья». Пока, наконец, сам писатель не подведет печальную черту: это была Катя «или, вернее, то прелестнейшее в мире, чего от нее хотел, требовал Митя». Так целостный мир вдруг распадается на два слагаемых — идеального и реального существования. Пока была надежда на верность Кати, Митя находился во власти Прекрасного. Но вот стала иссякать вера, Митя заставляет себя не ждать писем Кати, не думать о ней. И обыденное течение дней захватывает его. В этот момент он идет на гнусное предложение старосты воспользоваться услугами молодых крестьянок. Разговоры об этом, дворовые девки, Аленка, тайная встреча с ней приглушают прежние мечты Мити. Почему же так произошло? «Зинаида Гиппиус назвала чувство Мити «гримасничающим вожделением с белыми глазами». Такая оценка вывела Бунина из себя, поскольку драма юноши подменялась победой животного инстинкта. В повести расставлены абсолютно иные акценты.

Бунин не скрывает чувственной силы любви. Этот мотив громко звучит в повести. Не раз внимание Мити останавливается и на чужих деревенских женщинах. «Митя подумал о девках, о молодых бабах, спящих в этих избах, обо всем том женском, к чему он приблизился за зиму с Катей, и все слилось в одно Катя девки, ночь, весна, запах дождя...» Но «женское» в сознании героя сопряжено с любимой. И Аленка ему понравилась отдаленным сходством с Катей. Чувственное влечение к Кате, единственной, было неотделимо от всех других переживании, которые все вместе доводили Митю до «какого-то предсмертного блаженства». А когда он прикоснулся к Аленке, «блаженства, восторга, истомы всего существа» не было и в помине.

Если так, то чем же все-таки объясняет автор падение Мити.

Здесь таится вся сложность повести, вызывающей, как многое у Бунина, различие взглядов на нее. И точно, не легко ответить на вопрос.

Основная трудность проистекает, думается, от того, что в «Митиной любви» высказано несколько точек зрения на одни и те же явления. Это придает особенную прелесть, «густоту», полемический накал прозе писателя.

Любви как зову, одухотворению, продолжению жизни с равным восхищением поклоняются автор и герой. «Вот этот запах перчатки — разве это тоже не Катя, не любовь, не душа, не тело? И мужики, и рабочие в вагоне, женщина, которая ведет в отхожее место своего безобразного ребенка, тусклые свечи в дребезжащих фонарях, сумерки в весенних пустых полях — все любовь, все душа, и все несказанная радость» — такая мысль волнует своей правдой. Но замкнутость Мити на чисто субъективных состояниях, неспособность реагировать на многие голоса этого богатого мира не могли не привести к трагедии. В ней — множество конкретных истоков.

Прежде всего — несоответствие высоких порывов окружающей среде, идеального — реальному. Писатель четко проводит эту грань раздела. Абсолютно все персонажи повести чужды Мите внутренне, преданы скучной обыденности либо фальшивой деятельности. В «греховности» Кати тоже виновата среда, девушка в определенном смысле ее жертва. А откровенная торговля Аленки своим телом не от ее природной распущенности, а от подчиненности аморальным устоям барских усадеб. Тем не менее ощутимая доля ущербности не снимается с человека. Не снята она и с главного героя.

Не только самое окружение — его восприятие Митей несет в себе знак несостоятельности. В повести в разных вариантах повторяется о нем: «Он не знал, за что любил, не мог точно сказать, чего хотел...» Многие люди тоже, наверное, не смогут объяснить это чувство. В повести Бунина неопределенность приобретает глубокий смысл. Все в сознании Мити спутано, неясно. Эта особенность сообщает повествованию о юноше особую стилевую окраску.

Уже после первой фразы следует показательная: «Так, по крайней мере, казалось ему». Кажимость происходящего — спутник мысли героя. «Но Мите упорно казалось, что внезапно началось что-то...» «Казалось, что вообще над Катиной любовью стали преобладать какие-то другие интересы». «Счастья, уже как бы осуществленного или, по крайней мере, вот-вот готового осуществиться...» «... И мука эта была тем нестерпимее, что как будто не было никаких причин». «Что-то», «как бы», «казалось»— настойчивыми ссылками на шаткость, даже призрачность Митиных представлений «прошита» повесть» Не удивительно, что многие ее сюжетные ходы обусловлены таким мировосприятием героя. Уезжает он из Москвы, потому что более не может переносить подозрений. Запрещает себе ходить на почту, чтобы не длить мучительные ожидания.

Митя добровольно, как неотвратимое принимает совершающееся с ним. В разговоре с циничным старостой, «торгующим» девками, он отвечает согласием «неожиданно для себя самого», «опять против воли»: «Ну и что же, ну вот и устрой». А затем все пошло неостановимым и примитивным ходом, от которого Митя не хотел и не мог отстраниться. «Он чувствовал себя лунатиком, покоренным чьей-то посторонней волей, все быстрее и быстрее идущим к какой-то роковой, но неотразимо влекущей пропасти». «Я с ума схожу!» — думает Митя. Все ввергает его в пропасть: «Болезненное счастье» и «болезненное несчастье» — с Катей, «лунатизм» — с Аленкой. Но и другой акцент не менее запоминается. Романтически влюбленный считает не позорным заплатить Аленке за свидание с ним.

Бунинский герой — совсем юное, непрактичное существо.

Автор поэтому и сочувствует ему, видя его незащищенность, открытость. Нельзя здесь не согласиться с писателем, не задуматься над общечеловеческим смыслом нарисованной жесткими красками картины. В сходных обстоятельствах могут оказаться молодые люди любого времени. Вместе с тем, хотел или нет того Бунин, в отроческой неподготовленности к превратностям судьбы со всей откровенностью этого возраста отражаются устойчивые недуги человеческой души и воли.

Финал повести воспринимается двойственно. Он страшен: «Она, эта боль, была так сильна, так нестерпима, что не думая, что он делает, не сознавая, что из всего этого выйдет, страстно желая только одного — хоть на минутку избавиться от нее, он нашарил и отодвинул ящик ночного столика, поймал холодный и тяжелый ком револьвера и, глубоко и радостно вздохнув, раскрыл рот и с силой, с наслаждением выстрелил».

Наслаждение разрывом с жизнью потрясает. Но снова: настойчивые «не думая», «не сознавая» — дают право предположить и некоторый оттенок ненужной поспешности, какого-то детского нетерпения.

Трудно сказать, что было для Бунина первичным — понять уязвимость легковерной юности с высоты зрелого сознания или разочарования взрослого человека как следствие его былых заблуждений. Ясно одно: писатель имел в виду отнюдь не только преступное отношение окружающих к Мите, но и его внутренние противоречия. Разумно писал немецкий поэт Рильке по поводу Мити: «Малейшая доля любопытства (я намеренно применяю эту саму по себе ничтожную мерку) к тому состоянию, которое должно было последовать за этим отчаянием, могла бы еще спасти его, хотя он действительно погрузил весь мир, который он знал и видел, на маленький, устремляющийся от него кораблик «Катя», на этом кораблике ушел от него мир». Только, по всей вероятности, Бунин вовсе не хотел приглушить трагический накал своей повести. В таком своем качестве она заставляла острее чувствовать недопустимость свершившегося.

Бицилли, профессор Софийского университета, отметил ряд совпадений между «Митиной любовью» и «Дьяволом» Льва Толстого. На это Бунин откликнулся полемически, указав, что сходство проистекает из общности «всей деревенской, усадебной жизни наших мест». Действительно, связь мел?ду произведениями существует в чисто бытовой области. Бунин писал совершенно о других явлениях другой эпохи. И если уж говорить здесь о традициях великого художника, то они скорее восходят (лишь восходят) к трагедии любви Анны Карениной.

В повседневном существовании писатель видел одно из самых сильных проявлений души — любовь. Она одухотворяет бытие, пронизывает «солнечным ударом» память («Солнечный удар ).

А в своем влечении к идеальному - обнаруживает несовершенство реальных отношений и поведения даже тех, кто прикоснулся к тайнам великого чувства («Митина любовь»). Есть устойчивое основанное на признаниях самого Бунина мнение: главная его позднего творчества — любовь и смерть. Но когда читаеш произведения, возникает желание уточнить определение: любовь и жизнь смертных. Художник открывал и могущество и трагичность природного стремления людей друг к другу. такое мироощущение возникло не без влияния неотступных дум о катаклизмах XX в. Газета «Руль» (Берлин, 1921) опубликовала записи Бунина (о них говорилось выше), относящиеся к лету и осени 1917 года., проведенным в деревне. А с 3 июня 1925 года эти записи были продолжены наблюдениями, сделанными с января 191» по июнь 1919 года., что составило книгу «Окаянные дни».

Везде — сходный принцип организации материала своеобразный дневник. Своеобразный потому, что ведется он ради передачи поразивших автора реалий революционного времени. Писатель здесь лишь очевидец происходящего. Свою позицию он чаще доносит объектированно — средствами резко контрастных зарисовок либо в экспрессии речи случайных «собеседников». Не удивительно, что в книгу «Окаянные дни» органично вошли куски текста, появившегося в берлинской газете «Руль» 23 января 1921 года. Теперь, однако, больше «пригашена» мера авторского участия в изображении событий и действующих лиц. Зато лирическая партия повествования, основанная на воспоминаниях о том «что, верно уж, вовеки не вернется» — о незабвенных картинах русской природы и ее восприятии, расширяется.

«Вспомнил лесок Поганое,—писал Бунин,—глушь, березняк трава и цветы по пояс,— как бежал однажды над ним дождик, и я дышал этой березовой и полевой, хлебной сладостью и всей прелестью России...» «Трава и цветы по пояс» — часты этот и другие подобные образы в его дооктябрьских рассказах, повторяются они и в произведениях периода эмиграции. А утерянная «прелесть России» рождает новый прилив горечи, поскольку взор писателя останавливается на «таком же дождике», «проглянувшем солнце», щебечущих птицах в чужом краю. На фоне грандиозного, вечно прекрасного мира революционные события толкуются «окаянными днями».

В книге, столь резко названной, нет ничего концептуально нового по сравнению с кратким очерком 1921 года. о деревне. Снова, только неизмеримо с большей оснащенностью материалом.

проявлено здесь неприятие разрухи, анархии. Не случайно в «Окаянные дни» из заметок 1921 года. перешел эпизод с участием караульщика-сапожника, жаловавшегося на дороговизну и отсутствие товаров, восклицавшего «Голод, голод!», а затем высказавшего убеждение: «... по истинной совести вам скажу, будут уржуазию резать, ах будут!» Сюда же перенесены угрозы «очень пьяного» мужика, обращенные к караульщику: «Как петуха зарежу — дай срок!» Включает Бунин и свежие городские сведения все того же смысла — чьи-то неумелые строки, из газеты:

Зарежем штыками мы алчную гидру,
Тогда заживем веселей!..

Писатель не подчеркивал «кровожадное» слово, но часто повторяющийся глагол «резать» сам собой просится на графическое выделение. Равно как и источник этого антигуманного действия на который тоже не раз указано: «Теперь никакого закона нету!»

Пространственные и социальные границы повествования раздвинуты весьма свободно. Деревня, Москва, Одесса; крестьяне, солдаты, торговцы, интеллигенты, политические деятели все находятся в поле авторского зрения. Сюжетно объединены они логикой будто эмпирического наблюдения, а внутренне ассоциативным мышлением Бунина, сопоставляющего поведение разных общественных слоев. Он откровенно ироничен по отношению к пустословам-либералам, неуместно гусарствующим солдафонам, завсегдатаям ресторанов, зажиревшим обывателям. Но, несомненно, саркастичнее обрисован противоположный лагерь: якобы бессмысленные пропагандисты революции, ожесточившиеся красно! вардейцы, мрачные и грозные чекисты.

С юных лет владела Буниным «жажда доброго, человеческого справедливого», которую позже он назовет «легкомысленной революционностью». Жизнь постепенно рассеивала веру в достижение такого, весьма, кстати сказать, абстрактного идеала. События Октября, гражданской войны нанесли последний сокрушительный удар. Писатель ищет не в политической обстановке, а в разномастном поведении «верхов» и «низов» причины тех потрясений, которые окончательно разрушили его надежды.

В набросках ко второй части романа «Жизнь Арсеньева» Бунин раскрывает ненавистные для себя формы существования. «И с истинным страхом смотрел всегда на всякое благополучие, приобретение которого и обладание которым поглощало человека, а излишество и обычная низость этого благополучия вызывали во мне ненависть — даже всякая средняя гостиная с неизбежной лампой на высокой подставке под громадным рогатым абажуром из красного шелка выводит меня из себя». А вот другая профанация деятельности: «Вечный протестант, «борец», неряха, грязный лохматый, выродок умственно, душевно и телесно, всегда возбужденный дурак». От него недалеко до «маститого» писателя:

«Передовой». Нечто совершенно противоположное искусству.

Самоуверенный, наставительный, наиграл себе суровый вид». Все эти эскизы Бунин делает как будто на жизненном материале своей далекой молодости, о чем пойдет речь в романе, но, представляется, не без опоры на впечатления, составившие суть «Окаянных дней».

При всей разности неприемлемых для писателя типов людей в них есть общее: забвение нравственного, умственного — духовного — назначения человека. Уничтожение старого мира, чем ошибочно ограничивал Бунин революционную программу, оказывалась самой опасной (по масштабам влияния) целью на таком пути. Поэтому революционно настроенные массы видятся писателю только разрушителями здоровых моральных устоев. В то время как давнишние народные беды воспринимаются им как усилившиеся. «Шел через базар,— с затаенной болью писал Бунин,— вонь, грязь, нищета, хохлы и хохлушки чуть не десятого столетия, худые волы, допотопные телеги — и среди всего этого афиши, призывы на бой за третий интернационал». «Окаянными днями» именуется перелом в России. Мудрено ли, что его вдохновители кажутся автору безрассудными, слепыми пленниками ложной идеи. Страшное и непростительное заблуждение, которое привело Бунина к разлуке с Родиной.

И все же... Нельзя не ощутить глубокого отличия бунинской книги от антисоветских выступлений других русских писателей-эмигрантов.

Бунин на все события 1917—1919 годов смотрел, захваченный думами о Родине, положении русского крестьянства, о будущем отечественной культуры. Несправедливые оценки созревали в мучительных сомнениях, принося самому автору немалую душевную боль. Именно серьезность размышлений, пристальное изучение происходящего помогли ему создать объективно верные зарисовки тягостного быта деревни или, напротив, развлечений загулявших офицеров. Есть, видимо, и еще один «срез» бунинских наблюдений, который вызывает наш интерес. Точно переданы переживания людей в период, когда все как бы стронулось с прежних, привычных мест,— мучительная для многих неопределенность, нервное напряжение, потрясенность событиями. При всех ложных акцентах в книге Бунина безусловно есть страницы, ставшие психологическим документом эпохи глубинных социальных смещений. Пора это признать.

Художник обладал удивительной чуткостью и взыскательностью восприятия. Но как раз это свойство натуры нередко приводило к осложнениям писательской и человеческой судьбы Ивана Алексеевича. Во Франции ему пришлось перенести немало огорчений, связанных отнюдь не только с ностальгией или положением бесправного эмигранта.

Бунин поддерживал дружеские отношения с большой группой русских писателей, живших на французской земле. Был близок с Куприным, художником Нилусом (даже квартировали в одном доме), с поэтом и литературным критиком Адамовичем, писателями Федоровым, Зайцевым, Шмелевым. Зайцев и Шмелев перебрались с семьей в Париж при содействии Ивана Алексеевича. Дружил он с Дон-Аминадо (Шполянским) и Тэффи, высоко ценя их дар сатириков. Встречался с Рахманиновым и Шаляпиным, когда те приезжали в Париж или Грас. Принимал активное участие в работе значительных эмигрантских органов печати — газеты «Последние новости», журнала «Современные записки», постоянно общаясь с членами их редколлегий. И все-таки вокруг Бунина ощущался холодок некоего пустого пространства.

Лавров указал на некоторые причины такого печального факта. Одна — самая низменная — зависть к таланту и известности Бунина. Наиболее откровенны в этом смысле были Мережковский и Гиппиус. В романе-хронике Лаврова подробно переданы те сплетни, которые они распространяли вокруг Бунина. С другой стороны, Мережковский не постеснялся вступить с ним в переговоры относительно тогда только предполагаемой Нобелевской премии. Бунину было предложено отказаться от нее, а позже разделить денежную сумму премии с Мережковским!

Другая причина была более серьезной. В эмиграции подросло новое поколение русских писателей. И возникла вечная проблема отношения «маститых» и «молодых». Бунин считал и не без основания, что отечественная литература за рубежом окончится творчеством старших: Куприна, Шмелева, его собственным.

Молодые, в их ряду Сосинский, с особой активностью нападали на Бунина, защищая свое право печататься. Однажды в докладе Сосинского прозвучало шокировавшее слушателей обвинение: «Максим Горький в СССР относится гораздо сочувственнее к эмигрантской литературной молодежи, чем Бунин, проживающий в эмиграции». Сам Сосинский примыкал к другой группе поэтов и прозаиков, был, в частности, страстным поклонником Марины Цветаевой, с которой Иван Алексеевич не был близок.

Известно, что в замкнутой атмосфере эмиграции сложностей было немало. Вспомним хотя бы о тяжелом положении самой Марины Цветаевой, не принятой в Париже русской «элитой». Борьба за «место под солнцем» велась здесь постоянно и была отнюдь не гуманной. Но история, в которую стремились втянуть Бунина, возникла не только на этой почве. Главный исток — твердая и ясно высказанная эстетическая позиция самого Ивана Алексеевича.

В газете «Последние новости» (декабрь 1928 года) появилась статья Бунина «На поучение молодым писателям», написанная в форме полемики с Адамовичем, отрицавшим, как «устаревшую», изобразительность в литературе. Бунин по существу убрал грань раздела между определенными кругами «молодых» дореволюционной России и послеоктябрьского зарубежья, объединив их по некоторым общим принципам. И сделал это резко.

«А что, собственно, такое было прежде, если говорить о писателях новейшей формации?

По Волге иногда плавали? С извозчиками порой разговаривали? Но неужели все «ледяные походы», все Балканы и вся Европа ничего не значат перед Волгой и извозчиком? Неужели Шекспир неправ был, сказавши, что «домоседная мудрость не далеко ушла от глупости»?

Какой такой особый быт, какую такую особенную Русь познавали прежние молодые писатели в ресторанах «Вена» или «Большой Московский», в «Бродячей Собаке» или в редакции «Русского богатства»?

«Сюжетная теснота»! А вспомните, какая теснота была в «Русских богатствах» — в одном роде, а в «Скорпионах» и «Аполлонах» — в другом!»

Вот что прозорливо увидел и не принял Бунин: и чисто внешнюю «русскую» тематику в духе позднего народничества, и субъективизм модернистских устремлений. Писатели «новейшей формации» повторялись. Новому поколению эмигрантов Бунин не отказывал в возможности совершенства. Но предостерегал их от опасного равнодушия к глубинам большой жизни, высокого искусства.

Смелость суждений Бунина, критично выступившего даже против близких литераторов (Адамовича, скажем), не могла не сказаться на отношении к нему. В своем последовательном поклонении подлинному творчеству Иван Алексеевич не раз оказывался «в меньшинстве». Иногда, впрочем, он поступал будто и не совсем объяснимо. Кажется, например, странным, почему Бунин с иронией воспринимал тонкого мастера слова Ремизова, так мучительно переживавшего разлуку с Родиной. Ведь вполне могла зародиться дружба. Однако внутренняя потребность Ремизова отгородиться от текущего в своем особенном духовном мире (равно как и вытекающая отсюда манера поведения) не могла не быть чуждой Ивану Алексеевичу.

Были и другие, тоже досадные инциденты. В один из приездов Рахманинова между ними произошел неприятный разговор. Сергей Васильевич (на основе частного случая) заподозрил Толстого в непонимании музыки. Для Бунина это было выступлением против мудрости великого художника. Иван Алексеевич очень резко оборвал Рахманинова. Бахрах,: живший в период второй мировой войны у Буниных и оставивший дневниковые записи, посчитал это разногласие как личную обиду Ивана Алексеевича, которому Рахманинов посоветовал: «Ты бы, Иван, занялся теперь на старости лет биографией Чехова.» Находчивый Бунин сразу отпарировал: «А ты бы, Сережа, посвятил свои последние годы жизнеописанию Танеева!» Самолю-бивого Бунина, переживающего истинный творческий взлет, действительно, покоробило предложение Рахманинова. Но главным все-таки было их расхождение в толковании искусства, шире — духовных прозрений Толстого. Кстати, позже Бунин сходно — высоко — оценил его восприятие музыки в воспоминаниях о Шаляпине. Тем не менее теплое отношение к выдающемуся композитору (как и его к писателю) сохранилось, о чем свидетельствует бунинское эссе «Рахманинов».

С годами Бунин становился все более и более бескомпромиссным в суждениях. В поклонении искусству как особой форме постижения человеческой жизни он переосмысливает русскую литературу начала XX в., творчество своих современников. В записях 1927 года (частично опубликованных «Последними новостями» с 7 января 1932 года) сосредоточена беглая, но остро негативная характеристика «модернистов»: Брюсова, Сологуба, Добролюбова, Александра Блока, Анны Ахматовой и других. Реалистическое крыло: Максим Горький, Андреев, Скиталец — тоже снискало желчно-ироническую оценку Бунина. Он допустил несправедливые упреки по адресу многих самых крупных художников, отступил от своих былых привязанностей, похоронив прежние теплые, дружеские отношения. Позже такое отношение проявилось в книге воспоминаний Бунина. Разумеется, писатель тем нисколько не снизил значение подлинных талантов в развитии отечественной культуры. Пожалуй, в большей степени заметки свидетельствуют о нелегком внутреннем состоянии их автора. Можно представить, как трудно ему было в эмигрантской среде, где все-таки не было столь ярких личностей и дарований, от которых он отвернулся, предав забвению даже собственные прошлые симпатии.

Чем же возместил Бунин утраченные связи? Прежде всего — русской литературной классикой. В газете «Возрождение» (10 июня 1926 года) он публикует эссе «Думая о Пушкине». Постоянно читает Пушкина, Лермонтова, Тютчева, Толстого, Чехова, собирает материалы для будущих книг «Освобождение Толстого», «О Чехове».

Деятельная натура и зрелые убеждения Бунина привели и к созданию определенного, «своего» окружения. Многие годы гостеприимством Ивана Алексеевича пользовались разные литераторы. Подолгу, хотя и с перерывами, проживали на грасской даче публицист Бунаков-Фондаминский, один из редакторов «Современных записок», писатель Рощин, вернувшийся в 1946 году на Родину и оставивший воспоминания о вилле «Бельведер». В конце 20-х годов в доме Бунина появляются новые молодые лица, которые называют себя учениками Бунина и, действительно, пользуются его опытом, советами, протекциями, кровом. С весны 1927 года на «Бельведере» поселяется Кузнецова, а с осени 1929 года — Зуров.

С момента знакомства (лето 1926 года) Бунина с Галиной Кузнецовой для него началась новая полоса жизни, приведшая к многолетним душевным страданиям.

Статьи о литературе

2015-07-21
Чувства и переживания, выразившиеся в раннем творчестве Бунина, сложны и нередко противоречивы. В его ощущениях вещного мира, природы причудливо переплетаются радость бытия и тоска, томленье по неведомой красоте, истине, по добру, которого так мало на земле.
2015-06-04
Более двадцати лет тому назад поднимался я впервые по широкой лестнице старого дома в одном из тишайших московских переулков близ Арбата. Было странно сознавать, что когда-то и Александр Блок подходил к этой дубовой двери на втором этаже и нажимал на черную кнопку старинного электрического звонка.
2015-05-12
Широкая синяя Нева, до моря рукой подать. Именно река заставила Петра принять решение и заложить здесь город. Он дал ему свое имя. Но Нева не всегда бывает синей. Нередко она становится черно-серой, а на шесть месяцев в году замерзает. Весной невский и ладожский лед тает, и огромные льдины несутся к морю. Осенью дует ветер, и туман окутывает город — «самый отвлеченный и самый умышленный город на всем земном шаре».