Проза Ивана Бунина 1910-х годов.

2015-07-21
Бунин, Иван Алексеевич

Иван Алексеевич часто говорил о неискоренимых началах «русской души», имея в виду некие исконные, подсознательные силы. Но в художественных произведениях «подсознательное» и «бессознательное» слиты в некое единое целое.

Обратимся к рассказу Бунина «Я все молчу» (1913).

В «самоуничтожении» Шаши исследователи иногда усматривают не только типичную черту русского характера, но и чуть ли не авторский идеал народного духа. Безрадостные наблюдения за Шашеи, из сына богатея превращающегося в бродягу, ведутся автором с чувством откровенного осуждения и недоумения. В любой зарисовке портрета героя ощущается его все возрастающее нравственное падение: глаза, как «у зарезанного барана», «раздавленный нос», лицо палача... Еще более безобразны «ужасные люди», стоящие в две шеренги в церковной ограде. Они вроде бы сравниваются с «подвижниками мати-пустыни», но иронически. Окружение Шаши напоминает всего лишь искаженный облик святых на «киевских церковных картинах да на киевских лубках». Экспрессия красок как бы «заставляет» нас переосмыслить будто бы объективную и «смиренную» констатацию писателя: «... Русь издревле и без конца родит этих людей».

В рассказе читается взволнованная бунинская мысль о подлинных истоках и следствиях такого положения.

Перед описанием зверского избиения Шаши солдатом автор говорит: «... нынче же — праздник, нынче Шаша будет играть перед огромной толпой». И спектакль не только состоится, но и принимается зрителями деревни: «А народ ахает и дивуется...» В будни разглагольствования Шаши «всем надоели», среди «ярмарочного гама, грохота и позвонков бешено крутящейся карусели» безобразная драка вызывает острый интерес. Бунин точно отбирает, зримо воплощает факты, позволяющие понять, почему Шаша избрал столь бессмысленную форму протеста против родительской власти, почему идиотическое поведение Шаши поддерживалось окружающими. Бесчеловечность его отца Романа («отношения» между ним и Шашей сводились только к тому, что Роман таскал его за «виски»), ненависть к сыну богача деревенских девок и ребят, сытое однообразие жизни в доме «под железной крышей» с перспективой стать преемником изувера Романа и полное отсутствие каких-либо освежающих впечатлений извне — таково начало жизни Шаши. Не случайно в конце рассказа мрачный хор, «зычно горланящий» об «огнях негасимых, муках нестярпимых», достигает «зловещей силы и торжественности». Атмосфера страшной затхлости, несправедливости, невежества, убожества доказательно объясняет нелепый, на первый взгляд, путь Шаши. Показывая в образе Шаши его крайнюю бессознательность, стихийность, Бунин проявил свое неприятие не только этого факта, а и вызвавших его условий.

В творчестве Бунина целый ряд произведений: «Ночной разговор» (1911), «Игнат» (1912), «Иоанн Рыдалец» (1913), «При дороге» (1913) и другие — может вызвать и вызывает у критиков утверждение, что все они посвящены анализу инстинктивных, непреодолимых побуждений русского мужика. Рассказы «При дороге», «Игнат» отнесены Волковым к выражению положений 3. Фрейда, считавшего, что в основе всех форм бытия лежит врожденное влечение человека к продолжению жизни. Бунин действительно постоянно улавливает мрачные ощущения героев, но связывает эти настроения с неспособностью человека понять себя и других.

Из-за расплывчатого представления о любви, красоте Парашка отдает свое чувство первому встречному, оказавшемуся вором, негодяем, подговаривавшим девушку убить ее отца («При дороге»). Жестокость крестьян («Ночной разговор») объясняется диким бытом, примитивным пониманием многих явлений. Обделенность радостным общением будит в Игнате («Игнат») слепую тягу к развращенной барчуками Любке, которая толкает его на преступление.

Бунин мужественно стремится постичь стихийные процессы сознания своих героев, отнюдь не отказывая им в страстном тяготении к светлым сторонам жизни. Победа инстинктивных стремлений разрушает личность, которая по природе своей была гораздо лучше, чище (Парашка, Игнат). Низменные побуждения героев автор не объясняет национальными истоками их характеров, а толкует как отступление oj самой натуры человека.

Малые формы прозы Бунина вызваны его стремлением сосредоточиться на внутреннем облике героев (в какой-то конкретной временной ситуации). Внешняя среда воспроизводится писателем очень экономно. И хотя бытовая конкретность присутствует во всех рассказах Бунина, его прежде всего волнуют вечные проблемы — смысл жизни, счастье, любовь, смерть.

По сей день идет спор о сущности идеалов писателя. В критике встречаются слишком категоричные суждения: «У Бунина не было положительной проТраммы, а посему не могло и быть положительных героев... И Бунин свел счастье человека на земле к инстинктивной радости юности, к озарениям любви...» (Волков). Высказываются взгляды и несколько расплывчатые: «Иван Бунин осуждает как первобытные, так и буржуазно-индивидуалистические нравы, приобщая читателя к более высоким представлениям о человеке»1. Определить систему позитивных обобщений в творчестве художника такого сложного мировоззрения нелегко. Думается, что в этом смысле рассказы 1910 года дают благодатный материал.

В бунинской «деревенской» прозе малых жанров отнюдь не затушевываются социальные противоречия, они ощутимы. Но авторские выводы сосредоточены на другом. Бунин отстаивает вечное предназначение людей — появиться на свет, дать силу новой жизни и отойти в небытие. И те, кто в презрении к эгоистическим и меркантильным стремлениям излучает тепло, любовь, дороги автору. С этой точки зрения писатель осуждает накопительство, стяжательство, аморализм.

Широко известны слова писателя о том, что Захар Воробьев защитит его от нападок критики, приписавшей автору «Дереьни» чисто барское отношение к народу. В наше время даже противники таких несправедливых обвинений писателя не точно трактуют смысл рассказа «Захар Воробьев». Они утверждают чисто сюжетными фактами, что печальная доля героя не позволила проявиться его «богатырской душе».

В своей «жажде подвига» — «удивительного» какого-то деяния — Захар действительно терпит неудачу. Он стремится и к другому — найти собеседника, который выслушает его, поможет ему понять себя, свою мечту. И .снова ему не везет. Разговоры со случайными встречными заканчиваются полным и тупым равнодушием к его рассказу. К людям идет он в село Жилое, а там «... было мертвенно тихо. Ыигде ни единой души».

Захар хочет сотрясти «мелкий народишко, спрятанный по избам». Сознание «непристойности» таких желаний останавливает его. Одиночество, которое герой воспринимает как страшное наказание, порождает смертельную тоску, смешанную со злобой: «О, какая тоска была на этой пустынной, бесконечной дороге, в этих бледных равнинах за нею, в этот молчаливый степной вечер! Но Захар всеми силами противился тоске...»

Трагичен финал рассказа. Главной благородной чертой в характере Захара писатель считает постоянную борьбу в его душе между тоской одиночества, озлоблением на мелкий, попрятавшийся по своим норам люд и внутренней деликатностью, преодолением «непристойного» неуважения к окружающим. В этом видит Бунин духовную силу Захара. Устремления героя не абстрактны: жадная тяга к каким-то новым, духовно-близким отношениям, болезненное осознание несовершенства людей и одновременно самоотверженная забота о них, вплоть до мечты о подвиге,— вот что отличает Захара. Соответственно своим идеалам, исключающим любые формы социальной борьбы, Бунин ищет путь к нравственному росту личности (причем чаще — недостижимому в результате сложившегося антигуманного миропорядка). Тем не менее ряд произведений писателя проясняет очень сложные явления эпохи.

Многие бунинские рассказы 1910 года продолжают начатое писателем на рубеже веков осмысление крестьянского сознания. Но в отличие от повести «Деревня» здесь значительно углубляется авторская мысль об антагонизме между истоками народных характеров и современными писателю противоречиями. Художник проникает в трагические последствия насильственного подчинения человека существующим уродливым законам. Такие произведения, как «Игнат», «Захар Воробьев», «Худая трава», «Ермил», «Заботы», «Личарда», «При дороге», несут неповторимое «прочтение» эпохи. В этом ряду зрелостью художественного исследования выделяется рассказ «Веселый двор».

«Веселый двор» — подлинное создание бунинского таланта. В нем все как будто подчинено «вечным» проблемам жизни и смерти, любви и счастья. Автор убеждает, что существует правда Анисьи, с полной самоотдачей выполнившей уготованный ей трудной судьбой долг жены и матери, и неправда ее сына Егора, своевольно нарушившего священные земные обязанности. Снова, видимо, идет речь о двух тенденциях «русской души» (разрушительно-стихийной и пассивно-созерцательной).

Композиционно «Веселый двор» напоминает многие другие произведения Бунина этих лет. Начало рассказа плотно насыщено информацией о внешнем облике, характере, поведении, прошлом главных героев. Далее подробно говорится о смерти Анисьи (этому посвящены первые две главы). В третьей, последней, рассказано о нескольких днях, решивших судьбу Егора после кончины его матери. Такое построение рассказа воплощает

замысел писателя — раскрыть значение внешне не заметных, внутренних связей между Анисьей и ее сыном.

«Веселым двором» двор Минаевых назвали соседи в насмешку над предельно нищенским существованием Анисьи. Анисья осталась одна в пустом, голом доме, охваченная «постоянной грустью» ожидания единственного сына, мучительным ощущением голода. Свои страдания она перенесла с великим смирением. Вамуж выходила «с готовностью отдать кому-то душу». Несмотря на побои, любила своего Мирона «долго, терпеливо», а после его похорон «прошлое стало казаться счастьем Анисье». Будущее соотносилось с мечтами о женитьбе Егора, «нежно и сладко туманящими ей голову». Анисья стерегла избу для молодой семьи. Такой облик крестьянки дорог Бунину, он поэтизирует ее врожденные доброту, кротость, выносливость. Но чем более повествование набирает силу, тем смелее нарастают иные авторские эмоции.

В рассказе изображена страшная картина «разорения дотла»: «никому не верилось, что жила Анисья когда-то по-людски». Одна за другой в рассказе следуют сцены, зримо воплощающие это нищенское положение Анисьи. Даже голодная, полуодичавшая собака признает в Анисье ровню. Именно собачья доля уготовлена Анисье.

Сочувственно освещает писатель духовный мир Анисьи. Ее последние силы перед тем, как окончательно иссякнуть, отданы «до дрожи в руках и ногах» желанию «сладкого счастья» жить, начать какую-то «новую полосу» «существования на белом свете»! В чувствах Анисьи нет и следа самоуспокоения или предсмертной отрешенности от земных трудностей, идеализации людей. Лишь обострено страстное стремление «видеть утро, любить сына, идти к нему», «что-то сказать ему, перекрестить на прощание», а в связи с таким стремлением — познать «красоту, беззаботность, нежную привязанность друг к другу» вольных птиц, впитать в себя запах прекрасных, пахучих полевых цветов. Удивительно чистая, проникновенная и мужественно-взыскательная душа вынуждена погибнуть, потому что для нее нет даже черствой корки хлеба.

Егор — прямая противоположность своей матери Между тем есть безусловные связи между их судьбами. Сын Анисьи тоже в определенном смысле жертва существующих порядков. Он — «пустоболт» — «не признавал ни семьи, ни собственности, ни родины». «Сосед он хоть куда... и печник хороший, а дурак: ничего нажить не может». В характере Егора ощущаются черты присущие и Дениске из «Деревни», и Шаше из рассказа «Я все молчу». Но о Егоре в рассказе заходит разговор как раз в тот момент, когда он «почувствовал тоску», желание найти для себя место среди людей. А они «не обращают никакого вниманид»!/

Повествуя о последних днях Егора, писатель подчеркивает глупое самомнение этого непутевого человека, вместе с тем его мучительное недоумение, «глухое раздражение» против всех и вся. «Он давно уже освоился с тем, что часто шли в нем сразу два ряда чувств и мыслей: один обыденный, простой, а другой тревожный, болезненный», вынуждающий «думать что-то такое, что не поддавалось работе ума». Состояние непреодолимой раздвоенности, заставляющее Егора завидовать немыслящим собакам, птицам, курам, усиленное пустой болтовней окружающих, неожиданно и остро-драматически разрешается со смертью Анисьи. Егор теряет теперь все связи с миром, даже иллюзию надежды на будущее. «И земля — вся земля — как будто опустела». «Странную свободу и одиночество» испытывает Егор. И он сознательно бросает под колеса поезда единственное, что еще осталось в нем от человека,— свое тело: «в песке, билось то, что было на мгновение перед тем Егором».

Исходно и Анисья, и Егор обладают способностью видеть и верить в целесообразность мира. Но оба героя «Веселого двора» беспомощны перед жестокой жизнью. Вот откуда зыбкость их чувств, «беспорядочность в мыслях».

Муромцева вспоминала о каприйских встречах с Горьким: «Ян всегда был в ударе. Нужно сказать, что Горький возбуждал его сильно, на многое они смотрели по-разному, но все же главное они любили по-настоящему». Не удивительно ли? Бунин тянулся к Горькому, идущему совершенно другой, чем он сам, дорогой в искусстве. А ведь рядом (даже на Капри) были русские писатели, которые гораздо ближе были Ивану Алексеевичу по взглядам на жизнь. И среди них — талантливый, яркий художник Леонид Николаевич Андреев.

Бунина и Андреева могло связать очень многое. Оба остро чувствовали ущербность духовной жизни своего времени, необратимые смещения в человеческом сознании. Оба выходили к горизонтам общемирового бытия. Да и литературная судьба постоянно сводила их вместе. Они начинали свой творческий путь в Москве, посещали «Среды» Телешова, печатались в горьковском «Знании», встречались в Италии. Примерно в одно время стали известными читающей публике. Широкое признание, которое выпало на долю каждого, наступило у Андреева, правда, раньше, но и закончилось неизмеримо быстрее. Некоторый оттенок творческого соперничества, конечно, присутствовал в их отношениях. Но не он отдалял писателей друг от друга.

Как вспоминает Вера Николаевна, после прослушивания «Анатэмы» Андреева (драмы на библейскую тему о борьбе мирового добра и зла) Бунин сказал: «Как жаль, что Леонид пишет такие пьесы — все это от лукавого, а талант у него настоящий, но ему хочется «ученость свою показать», и как он не понимает, при своем уме, что это делать нельзя? Я думаю, это оттого, что в нем нет настоящей культуры». Примерно ту же мысль Бунин повторил после ранней (1919) смерти Андреева. Нельзя эту оценку понимать впрямую. Андреев вовсе не был лишен культуры и, конечно же, был очень далек от позы. Здесь проявилась всегдашняя бунинская, не лишенная желчности взыскательность.

Экспрессия авторских чувств в произведениях Андреева выражалась в предельном сгущении мрачных красок, в изощренных психологических коллизиях. Герои писателя пробуждали болезненные эмоции, слово электризовало слух. Такой стиль письма Андреева, следствие его оригинальной творческой индивидуальности, был чужд Бунину. Его изысканному чувству пропорций, стремлению к подтекстовым «емкостям» была чужда «открытая», «острая» манера Андреева. Новые художественные формы, в том числе и свойственные Андрееву, Бунин не принимал, почитая за отступление от традиций отечественной классической литературы, по его словам, «одной из свободнейших и разностороннейших в мире». Творческие расхождения писателей ограничивали их личные контакты, хотя после кончины Леонида Николаевича Бунин сохранил о нем светлую память, пережил ощущение утраты.

С другим талантливым писателем Александром Ивановичем Куприным Бунин состоял в дружеских отношениях на протяжении многих десятилетий: со знакомства весной 1897 года до отъезда Куприна из Парижа в Россию (1937). Но на сдержанного, воспитанного Бунина он производил неоднородное впечатление своей взрывной, противоречивой натурой, импульсивным, непредсказуемым поведением: то застенчивость, добродушие, то грубые выходки. С Иваном Алексеевичем, по его воспоминаниям, Куприн тоже вел себя неровно. Иногда «был нежен, любовно называл Ричардом, Альбертом, Васей», потом «вдруг озлоблялся». Главную причину такого отношения, видимо, снова нужно искать в различии творческой жизни, художественных принципов Бунина и Куприна. Александр Иванович говорил Бунину: «Ненавижу, как ты пишешь, у меня от твоей изобразительности в глазах рябит. Одно ценю, ты пишешь отличным языком, а кроме того, отлично верхом ездишь». Это качество — редкая изобразительность, равно как и другое отточенность формы, явно не согласовывалось со стихийной красочностью и естественным построением купринских произведений. Бунин же находил в них немало шаблонов и корил автора за равнодушие к «планомерной литературной работе». Иван Алексеевич с печалью взирал на легкомысленное, по его мнению, расточение большого таланта. Легкомысленное отношение к труду у Куприна встречалось.

Следует принять во внимание и своеобразный характер Бунина. Куприн, проведший детство и юность в унизительной обстановке (отца, мелкого чиновника, потерял в младенчестве, мать принуждена была жить во «Вдовьем Ломе»), был болезненно самолюбив. Бунин, однако, отнюдь не сдерживал своей иронии. Первая жена Куприна Куприна-Иорданская вспоминала: «Однажды у нас за столом, когда разговор шел о родовитости,

Александр Иванович сказал, что у него мать княжна Куланчакова. На это Бунин ответил остротой:

— Да, но ты, Александр Иванович, дворянин по матушке.

Куприн, побледнев, взял со стола чайную серебряную ложку и молча сжимал ее в руках до тех пор, пока она не превратилась в бесформенный комок, который он бросил в противоположный угол комнаты. Забыть это Бунину Александр Иванович не мог» . Острых моментов в их отношениях было немало.

Все это так. Однако отсутствие близкого, душевного общения между Буниным, Андреевым, Куприным проистекало и от различия творческих интересов. Бунина захватила трагическая судьба русского крестьянства. Куприн признавался: «Я же не знаю деревни!» То же самое мог сказать и Андреев, судя по тому, какими выглядели в его произведениях немногие мужики. Соратники по литературной деятельности, почти одногодки по рождению, они обращались к острым проблемам своей эпохи с точки зрения разного духовного опыта и на разном жизненном материале. В период создания «Деревни», «Суходола» Бунин искал мудрости у знатоков российских деревень.

Статьи о литературе

2015-08-27
С середины лета 1914 года, когда война только началась и казалось, что она скоро кончится, Марина Цветаева, счастливая, с мужем и маланькой дочерью Ариадной стала жить в Борисоглебском переулке — в доме №6, квартира 3 — возле не существующей теперь Собачьей площадки и Поварской улицы (нынешней улицы Воровского).
2015-07-15
В 1895 году Бунин впервые попал в Петербург. Познакомился там сначала с публицистами-народниками: Михайловским и Кривенко, а вскоре с писателями — Чеховым, Эртелем, поэтами Бальмонтом, Брюсовым. Издательница Попова выпустила в свет первую книжку бунинской прозы «На край света и другие рассказы» (1897).
2015-04-07
Этот документ достаточно стар: ему около шестидесяти лет. Он небольшого формата, чуть побольше почтовой открытки; он пожелтел от времени, ветшает и выцветает с каждым годом. Но я бережно храню его между двумя листами чистой бумаги в папке, где помещаются наиболее ценные для меня документы.