Иван Бунин о судьбах русской деревни

2015-07-21
Бунин, Иван Алексеевич

К 1907 году относятся суровые строки Бунина о крепостном прошлом русских крестьян:

...Кто знает
Их имена простые? Жили — в страхе,
В безвестности — почили.
Иногда В селе ковали цепи, засекали,
На поселенье гнали. Не стихал
Однообразный бабий плач — и снова
Шли дни труда, покорности и страха...

В текущей жизни деревни Бунин наблюдал не менее трагичную картину. И написал об этом не одно произведение.

Вполне будто можно понять, почему писатель пережил, по его же словам, «долгое народничество». Однако уже в цитируемом стихотворении, названном выразительно «Пустошь», есть мотив, явно не согласующийся с этой позицией. Автор обращается к почившим холопам:

Не вы одни страдали: внуки ваших
Владык и повелителей испили
Не меньше вас из горькой чаши рабства!

Поворот неожиданный. Но для Бунина характерный. Его всегда интересовало внутреннее состояние человека в той или иной общественной атмосфере. Рабство и дальнейшее, пореформенное оскудение русских сел не могли не наложить мрачную печать на их обитателей, независимо от того, к какой социальной среде они принадлежали. Позже, в 1911 году Бунин прямо сказал: «Мне кажется, что быт и душа дворян те же, что и у мужика; все различие обусловливается лишь материальным превосходством дворянского сословия».

Такой взгляд решительно расходился с традиционно народническими. Во-первых, потому, что далек был от идеализации крестьянства. Во-вторых, объединял с преступным владычеством помещиков «горькую чашу» их нравственных утрат. Не принимал Бунин и другие народнические доктрины: отрицание капитализма в России, спасительность «хождения в народ». Писатель, знаток деревни, видел их наивность. Основным для него было проникновение в психологические противоречия и мужика и барина. Оно складывалось постепенно, а к началу 1910 года увенчалось целым рядом блестящих повестей и рассказов, открывающимся большим, обобщающим полотном — «Деревня».

В 1921 году, уже в Париже, Буний писал об этом периоде творчества: «Это было начало целого ряда произведении, резко рисовавших русскую душу, ее своеобразные сплетения, ее светлые и темные, но почти всегда трагические основы. В русской критике и в среде русской интеллигенции, где, в силу своеобразных условий, а за последнее время и просто в силу незнания народа или по. политическим соображениям, народ почти всегда идеализировался, эти беспощадные произведения вызвали очень страстные отклики и в конечном итоге принесли мне то, что называется успехом, который еще более укрепил мои последующие работы».

Так все и было. 1 Широкая известность Бунина началась с выходом «Деревни», хотя в кругу специалистов он был признан раньше. Ему была присуждена академическая премия Пушкина. А в 1909 году Ивана Алексеевича избрали почетным членом Российской Академии наук. Справедливо и другое: именно резкий тон «Деревни» привел к острой полемике. Однако сейчас, когда читаешь повесть, пубоко волнует вовсе не эта ее особенность. Да и в момент появления «Деревни» подлинные ее ценители обладали восприятием куда более емких масштабов.

Сохранились некоторые художественные «заготовки» к роману «Жизнь Арсеньева». Одна из записей содержит размышление о сущности народничества и проливает, думается, свет и на дооктябрьские искания Бунина:

«Россия — страна особая, у России свой собственный путь развития. России предстоит великое слово—она скажет миру

свое новое слово: вот положения, выражающие душу обще ственного и духовного движения за последние сто лет истории русского самосознания в XIX веке, вот история русского освободительного движения. Чаять будущего века — чаять светлого будущего.

Герцена спасла вера в социализм, в идеал.

Да, назначение русского человека — это, бесспорно, всеевропейское и всемирное. Достоевский.

Пропагандисты, герои, борцы, мученики».

Очень интересная запись. Дунин застал страну в тот момент, когда вера в общинный идеал, в возможность перестроить народную жизнь на артельной основе — иссякла. Чуждость таких побуждений крестьянству стала очевидной. Как и тщетность деятельности народнических «героев, борцов, мучеников». Но надежда на будущее, ожидание «нового века», предугаданное ими, усилились. Писатель хотел понять, к чему стремится сам мужик, каково самосознание широких масс на переломе. Обращение к «русской душе», ее противоречиям было, можно сказать, вынужденным. Где же, если не в ее глубинах, можно увидеть, как соотносятся исторически сложившиеся и рожденные настоящим потребности? Предпринималась попытка прояснить неоднородное внутреннее состояние народа. Свои раздумья автор открыто не высказывал, а «выверял» в опыте главных и бесчисленных второстепенных героев «Деревни».

Бунин не был одинок в пристальном внимании к России. Писатели начала XX в. словно следовали совету, данному еще Салтыковым-Щедриным: «Мужик — герой современности, это верно... Ежели мужик так всем необходим, то надо же знать, что он такое, что он представляет собой как в действительности, так и in potentia». После событий 1905—1907 годов необходимость уловить эти возможности возросла предельно. Общее притяжение к «народной душе», при всей патриархальности такого понятия, оборачивалось осмыслением реальных процессов в психологии трудовой массы. По-своему о них писали Максим Горький Вересаев, Александр Куприн, Серафимович, Сергеев-Ценский, Вольнов, Чапыгин. «Народ, Россия... вот те новые огромные темы, к которым подошли теперь лучшие наши художники» — это впечатление критика Львова-Рогачева было очень распространенным.

Однако ближе всех среди современников к Бунину стоял Максим Горький. Оба критически относились к изображению «мужичка» в предшествующей отечественной литературе. «В России,— весьма смело заметил Бунин в 1912 году,— «никогда не существовало подлинного серьезного изучения народа. Кем действительно было много сделано в смысле изучения народа, это Гл. Успенским». Нелицеприятную оценку вызвали даже Григорович и Тургенев.; Гл.Успенский привлекал своим дифференцированным подходом к сложным брожениям в народной среде. Нечто похожее говорил Горький: «Дворяне изображали его боголюбивым христианином, насквозь пропитанным кротостью и всепрощением. Литература старых народников рисовала мужика раскрашенным в красные цвета и вкусным, как вяземский пряник, коллективистом по духу!!» Исключение снова было сделано для Успенского, хотя, кроме его опыта, Горький признавал достижения Владимира Короленко, Рещетникова, Антона Чехова.

Совпадение, разумеется, не случайное. Взгляд Бунина и Горького был прикован к духовному состоянию народа с одной целью — определить ведущие тенденции быстро текущей жизни. Но здесь же таилась причина расхождения писателей. Горький увидел светлую перспективу — преодоление пассивности, разобщения масс, их объединение в строительстве нового мира. Бунин отрицал возможность любых кардинальных изменений. Тем не менее в своей искренней и взыскательной любви к Родине болезненно воспринял печальные следствия бесправного положения крестьян — их анархическое своеволие или слабость воли, мысли. Выводы Бунина были пессимистичными. Но они «направлялись» как раз к тем ущербным явлениям, которые придирчиво осмысливал и Горький. Оба не могли не почувствовать сильного влечения друг к другу.

Самые тесные отношения между Буниным и Горьким сложились в пору их встреч на Капри. В этот период Бунин пишет повести и рассказы: «Деревня» (1910), «Суходол» (1911),

рассказы «Ночной разговор» (1911), «Веселый двор» (1911) «Захар Воробьев» (1912), «Игнат» (1912). А Горький издает только что оконченные «Исповедь», «Лето», продолжает «окуровскую» дилогию, создает новые рассказы из цикла «По Руси» При всем различии представления о судьбе народа двух авторов имели несомненную внутреннюю связь между собой.

Недавно вторым изданием вышла интересная книга Нинова «Максим Горький и Ив. Бунин. История отношений — проблемы творчества». В ней живо и подробно, с привлечением большого количества документов прослеживаются знакомство в Ялте в 1899 году, сближение и полемика двух современников.

Бунин побывал на Капри, когда Горький жил там, несколько раз: в марте — апреле 1909 года, апреле — мае 1910 года; прожил ноября 1911 по 17 февраля 1912 года, затем с ноября 1912 по март 1913 года. Как утверждает Нинов, уже при первом свидании Бунин увлекся раздумьями Горького о России, в частности речами старика Ионы из «Исповеди». Покинув Капри, Бунин писал Горькому. «...вернулся к тому, к чему Вы советовали вернуться,— к повести о деревне. И теперь старичок Ваш особенно задевает меня. Ах, эта самая Русь и ее история!»1 В «Деревне» Бунин, вняв совету Горького, ответил на свое восклицание об «этой самой Руси и ее истории» да и на рассуждения Ионы о «великомученике — народе». А затем развил эту тему в «Суходоле» и рассказах. При свиданиях с Горьким беседы проходили на редкость оживленно, часто переходя в спор. Остро обсуждались прочитанные здесь произведения обоих писателей.

Бунина, как следует из его откликов, привлекли горьковские «Исповедь», «Городок Окуров», отдельные рассказы. Он высоко оценил изображенные Горьким трагические картины русской жизни, с ее загубленными талантами и подспудными нравственными силами. Там же, где Горький показал пробуждение заштатной России (особенно «Лето», затем «Жизнь Матвея Кожемякина»), Бунин чувствовал чуждое себе начало.

Горький подходил к созданиям Бунина тоже дифференцированно. «Деревню» он принял восторженно. «И множество достоинств вижу в повести этой, волнует она меня —до глубины души. Почти на каждой странице есть нечто близкое, столь русское слов не нахожу достойных! Хороших кровей писатель Иван Бунин и — должен беречь себя»,—писал Горький автору «Деревни». И позже: «Я не вижу, с чем можно сравнить Вашу вещь, тронут ею очень сильно. Дорог мне этот скромно скрытый, заглушенный стон о родной земле, дорога благородная скорбь, мучительный страх за нее — и все это — ново». Очень сильное впечатление произвели на Горького рассказы «Хорошая жизнь», «Сверчок», «Ночной разговор», «При дороге». Восхищение вызвал рассказ «Захар Воробьев». Но мрачная история гибели матери и сына в бунинском рассказе «Веселый двор» породила самые неприятные размышления Горького. Он писал своей первой жене Пешковой после чтения этого рассказа Буниным: «Все это в высшей степени красиво сделано, но — производит гнетущее впечатление. Слушали: Коцюбинский, у которого больное сердце, Черемнов — туберкулезный, Золотарев - человек, который не может найти себя, и я,— у меня болит мозг и в голове, и во всех костях. Потом долго спорили о русском народе и судьбах его...»

По поводу рассказа «Суходол», как свидетельствовал Коцюбинский, тоже состоялась жаркая полемика. Горький не мог иначе реагировать на беспросветный, с его точки зрения, колорит многих бунинских сочинений.

Общение писателей неоднократно осложнялось. Нинов приводит письмо Бунина от февраля 1912 года, хранящееся в Государственном литературном музее Ивана Сергеевича Тургенева (Орел), где отношения с Горьким названы «холодно-любезными и тяжко-дружескими». Споры, однако, не повлияли на признание Буниным и Горьким таланта друг у друга.

В феврале 1912 года Алексей Максимович пишет Качалову о Бунине: «Знаете — он так стал писать прозу, что если скажут о нем: это лучший стилист современности — здесь не будет преувеличения». Такой взгляд Горький не только сохранил, но и пропагандировал до конца своей жизни.

Бунин не раз давал самую лестную оценку достижениям Горького, причем в те моменты, когда писатель подвергался резкой критике. В 1910 году на разговоры об отрыве Горького от Родины и падении его дарования Бунин резко возразил: «Лично я продолжаю считать, что очень крупный художественный талант Горького остается на прежней высоте. Всю свою жизнь Алексей Максимович провел в России и успел впитать в себя обилие впечатлений и знания родной страны. Кроме того, я вообще считаю неудачной попытку связать упадок или развитие таланта с оторванностью или прикрепленностью к родной земле. Максим Горький в свое время был писателем России, но талант его эволюционизирует, и, по-моему, Горький идет к тому, чтобы перестать быть писателем исключительно русским и занять положение писателя общечеловеческого» (Одесские новости,—1910.—16 дек.). Бунин с большой теплотой отозвался о своем каприйском пребывании (1913), защищал Горького (1916) от нападок на его статью «Две души». Справедливости ради нужно добавить, что в эмиграции Бунин изменил свое отношение к Горькому, отрицательно оценил прежние впечатления о писателе.

Ныне накоплен немалый опыт в сопоставительной характеристике произведений Бунина и Горького о России. Проведены убедительные параллели между такими произведениями писателей, как «Деревня» и «Лето» Бунина, «Городок Окуров» Горького, раскрыты их общие и глубоко различные черты. Близость их творчества — в беспощадном реализме, неприятии уродливых сторон русской действительности, в обнаружении истоков ее противоречий. Расхождения — в понимании хода отечественной истории: по Бунину, бесперспективной, фатально обреченной; по I орькому, копящей силы, уже вступающей в новую полосу подъема. Исследователи определили противоположную трактовку писателями типичных для России фигур. Они сравнивали «правдоискателей»: бунинских героев Кузьму Красова, «базарного философа» Балашкина и горьковского Якова Тиунова. Не менее выразительно соотносились Дениска Серый из повести «Деревня» и Егор Трофимов, персонаж «Лета», рожденные «глухими углами» страны, но вкусившие и городского опыта. Верно отмечена сходная реакция Бунина и Горького на стяжателей, собственников.

Главный вывод, к которому приходят исследователи,— художники-современники по-разному восприняли революционные события. Там, где Горький видел знак возрождения мира, Бунин усматривал лишь бессмысленное своеволие, стихийный порыв. Такая точка зрения опирается на суждения самого Бунина. Любые проявления своего народа он объяснял его природой, сложившейся в темной, трудной жизни прошлого. Работая над рассказом «Суходол», Бунин писал, что его «интересуют не мужики сами по себе, а душа русских людей вообще (...), изображение черт психики славянина». Известен ответ Бунина на анкету «Всемирная война и созидательные силы России»: «Глубокие почвенные начала национальной психологии резко противоречат практическому трезвому строительному укладу».

И все же, все же... Невозможно поставить знак равенства между высказываниями и сложным художественным произведением писателя. Нельзя не почувствовать глубоко полемического подтекста «Деревни» по отношению к поведению не только крестьянской массы, но и главного героя, доброго и мудрого Кузьмы Красова. Обычно между его и авторскими раздумьями не делают различия. И тогда все просто. Из высказываний Кузьмы легко будто вывести бунинскую концепцию. А в ней немалое место отведено критике этого персонажа. Создатель повести стремился к идеалу человеческого бытия, который так и не нашел его герой — Кузьма. Бунин развенчивает не вообще противоречивую натуру русского мужика, но как раз те его черты, которые мешали осуществиться мечте В этом Бунин близок Горькому.

Кузьма — носитель дорогих Бунину «нравственных качеств — страдальчески воспринимает судьбу деревни и свою горькую долю. Мрачные впечатления рождают в нем тягу к светлым душам. И Кузьма видит их. Дважды изображена в повести его случайная встреча с крестьянами, у которых «радостные глаза», «чудесное доброе» или «доброе измученное» лицо, голос «милой готовности». Особенной теплотой овеяны сцены бесед Кузьмы с Однодворкой, ее сыном, скромными, покорными, несущими добро, любовь. Но эти люди как бы теряются среди бессмысленножестоких, холодно-равнодушных «дурновцев».

Тема печального прощания Кузьмы с былыми светлыми устремлениями к концу повести приобретает символическое звучание. Мир, окружающий Кузьму, также обретает, по воле автора, обобщающий смысл, сообщает особенную завершенность трагическим предчувствиям главного героя «Деревни»: «Солнце село, в доме с запущенными серыми стеклами брезжил тусклый свет, стояли сизые сумерки, было нелюдимо и холодно. Снегирь, висевший в клетке возле окна в сад, околел, лежал вверх лапками, распушив перья, раздув красный зобик.— Готов! — сказал Кузьма и понес снегиря выкидывать.

Дурновка, занесенная снегами, такая далекая всему миру в этот печальный вечер среди степной зимы, вдруг ужаснула его. Кончено! Горящая голова мутна и тяжела, он сейчас ляжет и больше не встанет...» Серым колоритом с обилием оттенков, от грозной тьмы до холодных, «отстраненных» от человека, серебристых тонов, окрашено все повествование, где почти каждая деталь (замерзший снегирь, высокая безобразная лошадь, туман, «скрывающий поля, съедающий снег», и т. д. ) имеет и конкретнобытовую значимость, и символический смысл.

Бунину близки не только горестные наблюдения, дух поиска, скитаний и тесной сращенности с родиной Кузьмы, но его «смертельная тоска» в преддверии надвигающейся катастрофы — гибели крестьянской России. И тем не менее тождества между позициями Кузьмы и писателя, повторяем, нет.

О Кузьме читаем: «... он совсем одичал в Дурновке,— часто не умывался, весь день не снимал чуйки, хлебал из одной миски с Кошелем. Но хуже всего было то, что, страшась своего существования, которое стирало его не по дням, а по часам, он чувствовал, что оно все-таки приятно ему, что он, кажется, возвратился в ту именно колею, какая, может быть, и надлежала ему от рождения: недаром, видно, текла в нем кровь дурновцев!» На первый взгдяд, такое поведение героя и является доказательством внутренней «виновности» Кузьмы, унаследовавшего все порочные качества «дурновцев». Но так ли это? Думается, нет.

Бунин неоднократно говорит об объединенности маленького, затхлого деревенского мирка от «большой земли», доносит глубоко волнующие Кузьму образы: «снежно-серый простор, по-зимнему синеющие дали казались неоглядными, красивыми, как на картине», запах паровозного дыма, напоминающего, «что есть на свете города, люди, газеты, новости». С точки зрения этих зовущих просторов, испытанной Кузьмой боли от их вида его «одичание» осмысливается как трагическая утрата высоких

природных возможностей человека, а вовсе не как врожденное свойство. За пластом размышлений героев открывается сложный строи авторских выводов.

Смирение Кузьмы с дурновским прозябанием логически подготовлено всем течением его жизни. Любой ее период заключает мучительное для Кузьмы состояние противоречивых представлений о прошлом и настоящем — о сущем. В споре со всеми — Балашкиным, Тихоном, Молодой — находится главный герои повести, который так и не достигает ответа на важные вопросы. Он не в состоянии приблизиться к истине. А причина здесь не в человеке, а вовне его.

«Кузьма всю жизнь мечтал учиться и писать», но «в стране, имеющей более ста миллионов безграмотных», он так же как другие самоучки, остался «просвещенным без наук природою». Ото положение человека воспринимается писателем с глубоким сочувствием и одновременно с едкой иронией в адрес тех, кто гордился подобным «просвещением». Позже Кузьма, путешествуя и наблюдая земляков, тоже не без ухмылки замечает: «Творчество!.. Пещерные времена, накажи бог, пещерные».

В страстном, но бесперспективном стремлении к познанию проходит Кузьма, как в наказание, сквозь строй людей, не владеющих даже примитивным пониманием происходящего. В сцене разговора героя с самим собой «со стороны» звучат слова подводящие печальный итог его жизни: «Для кого и для чего живет на свете этот худой и уже седеющий от голода и строгих дум мещанин, называющий себя анархистом и не умеющий толком объяснить, что значит — анархист?» Такое авторское рассуждение предвосхищает и во многом объясняет исступленное признание на закате дней своих самого Кузьмы: «Одно думал: ничего о нем не знаю и думать не умею!.. Не научен!..»

Дикий крестьянский быт, разрушающийся уклад деревенского бытия, прокатившиеся волнения, действительно, привели писателя к мысли о противоречиях «русской души». Но углубили авторское мучительное недоумение по поводу тех беспощадных сил, по воле которых Кузьма «думать не научен», в стране «больше ста миллионов безграмотных», детей учит солдат, который, «глупый от природы», «на службе сбился с толку совершенно». А взрослые просто не умеют слушать друг друга. Именно с точки зрения неподготовленности крестьян к разумному восприятию мира расценивает Бунин не принятые им революционные события. Смешон Дениска, таскающий с собой вместе с песенником и бульварными книжонками брошюру «Роль пролетарията в России». Смешны и жалки взбунтовавшиеся мужики, которые «поорали по уезду... сожгли и разгромили несколько усадеб, да и смолкли». Писатель, отрицающий идеи социальной борьбы безусловно, осуждает здесь действия восставших. Тем не менее вовсе не случайно везде оттенена поспешность, непродуманность импульсивность поступков.

Бунин видел в душе русского человека переплетение своеволия и пассивности. Этот мотив есть в «Деревне». Однако в повести выражена куда более трагическая концепция жизни. В непреоборимо бессознательном разрыве любых, душевных прежде всего, связей между людьми заключается суть дурновского прозябания _ механического, слепого движения «по кругу». Воссозданная писателем картина отечественной жизни отнюдь не соответствовала реальному положению вещей. За это, как известно, и критиковал повесть Боровский. Но абсолютизация уродливых явлений действительности тесно переплелась с объективно актуальной мыслью автора о недопустимости, бесчеловечности сложившегося миропорядка, о необходимости пробудить сознание захваченных стихией масс. Только перспективу этого процесса писатель усматривал в области нравственного возрождения, начисто исключая возможность социального самоопределения крестьянства.

Заключительные главы повести нередко трактуются ошибочно: «Бунин замыкает круг своих доказательств исторической вины народа» (Кучеровский). Действительно, здесь узел дурновских противоречий затягивается. Все, кроме, может быть, Тихона, который «отряхивает от ног прах» родной деревни, оказываются на краю гибели и не предпринимают ничего для своего спасения. Но как раз такое состояние становится исходным для вывода (который звучит в подтексте) о несправедливости происходящего. Главным выразителем подобных переживаний является Кузьма.

С течением времени Кузьма все больше ощущает свою спаянность с судьбами дурновцев, одновременно иногда с болью, иногда равнодушно понимает одиночество, свое и окружающих. Страшный в своей непонятной вымороченности мир открывается ему. Эти настроения пронизывают все эпизоды третьей части повести. Свидания и прощание с «старозаветным мужиком», Иванушкой, давно потерявшим всякое представление о реальности. Болезнь Кузьмы с ее бредом о ласке дочери Клавы и томительными ожиданиями заботы Молодой. Наконец, сложные отношения с Молодой, история ее свадьбы с Дениской. Сам по себе этот брак — символ соединения несоединимого — повергает Кузьму в новую, дотоле незнакомую «тупую тоску». Потрясения на секунду делают его и несчастную невесту союзниками: «...в глазах их, встретившихся на мгновение, мелькнул ужас». Так бесповоротно разрушается даже жалкая надежда на успокоение.

Душевная боль Кузьмы усиливается сопереживанием автора. Оно выражено во всем — в своеобразном нагнетании драматизма, в удручающих красках и символической деталировке сцен, в повторении отдельных трагически звучащих мотивов. Здесь — { завершение темы страждущего народа, скорбь по поводу его неумения противостоять злу, гибели попранной красоты (Молодая в венце невесты была «еще красивее и мертвее»), глубокое: сочувствие к тем, кто жаждал спасения для отверженных,

пессимистический прогноз будущего. Но все пронизывает знакомое уже настроение — недоумение по поводу бессмысленности происходящего. «Жениться все равно когда-нибудь надо»,— говорит Дениска. «Теперь поздно... Уж и так страму не оберешься»,— вторит ему Молодая, отвечая на предложение Кузьмы разорвать союз, обрекающий будущих мужа и жену на взаимную ненависть.

Повесть венчает образ страшной стихии — «непроглядная вьюга», закрывающая «белый свет», «гул ветра». С ним, с этим безначальным и бесконечным смерчем, сливается такое же, никем не управляемое, несущееся в «буйную темную муть» движение лошадей, увозящих в никуда исплаканную, полумертвую Молодую. От финальной картины веет уже совсем иными (чем, скажем, в предшествующих наблюдениях Кузьмы) предчувствиями. Он сам теряет представление о реальности. Здесь, по всей видимости, заключена идея всеобщей обреченности. А дурновцы воспринимаются жалкими песчинками в непонятном им смертельном вихре (мысль, которая впоследствии ляжет в основу многих произведений Бунина на «нерусскую» тему).. Вряд ли можно сказать, что подобным образом писатель «наказывает» деревню. Скорее, наоборот: ущербные, «слепые» души дурновцев — одно из проявлений общемировых пороков, которым не может, не умеет противостоять разобщенная крестьянская масса. Вот откуда проистекает образ космической бури как выражения сложного комплекса авторских переживаний.

Апелляция Бунина к будто бы изначальной субстанции национального характера вполне объяснима. Писатель был очень чуток к духовным противоречиям, к состоянию человеческого сознания, нравственности. Но социальную их обусловленность учитывал мало. Поэтому возникла необходимость «закрепить» те или иные явления за психологией народа в целом. Нередко такое смещение акцентов приводило к отрицанию реально значимых фактов (отражение революционных волнений и настроений в «Деревне»).

Горький написал как-то Бунину, что в «Исповеди» «пострадала классовая точка зрения». Иван Алексеевич ответил: «Радуюсь, что пострадала «классовая точка зрения»— пусть она и еще не раз пострадает». К идее социального развития мира он относился недоверчиво. Как же тогда воспринимать в разных вариантах повторенное утверждение Алексея Максимовича, что «Деревня» — произведение исторического характера, что «так исторически деревню никто не брал?» В переписке писателей находим объяснение. Горький так прокомментировал одну крестьянскую реплику из повести: «Поезд стал позднее приходить» — оттого, что день короче — ведь это образ мышления славян десятого века. И — верно! Воистину — ужасно верно». Страшная устойчивость наивных представлений от X до XX столетия привлекла внимание Горького, искавшего пути пробуждения народного сознания — активного отношения к жизни. В «Деревне» раскрыто сложное напластование «разновременных» ощущений, понятий. В этой утонченной сфере — состояния души, «образа мышления» — и предстает трагическая судьба крестьян, лишенных света. Наблюдение, к которому неоднократно приходил

Между тем Бунина с момента выхода повести не переставали подозревать в симпатиях к дворянам. Он писал Алексею Максимовичу с горькой иронией: «А то, что некоторые критики зачем-то о моих ботинках (будто бы «лакированных») говорят о моих поместьях, мигренях и страхах мужицких бунтов, показалось даже и обидно. Мигрени-то у меня, может быть, и будут, но поместья, земли, кучера — навряд. До сих пор по крайней мере ничего этого не было — за всю жизнь не владел я буквально ничем, кроме чемодана». Самое невероятное состоит в том, что подобные обвинения в адрес писателя можно услышать и в наши дни! А ведь в глубоких провидениях Бунина есть правда, которую мы должны знать и сегодня, когда понятие «дворянство» не имеет вообще никакого значения.

Правда эта высказана резко. Автор стремился к активному воздействию на читателя. И достиг такого впечатления. Сам, незадолго до смерти (1947) став «отстраненным» ценителем повести, сказал: «Поражен «Деревней» — совсем было возненавидел ее (и сто лет не перечитывал) — теперь вдруг увидал, что она на редкость сильна, жестока, своеобразна» (публикация Бобореко). Хочется добавить—актуальна.

Статьи о литературе

2015-06-04
9 января 1905 года началась революция. С Японией был подписан мирный договор, унизительный для России. Измученный нищенской жизнью народ восстал. В воспаленном петербургском воздухе прозвучали пушечные залпы. В холодных и мрачных казармах лейб-гвардии Гренадерского полка, где на квартире у отчима жил Блок, ждали солдаты, готовые по первому приказу стрелять по мятежной толпе. Недавняя жизнь, мирная и привольная, уже казалась театральной декорацией, которую может смести легкое дуновение ветерка.
2015-06-04
В четвертом номере московского журнала «Золотое руно» за 1907 год было напечатано извещение «от редакции»: «Вместо упраздняемого с № 3 библиографического отдела редакция «Золотого Руна» с ближайшего № вводит критические обозрения, дающие систематическую оценку литературных явлений. На ведение этих обозрений редакция заручилась согласием своего сотрудника Ал. Блока, заявление которого, согласно его желанию, помещаем ниже».
2015-08-27
В 1908—1910 гг. Иван Владимирович часто уезжал из Москвы. То он должен был ехать в Петербург в связи с передачей редчайшей египетской коллекции В. С. Голенищева, то в Каир на Всемирный археологический конгресс, а оттуда в Афины, в Европу приобретать слепки для музея.