Значение отечественной поэзии XIX века

2015-07-15
Бунин, Иван Алексеевич

На протяжении всей своей жизни Иван Бунин сознавал неослабевающую, чарующую власть Пушкина над собой. Еще в юности Бунин поставил великого поэта во главе отечественной и мировой литературы — «могущественного двигателя цивилизации и нравственного совершенствования людей». В трудные, одинокие годы эмиграции писатель отождествлял свое восприятие русского гения с чувством Родины: «Когда он вошел в меня, когда я узнал и полюбил его? Но когда вошла в меня Россия? Когда я узнал и полюбил ее небо, воздух, и так особенно (курсив Ивана Алексеевича Бунина) —с самого начала моей жизни».

Связь с Пушкиным для художника нового века была закономерной и священной. Сам Бунин объяснял ее неким феноменом своего воспитания, складом души. С нежностью вспоминая мать, он писал: «Ничего для моих детских, отроческих мечтаний не могло быть прекрасней, поэтичней ее молодости и того мира, где росла она, где в усадьбе было столько чудесных альбомов с пушкинскими стихами, и как же было не обожать и мне Пушкина и обожать не просто как поэта, а как бы еще и своего, нашего». Неослабевающее притяжение к Пушкину Бунин мотивировал и собственным, якобы необычным увлечением «отжившим, прошлым», «некоей легендарной поэзией». Ее составляли романтика Жуковского, Батюшкова, юного Пушкина, искусство слова последующих эпох, вплоть до того времени, «когда были молоды или в расцвете сил Герцен, Боткин, Тургенев, Тютчев, Полонский». Такие идеалы Бунин считал присущими только себе. Поэтому недоумевал по поводу «интереса к Пушкину «новой» литературы»: «... можно ли представить себе что-нибудь более противоположное, чем они и Пушкин, т. е. воплощение простоты, благородства, свободы, здоровья, ума, такта, меры, вкуса».

В творчестве Бунина пушкинское начало проступает действительно гораздо ощутимее, чем у многих поэтов начала XX столетия. Младший из соотечественников стремится воспринять самые дорогие для него достижения старшего — «ясность души и стройность миросозерцания», выраженные в четких стихотворных структурах. И все-таки созданное Буниным невозможно противопоставить современной ему поэзии. Литература XIX в. во главе с ее «солнцем» — Пушкиным играла равно значительную роль в художественных исканиях новой эпохи.

Пушкин, по словам Бунина, обладал утраченным к XX столетию даром отзываться «на всякое проявление нравственного и умственного мира», жить «одной душой с людьми и природой», воспроизводить «все многообразие действительности» небывалой силой «музыкальных стихов», «смелых мощных образов». Вместе с тем Бунин глубоко понимал необходимость «поэтического преображения прошлого» в период, когда «все и впрямь было на переломе, все сменялось». Связь с Пушкиным намного превышала поклонение гению, следование конкретным традициям. Бунин хотел найти собственный путь приобщения к утерянной духовной гармонии, ясно слышал в могучем оркестре пушкинской поэзии близкие себе и своему времени звучания.

Уже в своих ранних подражательных произведениях Бунин отнюдь не по-пушкински сгущает настроения одиночества, страннической неприютности, «потерянной младости», «улетевших дней». Этот период воспринимается подготовкой к самостоятельным прозрениям. Много лет спустя (1916) Бунин испытал жажду написать «пушкинский рассказ» в стихах. Сохранившийся отрывок свидетельствует об интересе автора к бытовым и языковым реалиям пушкинского времени, но и — о замысле героя, несущего печать совершенно иных обобщений. Не конкретные темы, характеры привлекали к Пушкину Бунина. Тем содержательнее было наследование внутренних творческих импульсов великого предшественника.

В русской поэзии, одной из действенных форм национального самосознания, всегда существовали емкие образы предельного взлета человеческого духа, неустанного поиска совершенства. Опираясь на завоевания фольклора, предшествующей литературы, Пушкин дал идеальное выражение таким высшим побуждениям. Едва ли не основным их символом становится морская, океаническая стихия. При ее воплощении проявились разные сочетания мыслей: земное могущество и очищающая человека сила; жажда красоты, правды и противоречивое познание людей; драматическое столкновение воли к свободе и внутренняя скованность души. Гениальные строки поражают «синхронностью» влияния многих мотивов и открывают неостановимое движение личности к идеалу: «Я вижу берег отдаленный, Земли полуденной края»; «Ищу стихий других, Земли жилец усталый...»; «Ты ждал, ты звал... Я был окован, Вотще рвалась душа моя...»

Упоение, очарование души неведомой могучей стихией пронизывает эти и другие пушкинские произведения, сообщая любой их части общее философско-нравственное звучание, а каждому конкретному элементу глубокое значение.

Всеподчиняющее стремление лирического героя Пушкина к «пределам дальним», «отдаленным странам» было жадно воспринято поэтами начала XX века. Они напряженно искали свою дорогу к Истине, Красоте в обстановке социальных и психологических катаклизмов. «Чувством пути» назвал Блок подобные побуждения.

Особая приближенность к пушкинским устремлениям наблюдается у Бунина. Он, как и другие его современники, обращался к знакомым символам возвышенного мира: небу, морю, океану, далеким странам, летящим кораблям в противовес земле, берегу. И бескомпромиссен был выбор: темное, обыденное не имело власти над мыслью. Отсюда — преобладающая торжественная интонация, тяготение к высокой лексике, «чистым» стихотворным формам:

Все будет сниться сеть канатов смоляных
Над бездной голубой, над зыбью океана:
Да чутко встану я на голос капитана!

И что мне в том, что берега Уже уходят от меня!
Душа полна, душа строга...

Пора, пора мне кинуть сушу,
Вдохнуть свободней и полней —
И вновь крестить нагую душу
В купели неба и морей.

Бунинская символика, как и пушкинская, вырастает из конкретных переживаний «открыто», на глазах читателя. Ее источник — реальное событие, наблюдение — четко обозначен в самом произведении. Философскую наполненность образ обретает при своей «вторичной» жизни — в воспоминаниях, предчувствиях «предсмертных снов». Недаром Бунин почитал простоту, меру Пушкина и не принимал усложненных поэтических структур своего времени. Между тем поклонение кумиру вовсе не исключало серьезных расхождений с ним.

Упоенность дерзаниями сменяется у Бунина сдержанностью или суровостью эмоций. У Пушкина: «рвалась душа моя», «могучей страстью очарован», «воспоминаньем упоенный»; в более поздних сомнениях остается все-таки живой память об «упованье», «отваге юных дней». У Бунина: «душа строга», «нагая душа», «одинокое сердце тоскует», «робкая радость», «ночная грусть». Появляется, и нередко, «отстраненность» лирического героя от буйных красок внешнего мира.

Утрата пламенности переживаний, разумеется, не самопроизвольна. Она знак мучительных раздумий о путях достижения идеалов. В разные, даже сложные для себя годы Пушкин убежденно призывал: «дорогою свободной иди, куда влечет тебя свободный ум», следуй к свету «спасенья верным путем», хотя и прорывалась иногда больная нота: «путь мой скучен».

Бунин чувствовал иное:

... Три пути
Вижу я в желтеющих равнинах.
Но куда и как по ним идти?

Стихотворение называется «На распутье». Такое настроение оказывается устойчивым: «мертвое поле, дорога степная! Вьюга тебя заметает ночная»; «мой бесцельный путь, мой одинокий челн»; «по снежной поляне, При мглистой и быстрой луне, В безлюдной немой стороне, Несут меня сани». Осмысление «трех путей», «трех правд» было свойственно и поэзии и прозе художника.

Приметы неуправляемого или таинственного, опасного для человека движения выделяет Бунин и в природе: «бег туманной мглы», шуршание «ночной змеи». Сомневающаяся душа получает стимулы извне — в загадочном бытии земли и неба. Поэтому даже на «предельной черте восхожденья» лирический герой мучается «бездны страхом». Но унизительное переживание всегда преодолевается, если не в пределах одного стихотворения, то в контексте всего творчества.

Бунин верен мужеству поиска. Чем труднее испытания, тем стремительнее нарастает сопротивление им:

Все ритм и бег.
Бесцельное стремленье!
Но страшен миг, когда стремленья нет.

Энергия авторских смелых побуждений эмоционально обогащает художественный мир, своеобразно «замещая» недостаточность трепетно-радостных ощущений. Здесь явно ощущается связь с пушкинской волевой интонацией.

«Неповторимой прелестью» (Бунин) нашей литературы всегда была устремленность к предельно самоуглубленной и самокритичной личности. Поэтические признания Пушкина достигли небывало широкого диапазона благодаря воплощению подвижных взаимосвязей между сокровенными субъективными порывами и запросами объективной реальности. Лирический герой предстал в коллизии нравственной ответственности не только за избранную позицию в обществе, но и за собственные чувства, мысли, состояния как части всеобщего, исторически сложившегося и конкретно-временного духовного бытия.

На рубеже следующего столетия, в преддверии трех русских революций, глубоким изменениям подверглись социальные и духовные процессы времени. В такой атмосфере обострился интерес к человеческим свершениям и возможностям, в частности к «русской душе», ее своеобразию, истокам, противоречиям.

Наследие Пушкина было воспринято в свете актуальных идейно-эстетических исканий. Бунин в большей степени, чем другие художники эпохи, тяготел к опыту Пушкина. Их сближало поэтическое выражение философско-эстетических раздумий в богатейшем реальном материале: явлений, лиц, наблюдений, переживаний.

В пушкинской лирике едва ли не ведущим оказывается образ человеческой души в особых проявлениях: мечты, думы, воспоминания, вдохновения.

В стихах Пушкина легко и свободно варьируется мотив мечты, хотя сохраняется устойчивый его смысл. Чуждый обыденности «певец любви, печальный странник» летит «за милою мечтой». «Мечты поэзии прелестной, благословенные мечты» несут «тайные цветы» высокой радости творчества. Это переживание дословно передано и через несколько лет. Нередко, однако, появляются «легкие мечты», обозначающие обманутую надежду, «пустые мечты» как неспособность души сохранить «нетленную красоту». Но «легковерность» преодолевается, и перед «мощной властью красоты» мечта вновь исполнена силы. Особенно значительны состояния души, определяемые «мечтою странной», «мечтою своенравной». Именно она поднимает волну воображения, «оживляет» его плоды. Пробуждается поэзия («Осень»), Постигаются явления («Цветок»), человеческое бытие в целом («Брожу ли я вдоль улиц шумных...»). За мечтой следуют мысли («волнуются в отваге»), намечаются этапы познания: «я предаюсь мечтам...» — «я мыслю...».

Поэт славит «солнце бессмертное ума» в противовес «ложной мудрости». Тем не менее он отнюдь не облегчает трудное освоение мира. Пушкин знал горестные ощущения, «когда умы тоской обречены». Открывал противоречия между внешними впечатлениями и пониманием сущности явления, мечтал сказать о себе: «есть память обо мне, есть сердце, где живу я». И наконец подводил жизненный итог в незабвенных строках: «Нет, весь я не умру— Душа в заветной лире мой прах переживет и тленья избежит...» Именно память, соединение всех открытий, помогает осмыслить вечное поступательное движение, «младую жизнь», играющую у «гробового входа». Сердце художника воистину «в будущем живет».

Поэзии Бунина свойственно близкое пушкинскому постижение душевных таинств. Прощаясь с юностью, Пушкин сожалел лишь о «прежнем жаре и слезах вдохновенья». Бунин в сходной ситуации тоже грустит о былом «счастье просветленья», «приобщенья к духовной жизни, к красоте». Для певца нового времени не меньшей силой обладает «светлая мечта», «крылатая», «пьянящая». Но она всегда заключает в,себе «небесную тайну», оказывается «для земли — чужой». А душа возвращается на «родину свою» — «в небо чистое», уподобляется «мерцанью звезд». Связь мечты с конкретным миром заметно ослабевает, отсюда — сияние очищенной от любых примесей красоты. Пушкинская теплая, доверительная интонация заменяется торжественной, почти ораторской. Понятия Времени, Судьбы, Неба, Вселенной, Жизни, Души приобретают некий космический смысл в своей отторженности от человека.

Бунин выразил редкое восхищение «мощью духа», вечной мыслью, пережившей своего носителя, как у Джордано Бруно, «развеянной по Вселенной». Но исток этих поклонений в прошлом, в деяниях выдающихся личностей: Эсхила, Джордано Бруно, пророков. Поэтому особое значение приобретает категория памяти, не столько личной, сколько общественной, проверенной «седым временем», десятками поколений. Нарастает влечение к фольклорным образам, библейским сюжетам, к античной и восточной мифологии — черта, характерная и для Пушкина. Однако у Бунина она проявлена сильнее: прошлое противопоставлено недостойному настоящему и захватывает сознание своим могуществом и легендарным колоритом.

В земной юдоли бунинский лирический герой испытывает «сонный яд грез», «печальные мечты», «бесполезные, обманчивые мечты». Его душа «грустно чего-то» ищет и не находит, так как стремится познать «сочетание Прекрасного и тайного, как сон». А прошлое личности превращается в «сон воспоминанья, где нет уже ни счастья, ни страданья, а только всепрощающая даль». Интересен этот символический ряд: мечта — сон — мысль. Печальное мечтание подобно сновиденью. Но в таком состоянии открывается нечто важное и будит думу. О памяти поэт говорит: «Ты, мысль, ты сон. Кресты хранят лишь прах. Теперь ты мысль. Ты вечен». Горестные эмоции приводят к пониманию нетленной человеческой способности — постигать сущее.

Бунин находит возрождающие силы в самых, казалось бы, безысходных размышлениях. Интересно бытование образов, в чем-то перекликающихся с пушкинским «духом отрицанья, духом сомненья». Сатана, исполненный огня, говорит об Адаме, созданном из «мертвой глины»: «Я выжгу эту глину, я, как гончар, закал и звук ей дам». Низкий искуситель дьявол видит в «беспощадной душе» людей главное несовершенство: «нет в мире для тебя святыни» — и укрепляет тем их стремление к борьбе с мраком. Сомнения, искушения оказываются необходимыми на тягостном пути человеческого самопознания.

Есть у Бунина и чистая, светлая сфера поклонения, от которой «загорается душа». Это — земная красота. Обращенный к ней голос поэта начинает звучать взволнованно, восхищенно. Мастерство воссоздания незабываемых картин достигает редкой гибкости. Глаз художника улавливает утонченные переходы всех цветов и движений. И «симфония» певучего слова завершается все обобщающим оптимистическим аккордом: «Нет, не пейзаж влечет меня. А то, что в этих красках светит; любовь и радость бытия».

Бунин всегда вдохновлен смелыми, сильными проявлениями, царящими в природе, поэтому в отличие от Пушкина он чаще поет весну, лето. Между тем есть у него показательное откровение: «Но осень — мир. Мир в грусти и мечте, мир в думах о прошедшем, об утратах». Именно состояния вечно изменчивой природы пробуждают раздумья о развитии сущего, дают мудрость его пониманию. Чувство и мысль, разочарование в настоящем и вера в будущее здесь неразрывны. Более того, часто мучительное переживание будит прозорливый вывод: «Приготовьтесь к Великому мукой великих потерь»; «чтоб возродиться к жизни, ты сгораешь».

Философия жизнеутверждения, самый процесс мышления складываются нелегко, гораздо труднее, чем у Пушкина. Может быть, поэтому Бунин настойчиво обращается к необычной форме осознания мира, восклицая: «вот-вот пойму незримое»; сетуя: «мы мало видим, знаем», внимая «мыслимой музыке планет», улавливая, как «кто-то синими глазами глядит в мелькающей волне». Пушкин открыл «дольней лозы прозябанье». Бунин везде стремится прикоснуться к «тайному, как сон», остановить «век-миг». На этой почве порой возникают сложные образные сочетания, объединяющие видимые черты окружающего с предчувствованными, предугаданными: «звенящий сон степного мрака самим собой заворожен», «пустота, сияющая над кленом безжизненно-лазоревым шатром».

Жажда обновления никогда не оставляла Бунина. В молодые годы он передал желание, вполне созвучное пушкинским: «Я жду, чтоб жизнь, пусть даже в грубой силе, вновь расцвела из праха на могиле». Это ожидание автор, однако, сообщает лирическому герою. От себя так убежденно он никогда не высказывался. Его внутреннее чувство вечного движения сопряжено с грустью о краткости человеческого существования, хотя и с верой в сохранение духовного начала. Поэт хочет остаться для будущих поколений:

Стану их мечтами, стану бестелесным,
Смерти недоступным,— призраком чудесным
В этом парке розовом, в этой тишине.

Поэтический мир Бунина наводит на другие ассоциации с пушкинской поэзией. Обоим было присуще чувство истории, интерес к прошлому славянских народов. Оба тяготели к древним восточным учениям (скажем, Корану). Немудрено, что Поэтическая струна, непрерывно звучавшая в сердце младшего, была настроена на голос старшего. Когда Бунин писал «У гроба Вергилия», то почему-то неотступно думал о своем русском кумире. В этом стихотворении есть строки, как бы обращенные к Пушкину и обладающие трепетным ощущением внутреннего родства с ним:

«Верю, знал ты, умирая,
Что твоя душа — моя.

Произносишь: «Пушкин и Бунин» — и сразу напрашивается другая параллель. Ведь сам Иван Алексеевич признавался, что в юности «подражал... больше всего Лермонтову, отчасти Пушкину». В год смерти Бунина Вера Николаевна записала (она называла мужа Яном): «Ян чудесно прочитал Лермонтова «Выхожу один я на дорогу...», восхищался многими строками». А затем привела слова самого Бунина о Лермонтове: «Пожалуй, его смерть трагичнее пушкинской... какая проза!» В «Жизни Арсеньева» есть постоянные ссылки (видимо, автобиографического происхождения) на Михаила Юрьевича и признания, что его стихи «образовывали душу».

Да и поэтические мотивы в лирике Бунина: тоскующего одинокого сердца, «ночной грусти», «одинокого челна», «одиноких дум» — неминуемо приводят к Лермонтову. Оба рано утратили радужные эмоции. Существует и более конкретная образная перекличка. «Звездная» тема, например, становится в творчестве Лермонтова и Бунина очень значительной, самостоятельной областью поэзии.

У Бунина ясно слышны лермонтовские реминисценции, однако скорее эмоциональные, чем содержательные:

... И сердце томится,
Непонятною грустью полно...

Померк и потонул зари печальный свет —
И мягко мрак ночной плывет в степном просторе...

Я вижу ночь: пески среди молчанья
И звездный свет над сумраком земли.

Лермонтов, несомненно, открыл Бунину поэтические «тайны» ночного неба, его всегда странную завораживающую власть над человеком, дал «инструмент» для выражения неизъяснимой печали. В раннем творчестве Бунин приходит к разнообразным ассоциациям «ночной звезды», ее далеких лучей (сравним с двумя стихотворениями Лермонтова «Звезда») и состояний человеческой души. Трудноуловимое в переживаниях личности находит себе соответствие с необозримыми звездными пространствами. «Неземное», «запредельное» расширяет сферу чувствований. Поистине Лермонтов «образовывал» внутренний мир художника XX в.

Показательна и другая грань наследования. Бунин, конечно же, не без влияния великого предшественника, символизирует конкретные, знакомые всем приметы небесных или морских далей. Не только их, а, скажем, отдельные моменты бытия мифологических героев, детали легендарного сюжета или явления природы (сравним с лермонтовскими стихами «Ветка Палестины», «Листок»). В символическом ряду бунинских образов, без прямых сопоставлений с раздумьями лирического героя, «созревают» очень важные представления о смысле жизни: стихотворения «Ручей», «Сквозь листья», «Речка».

Бунин, тем не менее, шел своим путем. Уже в юные годы он ощутил глубокую и счастливую сопричастность Прекрасному миру. Даже самые мрачные предчувствия растворялись перед его ликом:

Жизнь зарождается в мраке таинственном.
Радость и гибель ея
Служит нетленному и неизменному —
Вечной красе Бытия!

С течением времени ожидание света, вера в его торжество укреплялись. Далекие небеса пробуждали и грусть, и радость:

Южный Крест, загадочный и кроткий,
В душу льет свой нежный свет ночной —
И душа исполнена предвечной
Красоты и правды неземной.

В лирике Бунина нет той щемящей исповедальной интонации, которая поражает у Лермонтова. Не потому ли, что Бунин более зачарован величием вселенной и в нем черпает бальзам для одинокой души? Так или иначе, зримые краски и звуки природы воспринимаются с жадностью. Порой кажется, что поэт сознательно перебивает печаль иной эмоцией, переключая внимание на понятные, земные, успокаивающие явления:

... Мрак ночной плывет в степном просторе
Немой заре вослед,
Лишь суслики во ржи скликаются свистками.

Или:

Звездами осыпан черный сад.
И на крышах — белая солома.

Бунин заметно отходит от гражданственных мотивов. В отличие от Лермонтова, он не знает ответственности за свое поколение, хотя в духовных исканиях выражает важные тенденции времени. Интонация нелегкого раздумья лишена лермонтовского трагического накала. Есть в том, думается, и еще одна причина.

Лирическому герою Бунина близки родные поля, леса, степи. Можно ли тут забыть о «Родине» Лермонтова и его «странной» любви к ней? Но он «взором медленным» встречает «дрожащие огни печальных деревень», видит «полное гумно», готов «смотреть до полуночи» на деревенскую пляску. Дистанция между поэтом и крестьянской Россией сохранена. Не потому ли образ Родины, воссозданный с неповторимой яркостью, волнением, теплотой, поклонением, не освобождает от печали одиночества?

Не то бунинский герой. Он сам живет общей, простой и целесообразной жизнью:

В горячем свете весело и сухо
Блестит листвой под окнами сирень;
Зажглась река, как золото; старуха
Несет сажать махотки на плетень;
Кричит петух; в крапиву за наседкой
Спешит десяток желтеньких цыплят...

В стихах Бунина — разлив благодарных чувств к тому близкому и одновременно сокровенному, что дарят сад, пашня, луг, полевые цветы, даже сирые избушки, деревенские старики, дети... С юности поэт открывает для себя этот родник духовных сил. А затем ведет свой поиск дальше — в глубь веков и чужих стран.

«Странничество» Бунина не безысходно, «пустыня» испытаний не уводит от живого мира. Не удивительно, что он глубоко переосмысливает трагические образы лермонтовских «Воздушного корабля», даже раннего «Паруса». У Бунина «Парус» рожден другим внутренним настроем, сознанием силы и светлой цели жизненного пути:

Звездами вышит парус мой,
Высокий, белый и тугой, Лик богоматери меж них
Сияет благостен и тих.

А в раннем стихотворении: «Гордо вздулся парус полный» — тоже встречается близкий Лермонтову образ «бесцельного пути, одинокого челна».

Душевной мукой и иронией проникнуты строки стихотворений Лермонтова разных лет: «Благодарю!» и «Благодарность». А вот явно навеянное ими признание Бунина — «За все тебя, господь, благодарю!»:

Я одинок и ныне — как всегда,
Но вот закат разлил свой пышный пламень,
И тает в нем Вечерняя Звезда,
Дрожа насквозь, как самоцветный камень.

«Жар души», как у Лермонтова, не растрачен «в пустыне», а нашел для себя живительный источник. Лермонтов покорен вселенной: «В небесах торжественно и чудно! Спит земля в сияньи голубом...» Но тут же раздается надрывная нота: «Уж не жду от жизни ничего я...» («Выхожу один я на дорогу...»). Буниным владеют иные чувства:

За все тебя, господь, благодарю!
Ты, после дня тревоги и печали,
Даруешь мне вечернюю зарю,
Простор полей и кротость синей дали.

По целостному мироощущению Бунин ближе все-таки Пушкину — по способности к легкой грусти, светлой печали. Хотя такие светотени у них разноисходны. У Пушкина: «сердце вновь горит и любит — от того, Что не любить оно не может» («На холмах Грузии...»). Бунин видит спасительную энергию в самом течении бытия:

А будут дни — угаснет и печаль,
И засинеет сон воспоминанья,
Где нет уже ни счастья, ни страданья,
А только всепрощающая даль.

Да, Бунин постоянно слышит зов пространств, времен, собственной судьбы, своего познания. И спешит, спешит передать: «вдали — и жемчуг и опалы»; «сказать кому-то, Что тянет в эту синеву»; предостеречь: «Когда идешь над бездной — надо прямо Смотреть в лазурь и свет»; донести идеал: «плыть до зари». Даль, путь дорога, тропа; идти, плыть, лететь — опорные понятия в образной системе Бунина.

В жадном, неостановимом движении к неведомому лирический герой Бунина переживает восхищение и от неожиданных оттенков самочувствия, и от представших вдруг взору таинств природы. Когда читаешь о них, невозможно не вспомнить и других великих предшественников поэта.

Прежде всего — Афанасия Афанасиевича Фета. Это он нашел, наверно, неизвестные до него состояния полета, скольжения в мечтах: «В дым прозрачный и волнистый Шли алмазной мы стезею»; «И все выше помчусь серебристым путем Я, как шаткая тень за крылом»; «Взял бы тебя и помчался бы так же бесцельно, Свет унося, покидая неверные тени»; «Я ль несся к бездне полуночной, Иль сонмы звезд ко мне неслись».

Бунинский герой тоже покорен органическим слиянием своего существа с могучей стихией звездного или водного движения. И так же, как Фет, необыкновенно чуток к земным «секретам». Им у Фета нет числа: «Цветы глядят с тоской влюбленной, Безгрешно чисты, как весна»; о деревьях: «Как тонко по заре вечерней Их легкий очерк вознесен», о колокольчике: «чуть заметный В цветнике моем и днем, Узкодонный, разноцветный, На тычинке под окном».

У Бунина — не меньше таких открытий: «в зеленых травах, Огни, как языки, краснеют и дрожат»; «Степь роняла Беззвучно зерна — рожь текла Как бы крупинками стекла...»; «В столетнем мраке черной ели Краснела темная заря...».

Земные чары оба поэта объединяют с живым человеческим голосом, поющим о недостижимом.

Фет:
Сияла ночь. Луной был полон сад. Лежали
Лучи у наших ног в гостиной без огней.
Рояль был весь раскрыт, и струны в нем дрожали,
Как и сердца у нас за песнею твоей.

Бунин:

И ты играла в темной зале
С открытой дверью на балкон,
И пела грусть твоей рояли
Про невозвратный небосклон...

Есть у Фета иные мотивы, которые не могли не отозваться в бунинском творчестве. Достаточно вспомнить фетовское: «С полей несется голос стада, В кустах малиновки звенят...», как сразу приходят на память бесчисленные картины русской деревни у Бунина.

Конечно, по этой линии путь художника XX в. пересекается и с другими создателями отечественной поэзии. Среди них — Николай Алексеевич Некрасов. О нем Бунин сказал так, что и по сей день нужно держать те слова в нашем сознании: «Это большой и яркий талант: возьмите хотя бы некрасовский «Мороз — Красный нос» — какое это ослепительное великолепие! Как хороши в нем картины русской природы, как пленительны образы русской женщины... После Пушкина и Лермонтова, Некрасов не пошел за ними, а создал свою собственную поэзию, свои ритмы, свои созвучия, свой тон...».

Некрасовские печальные краски («Полумрак на все ложится, Налетев со всех сторон, С криком в воздухе кружится Стая галок и ворон»; «Поздняя осень. Грачи улетели, Лес обнажился, поля опустели»), как и яркие, сочные («Как молоком облитые, стоят сады вишневые», ветер «подымет пыль цветочную, Как облако: все зелено — и воздух, и вода»; «Кругом — поглядеть нету мочи, Равнина в алмазах горит»), не могли не поразить новизной. Они были вызваны реалиями русского пейзажа, тесно связаны с деревенским колоритом, с народным видением этого мира.

Бунин, как известно, был далек от социальных исканий Некрасова. Но родные селенья, в их красоте и нищете, не менее волновали и пробуждали творчество.

«Русская весна»:
Скучно в лощинах березам,
Туманная муть на полях,
Конским размокшим навозом
В тумане чернеется шлях.

«Речка»:
Светло, легко и своенравно
Она блестит среди болот
И к старым мельницам так плавно
Несет стекло весенних вод.

«Пахарь»:
По борозде спеша за сошниками
Я оставляю мягкие следы —
Так хорошо разутыми ногами
Ступать на бархат теплой борозды...

Зрением, слухом простого крестьянина обогатил свое восприятие Бунин.

В 1913 году Бунин произнес речь на юбилее газеты «Русские Ведомости», где выступил против современных ему течений в поэзии. По отношению ко многим их выразителям Иван Алексеевич был несправедлив. Но исходное положение его рассуждений заслуживает всемерного одобрения. Он отстаивал мысль о новаторстве отечественного словесного искусства XIX в., об удивительном его разнообразии и глубине. «Понятны были,— скапал Бунин,—литературные революции в Европе, эти битвы классицизма с романтизмом, романтизма с реализмом там, где были долголетние твердыни их. А во имя чего начался наш бунт? Разве не у нас был Пушкин и почти рядом с ним — Лермонтов, Лев Толстой —и Достоевский, Фет — и Некрасов, Алексей Толстой — и Майков? Разве не с чужого голоса закричали мы и продолжаем кричать?»

Не подлежит сомнению правота Бунина. Русские классики обогатили и обогащают своими прозрениями не только его, но и наше время. Продолжить их поиск — значит содействовать развитию уникальной художественной культуры. Многие поэты начала XX в., среди них Иван Алексеевеч Бунин, оказались достойными такой миссии. Давно нужно признать это долго замалчиваемое по отношению к Бунину достижение.

Великое искусство, во многом определяющее самосознание народа,— не отражение, а часть истории любой страны. Бунин хорошо понимал его истинную роль. Когда отмечалось 100-летие со дня гибели Александра Сергеевича Пушкина, он писал: «Пушкинские торжества. Страшные дни, страшная годовщина — одно из самых скорбных событий во всей истории России, той России, что дала Его». Как выражению души Родины внимал Пушкину, Лермонтову, Некрасову, Фету Бунин. И сам стремился донести новые ее напевы в сонме голосов современного ему мира. Искать, всегда искать — бунинская внутренняя потребность созревала во властном притяжении к гениям русской поэзии.

Статьи о литературе

2015-06-14
Вселенское братство! Вечный мир! Отмена денег! Равенство, труд. Прекрасный, удивительный Интернационал! Весь мир — ваша Отчизна. Отныне нет никакой собственности. Если у тебя два плаща, один у тебя отнимут и отдадут неимущему. Тебе оставят одну пару обуви, и если тебе нужен коробок спичек, «Центрспички» его выдадут.
2015-07-21
Первый рассказ «Темные аллеи», давший название всему циклу, развивает мотив рассказа «Ида»: сожаления об утраченном счастье иллюзорны, ибо жизнь идет так, как должна идти, и человек не волен внести в нее какие-то перемены. Герой рассказа «Темные аллеи», еще будучи молодым помещиком, соблазнил прелестную крестьянку Надежду. А затем его жизнь пошла своим чередом. И вот по прошествии многих лет он, будучи уже военным в больших чинах, проездом оказывается в тех местах, где любил в молодости. В хозяйке заезжей избы он узнает Надежду, постаревшую, как и он сам, но все еще красивую женщину.
2015-07-15
Одиночество — это, по Бунину, неизбежный удел человека, видящего в окружающем чужое и далекое или, в лучшем случае, постороннее его душе. Только любовь дает счастье общения душ, но и это счастье бренно и недолговечно. Такова главная мысль, выраженная в рассказе «В Париже».