Творческая зрелость Чехова и Бунина

2015-07-15
Бунин, Иван Алексеевич

В 1895 году Бунин впервые попал в Петербург. Познакомился там сначала с публицистами-народниками: Михайловским и Кривенко, а вскоре с писателями — Антоном Павловичем Чеховым, Эртелем, поэтами Константином Бальмонтом, Валерием Брюсовым. Издательница Попова выпустила в свет первую книжку бунинской прозы «На край света и другие рассказы» (1897). А потом Бунин вдруг замолчал на целых два года. Паузу он объяснил позже: «Сам чувствуя свой рост и в силу многих душевных переломов, уничтожал я тогда то немногое, что писал прозой, беспощадно; из стихов кое-что (то, что было менее интимно, преимущественно картины природы) печатал, довольно много переводил — чужое было легче передавать». Приходила, и непросто, творческая зрелость.

За этот период Иван Алексеевич женился (1898) на дочери российского грека Цакни, но через два года разошелся с нею. От брака родился сын Коля, умерший от скарлатины около пяти лет. По всей видимости, эта вторая печальная история менее потрясла Бунина. Может быть, потому, что роман начинался без препятствий, счастливо. А в совместной жизни с Анной Николаевной очень скоро проявилась не только разность их натур, но и понимание мимолетности чувства.

Снова наступило одиночество, которое, однако, не мешало литературному труду. Установил в своих скитаньях,— писал Бунин, — уже не мешавших мне работать в известной мере правильно, некоторый порядок. Зимой столица и деревня, иногда поездки за границу, весной юг России (близость к кружку южнорусских художников), летом преимущественно деревня». В столицах, особенно — Москве, и расширились его связи с писателями. Он стал членом литературного кружка «Среда».

Сохранились воспоминания главного вдохновителя «Сред» — Телешова о дружеской творческой обстановке этих собраний, где читались и весьма строго обсуждались новые произведения участников. А состав был очень пестрый. Среди членов — старшее поколение: прозаики Златовратский, Тимковский, Боборыкин, театральный критик и врач Голоушев, брат Ивана Алексеевича, Юлий Алексеевич Бунин. Наезжая в Москву, «Среды» посещал Антон Павлович Чехов. Побывали на заседаниях Владимир Короленко, Мамин-Сибиряк. Широко была представлена новая плеяда писателей во главе с Телешовым: Александр Куприн, Андреев, Иван Бунин, Вересаев, Серафимович и другие. Максим Горький систематически присутствовал на «Средах», когда жил в Москве. Нередкими гостями были Рахманинов, Шаляпин, Поленов, Левитан. Кружок принимал активное участие в литературно-общественном движении, защищая права творческих работников, устраивая благотворительные вечера, организуя издательскую деятельность.

Не меньшую, чем все эти важные мероприятия, роль «Среды» играли в создании особенной, доверительной, товарищеской и взыскательной атмосферы, всегда необходимой ищущему художнику. Своеобразным свидетельством такой атмосферы стали меткие и остроумные прозвища по названиям улиц: «давать адреса» всем постоянным участникам группы было правилом. Златовратского адресовали сначала к «Старым Триумфальным воротам», потом на «Патриаршие пруды». Голоушева — на «Брехов переулок». Горький за своих босяков оказался на «Хитровке». Старый работник редакции — Юлий Бунин — в «Старо Газетном переулке». Ивана Бунина, худого и язвительного, «прописали» на «Живодерке». А Андреева, по его же просьбе, перевели за интерес к человеческой смерти из «Ново-Проектированного переулка» на «Ваганьково». Юмористические формы требовательности были неисчерпаемыми. На чтениях новинок было тоже много острых моментов, нередко неудачные сочинения не принимались. Но Прекрасное всегда торжествовало. Много звучало музыки. Иногда Шаляпин с Рахманиновым до поздней ночи покоряли слушателей романсами и русскими песнями. «Среды» стали школой мастерства, местом приобщения к искусству.

Бунин нашел в этом литературном кружке интересных для себя людей, со многими сблизился. Часто встречался (помимо заседаний «Среды») с Телешовым, Александр Куприным, Андреевым, Голоушевым. Связи укреплялись и благодаря их участию в общих органах печати. Особо действенную роль в единении передовых творческих сил сыграл Максим Горький, возглавивший с 1902 года книгоиздательское товарищество «Знание». С 1904 года начинают выходить сборники под эгидой этого издательства. Бунин активно печатался в них. Устанавливаются тесные контакты между Буниным и Горьким, а вскоре теплые, дружеские отношения. Искреннюю привязанность к Ивану Алексеевичу испытывали многие.

«Бунин,— вспоминал Телешов,— представлял одну из интересных фигур на «Среде». Высокий, стройный, с тонким умным лицом, всегда хорошо и строго одетый, любивший культурное общество и хорошую литературу, много читавший и думавший, очень наблюдательный и способный ко всему, за что брался, легко схватывающий суть всякого дела, настойчивый в работе и острый на язык, он врожденное свое дарование отгранил до высокой степени. Наши собрания Бунин не пропускал никогда и вносил своим чтением, а также юмором и товарищескими остротами много оживления.

Работать он мог очень много и долго: когда гостил он у меня на даче, то, бывало, целыми днями, затворившись, сидит и пишет; в это время не ест, не пьет, только работает; выбежит среди дня на минутку в сад подышать и опять за работу, пока не кончит. К произведениям своим всегда относился крайне строго, мучился над ними, отделывал, вычеркивал, выправлял и вначале нередко недооценивал их».

Странно читать такие строки. Любая бунинская вещь вызывает восхищение легкостью пера, органичной связью всех элементов. Видно, столь блестящий результат достигался великим трудом. Каким же? Почти «операционным». Безжалостно вычеркивал писатель, с его точки зрения, ненужное, прежде всего то, что казалось частностью, исходило из чисто личных событий. Будучи уже всеми признанным мастером, он мог годами не прикасаться к своим прежним сочинениям, боясь встретить лишнее слово, либо вскрикивал, как от боли, вспомнив о пропущенном огрехе. Непрестанная работа шла и в поисках выразительных краски, образа, определения. Сочность зарисовки, картины в целом была очень важна для Бунина.

Много позже, споря с Адамовичем относительно противопоставления внешнего и внутреннего содержания произведения, Бунин писал: «Если лунная ночь описана скверно или банально, не будет, конечно, ровно ничего «дальше». А если хорошо, то есть настоящим художником, который, конечно, не фотографией лунной ночи занимается и прежде всего всегда говорит о своей душе, эту ночь так или иначе воспринимающей, то уж «дальше» непременно что-нибудь будет. Адамовичу, кажется, хочется, чтобы души наши вращались в какой-то чудесной пустоте, где нет ни дня, ни ночи, ни улиц, ни полей, а так только — одни изысканные души».

«Рядом с внешним миром,— говорит Адамович,— есть еще мир внутренний, вполне и безоговорочно бесконечный, вечно меняющийся и вечно новый». Это очень приятно слышать, но кто же это когда отрицал? А потом — что же делать с этим внутренним миром без изобразительности, если хочешь его как-то показать, рассказать? Как его описать без описательства? Одними восклицаниями? Нечленораздельными звуками?» Язвительность Бунина по адресу Адамовича весьма, думается, уместна. Она уместна и по поводу любых попыток, в том числе и современных для нас сейчас, размыть жизненные истоки искусства ради изобретения якобы какого-то особо утонченного «интеллектуального» его вида. Призрачная цель!

Есть в бунинском рассуждении и нечто очень характерное для творческой лаборатории самого писателя. В своем устремлении к сущностным началам, к зримости, краткости их выражения он отстранялся от прямых оценок, а нередко был склонен к передаче двойственных, полемичных друг другу акцентов (труден путь постижения). Автор временами будто «прятался» за тем, что своим языком, своей убедительностью доносила его живопись. Каждая деталь говорила сама за себя, приоткрывала оттенки большого смысла, в ней заложенного. Да так, чтоб было ясно, как к нему относится художник. Такой творческий принцип приводил к небывалой насыщенности, плотности текста. Но одновременно сеял, к сожалению, разночтение произведений.

Ранняя проза Бунина — самая, наверное, спорная страница в работах о его творчестве. Да это и понятно. Даже первые опыты писателя трудно уложить в рамки привычной классификации литературы конца 80—90-х годов. К тому же Бунин-человек был сдержан: о своих планах вслух не рассуждал. Крайне заманчивой оказалась возможность обратиться к позднему его роману «Жизнь Арсеньева», во многом автобиографическому произведению. И здесь найти ответ на недоуменные вопросы. Материалы романа часто используются при полном забвении его почти тридцатилетней удаленности от событий 90-х годов, а также серьезной духовной метаморфозы, произошедшей с автором.

Опираясь на письмо Бунина к Пащенко, на выдержки из «Жизни Арсеньева», Кучеровский пришел к очень неточным выводам: «Бунин готов был на рубеже двух веков, почти через четыре десятилетия после освобождения, поэтизировать крепостное право: гармония старопомещичьего быта была неотделима в его представлении от крепостных времен»; «Бунин оправдывает, делает возвышенным страдания одиночества, эстетизирует идею «отъединенной от мира личности...». Немудрено, что Кучеровский находит у Бунина «эгоцентризм эстетического мышления» и сближает его с «декадансом этого времени и его эстетическим выражением в символизме».

Любое объяснение антиобщественной позиции молодого Бунина, думается, ошибка. Противоречия в мироощущении начинающего писателя были, но они скорее всего вытекали из нелегкого, непрямого освоения им определенных моментов общественной атмосферы эпохи.

Обычно отмечают бунинское увлечение народничеством и учением Толстого о самоусовершенствовании, опрощении, всепрощающей любви. Спорить с фактом не приходится, Бунин сам засвидетельствовал подобные свои интересы. Нельзя, однако, считать эти настроения Бунина не связанными с другими его исканиями. Юный Бунин жил напряженной духовной жизнью, многократно усиленной историческими поворотами своего времени. У истоков своей творческой деятельности он настойчиво осмысливает судьбы мировой цивилизации. В конце 80-х годов, не соглашаясь с утверждениями английского историка Маколея об упадке поэзии с ростом цивилизации, он писал: «...Достаточно одного перечисления великих поэтов и названий их произведений, появившихся в века высокой культуры и цивилизации, чтобы не сойтись в этом отношении с мнением знаменитого ученого». Значит, и тогда уже Бунина остро интересовал неравномерный характер человеческих достижений. Более того, чтение трудов Маколея, видимо, было вызвало пристальным вниманием к развитию мира. Бунин утверждает превалирующее значение культурных завоеваний в истории: «Религия, мораль, право, наука, философия и искусство — вот те средства, которые подняли человека с зоологической стадии развития». Весьма показательные суждения.

Проблемы культуры и стихии, интеллигенции и народа захватили очень многих соотечественников Бунина, а среди них его собратьев по перу: Максима Горького, Александра Блока, Валерия Брюсова, Вересаева, Андреева и др. Известно, что единогласия в этой области не существовало. Тем не менее разное ее освещение тесно соотносилось с остроактуальным постижением социальных процессов — общественного сознания, его противоречий, перспектив. Среди писателей только Горькому был присущ оптимистический взгляд на будущее социалистической культуры. Остальные художники углубились в дисгармоническое состояние буржуазного мира, но с одной целью — понять причины, препятствующие подъему.

Для Бунина культурные ценности отнюдь не исчерпывались результатами человеческой деятельности, а восходили к понятию духовного расцвета — морально-этического, интеллектуальнотворческого, социально-правового. Таков был его идеал. (Отметим по ходу рассуждений: религия здесь трактуется не слепой верой в бога, а включается в ряд свидетельств нравственного уклада жизни; такое отношение к религии было созвучно многим.) Удивительно ли, что Бунин увлекся идеями Льва Толстого! Как не удивительно и то, что это увлечение очень скоро миновало. Бунин в мечтах своих видел идеально-гармоничный мир, но ни в прошлой какой-либо конкретной эпохе, ни тем паче в настоящем не находил он даже приближения к победе добра и красоты.

Художника тем не менее влекла мысль о поступи мира. В рассказе «На Донце» он пытается представить «далекое былое» азовских степей, понять «чудную власть» прошлого как собственного «таинственного родства с мыслями и делами всех отживших», ощутить тех, кто «переживал долгие осады от полчищ диких орд и воровских людей». Всем содержанием рассказ обращен к раздумьям о путях человечества, смене исторических пластов—о тайне развития.

Позже — в «Антоновских яблоках», «Эпитафии», «Новой дороге», «Тишине», «Надежде» — Бунин размышляет о современном ему движении жизни. Не все в этих произведениях бесспорно. Автор исходит из очень важной и верной мысли: «...жизнь не стоит на месте,— старое уходит, и мы провожаем его часто с великой грустью. Да, но не тем ли и хороша жизнь, что она пребывает в неустанном обновлении» («Эпитафия»), Но когда это положение конкретизируется, изменения видятся в возникновении «железных путей на месте старой дороги» и «города на месте дикой деревушки». В рассказе «Новая дорога» сходный мотив воплощается в картине упорно двигающегося поезда «по угрюмой аллее неподвижных и безмолвных сосен», оставляющего после себя дым, окрашенный «из-под низу кровавым отражением пламени». Рисуя почти угрожающе наступление на «печальную русскую природу», автор боится, что к нищете людей прибавится и ее нищета. Однако прежнее состояние «молодого замученного народа», «великой пустыни России», исполненной «беспричинной, смутной, настоящей русской тоски», автор тоже не принимает. Зыбкость такого мироощущения не мешает ему передать манящий облик будущего.

Окидывая взглядом бескрайние просторы, Бунин предсказывает появление новых людей, а с ними — новых духовных ценностей. «И то, что освещал здесь старую жизнь — серый, упавший на землю крест, будет забыт всеми... Чем-то осветят новые люди свою новую жизнь? Чье благословение призовут они на свой бодрый и шумный труд?»

Большинство рассказов 900-х годов таит в себе подобные вопросы и страстное желание их разрешить. Вид моря, «вечно что-то обещающего за своими зыбкими горизонтами», вызывает признание: «...мы прозревали то новое и манящее, что обещает всякая даль, как, может быть, воочию увидят наши потомки все, что мы только предчувствуем и что волнует нас несбыточными надеждами, чувством красоты жизни и мечтаний о том как будут счастливы люди в будущем» («Надежда»), Созерцание горного озера в Швейцарии венчается сходным настроением: «...красота новой для нас природы, красота искусства и религии всюду волновала нас с юношеской жаждой возвысить до нее нашу жизнь, наполнить ее искренними радостями и разделить ее с людьми» («Тишина»),

Тематически произведения Бунина очень различны. Они посвящены переживаниям писателя, рожденным воспоминаниями детства или совсем недавними впечатлениями, посещением русских сел, поездками к южному морю или заграничными путешествиями, встречей с простыми крестьянами либо утонченным чувством к женщине. Внутренне все рассказы объединены авторским стремлением проникнуть в трагическое несоответствие между прекрасной природой и человеческим бытием, мечтой о счастье и нарушением «заповеди радости, для которой мы должны жить на земле» («Поздней ночью»).

Самокритично пишет Бунин о тщетности своих усилий «заглянуть в неведомое и непонятное». Оживляя картины детства, он находит выразительный символ для обобщения неудачных «попыток разгадать жизнь» — «царапину на стекле, намазанном ртутью», сделанную им в надежде узнать секрет зеркального отражения. Писатель склонен подчеркнуть власть «беспощадного и таинственного», окружающего человека («Белая лошадь»), «темного, слепого и непонятного», царствующего в осенней ночи («Осенью»), томящего, бессознательного влечения к случайно встреченной девушке («Костер»), «тайны, части того, что за пределами познаваемого» («Туман»). Но тягостные ощущения рисуются с такой густотой мрачных красок, что в их отрицательной оценке не приходится сомневаться. Прославляются противоположные силы: стойкая выносливость на «подъемах к новому счастью» («Перевал»); преодоление «мещанского захолустья»; способность почувствовать «за своими плечами крылья», «хоть на мгновение поверить и напомнить людям, что «бог не есть бог мертвых, но живых!» («Над городом»); любовь к «ясному, ласковому, солнечному утру», символу такого же ясного состояния души («Туман»),

Смутные позитивные представления усиливали критическую струю в авторских обобщениях и одновременно содействовали поиску нетленных ценностей бытия, порой трудно уловимых, нестойких или даже «непохожих на действительность». С этой точки зрения совсем по-другому читаются некоторые рассказы о русской деревне, обычно вызывавшие одобрения своим художественным совершенством и порицание за якобы воплощенные в них дворянские симпатии.

В «Новой дороге» писатель, с грустью глядя в «жуткие дали» России, говорит: «Что общего осталось у нас с этой лесной глушью? Она бесконечно велика, и мне ли разобраться в ее печалях, мне ли помочь им?» Тем не менее уже в те годы он напряженно исследовал русскую действительность, искал в ней достойные начинания. В процессе такого поиска созданы «Антоновские яблоки», «Сосны», «Мелитон», «Птицы небесные».

В письме к Пащенко от 14 августа 1891 года Бунин писал: «Ты ведь знаешь... как я люблю осень!.. У меня не только пропадает всякая ненависть к крепостному времени, но я даже начинаю невольно поэтизировать его». Именно поэтизацию крепостного прошлого России усматривают иногда в «Антоновских яблоках». А сам Бунин заметил в этом рассказе: «И помню, мне порой казалось на редкость заманчивым быть мужиком». Речь шла, правда, о богатом мужике, о сходстве его и средней дворянской жизни. Но автор делает и другое признание: «Наступает царство мелкопоместных, обедневших до нищенства. Но хороша и эта нищенская мелкопоместная жизнь!» В первой редакции «Антоновских яблок» есть слова, которые проясняют смысл всех этих противоречащих друг другу высказываний: «Начинаешь улавливать связь между прежней жизнью и теперешней: здоровье, простота и домовитость деревенской жизни». Вот что символизирует ядреный запах антоновских яблок. Разумный трудовой быт, целесообразный устой держаться сообща видит Бунин в сельском богатом или нищенском существовании. Идеализация здесь есть несомненная, не столько, однако, социальных порядков («мрачные крепостные легенды» признаются), сколько особенного состояния души тех, кто крепко связан с чернеющими или зеленеющими полями, лесными дорогами, долинами, оврагами. Потому на одной ноте ведется рассказ о крестьянской работе в садах, при сборе урожая, и о барской охоте. Показательно, что Бунин не избегает легкой иронии по отношению к грубовато-жестким дворянам (Арсений Семенов) и к крестьянам в их «дикарских костюмах», но чтит любые проявления хозяйственности и «старинной мечтательной», хотя и манерной, жизни.

Писатель любуется некогда будто бы неколебимым единением людей, их неразрывными узами с землей, нехитрыми, естественными утехами и нравами. По убеждению автора, на этой почве возник неповторимый пласт отечественной культуры, прославленный в старых книгах и старых портретах, в творениях классицизма, «сентиментально-напыщенных» романах, в журналах романтических времен «с именами Жуковского, Батюшкова, лицеиста Пушкина». В подзаголовке рассказ «Антоновские яблоки» назван «Эпитафией», безусловно, этому скудеющему, умирающему миру, резко контрастирующему с цинизмом и разобщением города.

В «Антоновских яблоках», «Соснах», «Мелитоне» легко обнаружить мотив «сиротеющей и смиряющейся» русской деревни. Но этим содержание произведений не исчерпывается. Митрофан («Сосны») «как будто жил в батраках у жизни». Мелитон нес в себе «восторженно-грустную готовность принять желанную смерть» как избавление от голодного прозябания. Их судьба поразила автора «мужицкой, древнерусской суровостью», но привела к мысли о «тайне ненужности и в то же время значительности всего земного». Скорбное и целомудренное бытие этих героев, шире — бесчисленных глухих деревушек воспринимается как некая часть бессмертного царства природы, как своеобразное обогащение «вечной, величавой жизни».

Поэтическая окраска бытовых явлений, их откровенная соотнесенность с картинами природы, символизация и тех и других, свободная манера переключения с наблюдения на сопереживание, философское раздумье — все служит единой цели: раскрыть подспудные процессы сущего, расширить возможности его освоения человеком. Перспективы и принципы постижения мира, освоенные здесь Буниным, необычны. Между тем стремление представить путь России во внутренних связях разных эпох, смело укрупнить сферу человеческого познания было своевременным. Новые качества в этой области наметились в рассказе «Чернозем» (1903), получившем высокую (за художественную достоверность) оценку Антона Павловича Чехова и критическую — Владимира Галактионовича Короленко.

В статье «О сборниках товарищества «Знание» за 1903 год» (Русское богатство. 1904. №8) Короленко выразил недовольство по тому поводу, что «толки угрюмым шепотом о старом и новом, которыми делятся в сумерках вагона третьего класса неясные серые фигуры, случайно и неслучайно Бунин не дослушал...» Речь шла о первой части «Чернозема» — рассказе «Сны». Здесь подробно передается поведанная «большим рыжим мужиком с злыми глазами» притча о красном, белом и черном кочетах, а ее разгадка ограничивается фразой: «А означает она ба-альшие дела!» Как бы на обрыве мысли заканчивается и вторая часть — «Золотое дно». «Все что-нибудь да будет...» — говорит крестьянин Корней. Но такой финал заключал в себе большой смысл.

В «Черноземе» ощутимо проступают в усиленном варианте настроения таких рассказов, как «Танька», «Антоновские яблоки», «Мелитон», вызванные существованием «целой поэмой запустения», глухих темных деревушек и помещичьих гнезд. Холодные туманные поля, захолустные станции,- вонючий вагон поезда, люди, беспорядочно «лежащие на лавках и на поднятых спинках лавок»,— бесчисленны подобные безотрадные зарисовки.

Бунин прибегает к предельно мрачным краскам не только для воссоздания нищенского быта. Через все повествование проходит остро драматичная тема народных страданий. «Только дюже... везде горя много, и ужли никакой тому перемены не будет?» — произносит рыжий мужик многозначительные слова притчи, безусловно, отражающие позицию и его, и слушателей. Эпизод передает их ожидание и доселе незнакомую автору затаенную угрозу, уверенность крестьян в близких переменах. Проявления неоднородного внутреннего состояния (народного — активного, «серьезного и злого» в противовес зыбкому, неуютному самочувствию барина-рассказчика, богатого мещанина) запечатлены в обеих частях «Чернозема». С этой точки зрения по-разному сформулированная готовность мужиков к «ба-альшим делам» выглядит достойным завершением избранной темы.

В творчестве Бунина 90—900-х годов в достаточной степени определились черты его реализма. Писателя остро интересовало мироощущение разных социальных слоев: крестьян, разночинной интеллигенции, помещиков, соотношение их опыта, его истоки и перспективы. Поэтому авторский взгляд был направлен не столько на конкретные человеческие отношения, сколько на внутреннее состояние личности. Многие х!рактерные особенности прозы Бунина сложились под воздействием такого поиска.

В большинстве рассказов герои стремятся в той или иной форме осознать какие-то вечные вопросы бытия. Эти поиски не отстраняют от реальной действительности, поскольку именно она порождает взгляды, чувства персонажей. Художник проверяет свое отношение к сущему, проникая в глубины души разных людей. Вот почему так органично вплетаются в повествование (или становятся ведущими в лирических жанрах) раздумья самого писателя, укрупняющие план постижения связей между текущим и прошлым, конкретно-временным и всеэпохальным, национальным и общечеловеческим.

Бунинская проза этих лет исполнена открытых чувств, естественности изложения. Кажется даже, что в ней просто запечатлено уловленное зорким зрением, чутким слухом. Все было не совсем так. Писатель много размышлял о сущности искусства. И оставил нам свои раздумья в ряде работ.

В отклике на столетие со дня рождения Евгений Абрамович Баратынского (1900) находим защиту важных для Бунина художественных принципов. По его мнению, «изучение родной литературы может наилучшим образом способствовать пробуждению и укреплению национального самосознания». Какой верный во все времена взгляд! Развивая его, автор отмечает необходимость проникнуть в «страну поэта». Среди предпосылок такого движения особенно показательна одна. По мысли Бунина, нужно учесть «влияния природы на художника, и принадлежность его к тому или иному обществу, и условия политической и социальной атмосферы данного времени, и, наконец, тот цикл идей, чувств, настроений, которые господствуют...»

Можно, пожалуй,, скорректировать это положение (принадлежащее Бунину! —да простится такая вольность). В «цикле идей, чувств и настроений» и выражается все: воздействие природы, социальной среды и, разумеется, индивидуальность самого творца. От внешнего к сложному внутреннему миру личности направлена бунинская мысль. А в нем особо выделено стремление к «вечным вопросам бытия и смысла человеческой жизни».

Сомневаться не приходится: Бунин отстаивал собственные позиции. Прежде всего потому, что ясно различал в поэзии Баратынского родные для себя напевы. Элегические и идиллические — в картинах «тихой, мирной, скромной» средней России. «Деревня, луг широкий. А там счастливый дом... туда душа летит» — такие побуждения были дороги певцу нового времени. В полной мере разделял он иную приверженность Баратынского: «Там, очарованный, влюбился в искусство. Я умереть хочу с любовию моей». Хотя сам Бунин столь откровенно о своей одержимости творчеством никогда не говорил в стихах.

Баратынский воспринимался автором статьи предтечей многих своих поэтических исканий. Томление «жаждой счастья» они знали оба. Но старший предвидел мрачный исход:

Страдаю я! Из-за дубравы дальней
Взойдет заря,
Мир озарит, души моей печальной
Не озаря.

Юный Бунин владел надеждой на возрождение (разочарования придут много позже):

И горько я и сладостно тоскую,
И грезится мне светлая мечта,
Что воскресит мне радость неземную
Печальная земная красота.

Напрашивается и другая параллель. Бунин назвал Баратынского «искренним и страстным искателем истины», причем при «сосредоточенности в своем внутреннем мире». И сам неутомимо, без тени снисхождения к слабостям шел тем же путем. Исповедью взыскательной памяти и отзывчивого сердца стала лирика Бунина. Вместе с тем ощущается немалая дистанция между художниками разных индивидуальностей и эпох.

Бунинские признания будто сокрыты в ассоциациях с образами природы, непосредственные эмоции словно приглушены соотнесением с минувшими или мечтой о грядущем. Вспомним, Иван Алексеевич беспощадно вычеркивал все конкретно-интимное из своих стихов. Была, видимо, для этого особая причина. В поэзии любое сиюминутное переживание обретает широко обобщенный смысл. Для Бунина, выразителя противоречивого времени, истина прорастала трудно, в столкновении несогласных между собой начал. Этот процесс он передал: «горько и сладостно», радость и печаль, тоска и светлая греза.

В прозе писателя еще более обострено столкновение неоднородных чувств. Ведь здесь есть возможность раскрыть обилие точек зрения (автора и героев), постепенное нарастание душевных изменений. Едва ли не этой потребностью продиктовано обращение Бунина к рассказам. В их числе немало написанных с одним желанием — углубиться в «многослойное» бытие личности, разрушить однозначное представление о каждом мгновении ее жизни. Такие произведения сближаются с бунинской поэзией и обогащают ее.

Нельзя забыть утонченную атмосферу рассказов «В августе», «Осенью», «Заря всю ночь». Все в них на редкость просто, кратко и значительно. Начинаются повествования незатейливой информацией. «Уехала девушка, которую я любил, которой я ничего не сказал о своей любви, и так как шел мне двадцать второй год, то казалось, что я остался один на всем свете»,— читаем начало рассказа «В августе». Рассказ «Осенью» открывается еще более обыденным сообщением: «В гостиной наступило на минуту молчание, и, воспользовавшись этим, она встала с места и как бы мельком взглянула на меня». А рассказ «Заря всю ночь» — даже тоскливой нотой: «На закате шел дождь, полно и однообразно шумя по саду вокруг дома...» И заканчиваются произведения почти исходной ситуацией. Не только событийной, но и психологической. Герой рассказа «В августе» продолжает в одиночестве грезить о той, которую любит. Изначальное предчувствие «какой-то большой радости и тайны» между персонажами рассказа «Осенью» не обмануло их. А в третьем произведении как бы расшифровывается (вынесенное в заглавие) весеннее состояние природы и души молодой девушки — «Заря всю ночь». Тем не менее волнение при чтении нарастает. Писатель легко раздвигает горизонты будто малого жизненного явления.

Как достигается такой эффект? Можно предположить простейший ответ: Бунин говорит о самом сильном чувстве — любви. Да, это верно. Однако, то, что испытывают действующие лица ранних его рассказов, никак нельзя отнести к выражению неких могучих страстей. Наоборот, здесь ощущаются полутона, определения происходящего не лишены двойственности. Мотив любви как «солнечного удара» прозвучит в бунинской прозе много лет спустя. Теперь же художник ведет нас к иным прозрениям.

Бунин рассказывает о людях, бесконечно далеких от нас во времени, чуждых по облику, быту, отношениям. Но мы сразу узнаем и по-новому понимаем собственные предощущения счастья, ожидания глубоких душевных поворотов, для всех наступающих по законам самой жизни.

Сближение бунинских героев отнюдь не достигает гармонии, а нередко исчезает, едва возникнув. Это не мешает, а помогает крепнуть в их душах жажде любви. Печальное прощание с любимой завершается мечтой («В августе»): «Сквозь слезы я смотрел вдаль, и где-то мне грезились южные знойные города, синий степной вечер и образ какой-то женщины, который слился с девушкой, которую я любил...» Свидание запоминается, потому что свидетельствует, пусть о минутном, прикосновении к исключительному чувству («Осенью»): «Была ли она лучше других, которых я любил, я не знаю, но в эту ночь она была несравненной». Задолго до встречи с реальным избранником сердце готовит все растворяющую нежность («Заря всю ночь»): «...Я пристально смотрела в зыбкий сумрак и переживала в воображении все, что я сказала бы ему едва слышным шепотом, отворяя дверь балкона, сладостно теряя волю и позволяя увести себя по сырому песку аллеи в глубину мокрого сада». Для Бунина нет тайн в сокровенных человеческих порывах.

Давно привычными стали рассуждения о поэтической выразительности пейзажей писателя. Между тем эта особенность не самостоятельна, не первична. Вытекает она из способности автора видеть большой мир в живой целостности. Без философствований Бунин постигает истоки негаснущего с годами тяготения к земной красоте. Ведь люди не просто существуют в ее окружении. Естественной средой своего обитания они исконно наделены не менее естественным стремлением к совершенству. Вольные пространства, неповторимые формы и краски природы будят веру в столь же богатое душевное бытие. А проснувшееся в сознании предчувствие счастья обостряет восприятие. Этот двуединый процесс многое обусловил в бунинских повествованиях. Южные степи, ночное море, предрассветный сад исполняют здесь, может быть, главную роль, далеко, однако, не однозначную.

Мучителен для автора разрыв между высшими побуждениями и действительным положением вещей. Бесконечность земли и неба, беспредельность их всегда прекрасных метаморфоз несовместимы с ограниченностью и однообразием созданного человеком мирка. После поэтических переживаний в соловьином весеннем саду юная Тата («Заря всю ночь») слышит сквозь сон, как ее предполагаемый жених стреляет галок, и ей кажется, что «в дом вошел пастух и хлопает большим кнутом». В своих мечтах девушка «любила кого-то» — не его. Герои рассказов «Осенью», «Маленький роман» испытывают радость лишь в тот момент, когда остаются одни у моря, под звездным небом или на солнечном лугу. В городе при неверном свете качающихся газовых фонарей, в светских гостиных под заученные фразы холодной вежливости чувства затаиваются, близость разрушается. Достаточно поддаться этой иллюзорной власти — «царство смерти» завладевает окончательно («Маленький роман»). Так в аккорд чистых, стройных звуков врывается трагическая нота губительной дисгармонии. Тем не менее величие подлинной Красоты остается нетленным и спасительным: «И вся сила моей души, вся печаль и радость — печаль о той, другой, которую я любил тогда, и безотчетная радость весны, молодости — все ушло туда, где на самом горизонте, за южным краем облачного слоя длинной яркой лентой синело море...»

В рассказах Бунина такого типа нет психологически разностороннего подхода к личности героев. Отсутствуют и сколько-нибудь развернутые их отношения. «Скрытая камера» улавливает краткий миг предельно острых чувствований, неожиданных, переломных и потому незабвенных для человека. Сознательно выделял их писатель в более поздних редакциях произведений. Из «Маленького романа», скажем, были изъяты (в 1915 и 1926 году) подробности при описании внешнего облика героев, история несчастной судьбы женщины, переживания мужчины, вызванные известием о ее смерти. Вместе с ними был сокращен эпизод, когда высшая небесная сила заглянула в окошко одинокого теперь персонажа «тусклым, тусклым оком». И остается такой текст: «веселое голубое небо», предвещавшее любовь, необъятный «лазурный купол», зовущий к новой жизни, и мрак, холод пройденного человеком пути. Уж не хотел ли Бунин окончательно оторваться от грешной земли? Такие предположения высказывались, хотя доказать их невозможно.

Восхищение героев вселенской гармонией было передано писателем как их страстное влечение к идеалу в противовес скучному бытовому существованию. Самоощущения личности и реальное миросостояние — вот на каком уровне воспринимал свою современность Бунин. И не он один.

Антон Павлович Чехов первым отказался от традиционной «лепки» характеров. Сейчас об этом говорят особенно настойчиво. Но еще в январе 1900 года Максим Горький, имея в виду отход от некоторых принципов изображения человека, писал Антону Павловичу: «Знаете, что Вы делаете? Убиваете реализм. И убьете Вы его скоро — насмерть, надолго».

Действительно, что такое чеховские рассказы, как не выражение особенного внутреннего настроя людей. Здесь, правда, больше, чем у Бунина, проявлена социально-психологическая обусловленность происходящего. И все-таки главным становятся не черты отношений, поведения героев, а определенное их самочувствие. Нередко — зыбкое, идущее вразрез с собственными нравственными устремлениями. Либо, напротив, обретающие все большую теплоту, поэзию.

Бунин, как известно, резко выступал против сближения своей прозы с чеховской. Он не принимал попыток навязать ему и его старшему современнику якобы свойственные им «осенние мотивы», пессимистические настроения. И точно: с любым отождествлением столь индивидуальных дарований согласиться нельзя. Но это не исключает творческих контактов. Обоим было присуще стремление высветить краткий миг душевного состояния — как знак общей атмосферы своего времени. Для воплощения большого смысла в повседневных, «скромных» проявлениях человека писатели и нашли особые средства, объединяющие изобразительные и выразительные функции повествования.

Прежде чем остановиться на этом очень важном для русской литературы рубеже веков моменте, необходимо сказать о личных отношениях Чехова и Бунина. Думается, их внутренняя близость проистекала не без влияния сходных творческих склонностей. Бунинские воспоминания об Антоне Павловиче дают возможность утверждать это.

С Чеховым Бунин познакомился в 1895 году, видел его тогда мельком и запомнил лишь некоторые суждения о литературном труде. А с весны 1899 года в Ялте начинается их дружеское сближение, несмотря на большую разницу в возрасте и литературной известности. В конце следующего года Бунин живет на даче Чеховых (ее хозяин проводит зиму в Ницце), много узнает об Антоне Павловиче от его сестры Марьи Павловны и матери Евгении Яковлевны. Бунин оставил ни с чем, думается, не сравнимый рассказ о глубокой, во всем талантливой и сдержанной натуре, горькой судьбе тяжело больного великого русского писателя. Читая взволнованные строки, начинаешь глубже понимать удивительную личность в ее непосредственных проявлениях, причем не только в кругу семьи. Много верных наблюдений делает Бунин о восприятии Чеховым жизни в целом, его вкусах, стремлениях, привязанностях. «Придет время,— пишет он,— когда поймут как следует и то, что это был не только «несравненный» (выражение Толстого) художник, не только изумительный мастер слова, но и несравненный поэт...» В этом свете по-новому раскрываются сложные отношения Чехова с Книппер перед и после его женитьбы на ней, а также сравнительно ранние — с Ликой (Лидией Стахиевной Мизиновой), особенно проникновенные — с Авиловой. Воспоминания Бунина вообще играют чуть ли не ведущую роль в нашем осознании Чехова-человека. Одновременно они позволяют уяснить натуру самого их создателя.

Четыре года длились встречи Чехова и Бунина. В феврале 1901 года — ежедневные. Именно в этот период, как заметил Бунин, они «сблизились, хотя не переходили какой-то черты,— оба были сдержанны, но уже крепко любили друг друга». Неприятие душевной «обнаженности», чувство меры действительно отличало того и другого. Отсюда, возможно, вытекала строгая простота их прозы, таящей свою мощь, как айсберг, в «подводном течении». Хотя нельзя забывать и о различии. Бунин сказал, что Чехов «сравнения и эпитеты употреблял редко, а если и употреблял, то чаще всего обыденные». Подобное не отнесешь к бунинской художественной речи. Тем не менее в ней всегда наблюдались внутренняя сосредоточенность и локальность определений, поистине чеховское отвращение к щегольству «удачно сказанным словом».

Нечто похожее происходило в их личном общении. Доверяли друг другу главное, а выражали его в «подтексте» беседы. Находясь в одной комнате, могли часами молчать. Взаимопонимание сложилось, видимо, редкое. Есть тут и другой оттенок— привычка к самоуглубленному раздумью. Бунин сразу угадал в глазах Чехова трагическую тоску человека, отъединенного от других надвигающейся смертью и знающего это. Сам Бунин был молодым, сильным. Но по жизненным обстоятельствам, психологическому складу он с юношеских :ет болезненно переживал одиночество. Оба не скрывали друг от друга горьких предчувствий. И оба не могли «не возмущаться пересоленными карикатурами на глупость и на величайшую вычурность, и на величайшее бесстыдство, и на неизменную лживость» в литературе, равно как и в жизни.

Душевное созвучие Чехова и Бунина ярко проявилось и в противоположной сфере. Иван Алексеевич вспоминал о Чехове: «Он любил смех, сам он говорил смешные вещи без малейшей улыбки». Бунин тоже владел тонким умением на полном серьезе воспроизводить комические ситуации. Общая тяга к шутке, мистификации повлекла за собой особую манеру отношений. Младший читал вслух ранние рассказы старшего, «проигрывая» смешные реплики героев, мастерски изображая мины пьяного человека. Антон Павлович произвел Бунина (по случайному сходству с французским аристократом) в маркиза Букишона,

писал ему комические записки и письма. Скажем, такие, как приглашение от 25 марта 1901 года: «Приезжайте, сделайте милость! Жениться я раздумал, не желаю, но все же, если Вам покажется скучно, то я, так и быть уж, пожалуй, женюсь...» Либо подобные счету за совместный с Буниным очень веселый ресторанный завтрак: небывалая цифра за «переднее место у извозчика», невиданное кушанье «5 бычков а-ля фам о натурель» (бычки типа «натуральная женщина») и т.д., а за мифическое «прочее» взимается 11 рублей. Подпись не менее впечатляет: «Аутский мещанин», или «домовладелец». Больной, вынужденный жить в скучной Ялте, далеко от дорогой сердцу средней России, в разлуке с любимой женщиной, Чехов не случайно стремился к обществу Бунина. Их врожденное чувство юмора скрашивало печальное существование. Для самого Бунина могучий дух Чехова, вынужденного мириться с физическим угасанием, был, наверное, самым поразительным феноменом. Чехов покорял великим и неведомым в жизни и искусстве.

Проникнуть в глубинное русло, подлинные истоки драматизма или комизма обыденного существования — вот общая для писателей-современников потребность. Отсюда — сходная структура их прозы. Событийная канва произведений предельно упрощается:

ведь ничего значительного в скучном мелькании дней не происходит. Отношения героев теряют развернутость и перспективность, поскольку речь идет о массе рядовых, духовно обедненных, разобщенных между собой людей. Таковы причины краткости рассказов. Но острый авторский взор устремлен к невысказанным, непроявленным, даже порой непонятным персонажам влечениям.

Чехов и Бунин открывают сокровенный смысл однообразного бытия. Поэтому находят в изображении внешне скудной жизни возможность выразить ее истинное, внутреннее содержание, в тексте -— подтекстовые «емкости».

Давно определены (в творчестве Чехова — прежде всего) конкретные формы достижения этого «подводного течения». Опора не на реплику, поступок героя, а на его настроение, состояние личности, на общую эмоциональную атмосферу эпизода, всей картины. Экспрессия авторского слова, интонация изложения играют здесь первостепенную роль. В композиции, красках, повторе отдельных элементов, символической деталировке повествования заключены «подтекстовые» обобщения. Такой характер и роднит прозу Чехова и Бунина. Между тем есть, представляется одна ее особенность, в достаточной степени не учтенная.

В построчной образной ткани чеховских и бунинских рассказов сразу выделено главное направление авторского поиска. Мы еще не знаем, о ком будет идти речь, чем все кончится, но писательское раздумье четко обозначено. С развитием повествования оно сложно соотносится с опытом (чаще — несовершенным) персонажа, , поэтому «поворачивается» то одной, то другой своей гранью. Конкретные краски, детали становятся выражением этого внутреннего движения.

Как часто в чеховском «Доме с мезонином» усматривают лишь противопоставление духовно-утонченных героя-рассказчика (художника по профессии) и юной Жени — ее сестре, холоднорационалистичной Лиде Волчаниновой. Такой акцент, разумеется, существует. Тем не менее он ни в коей мере не объясняет исходного настроя произведения, да и самой сюжетной завязки — знакомства молодого человека с этой семьей. А здесь читается более важная чеховская мысль.

Не случайно герой поселен в большом пустом доме, рождающем страхи в грозовой ночи. Да и всюду царствует обстановка запустения, поражающего ленью сознание художника. Когда он нечаянно забредает к Волчаниновым, появляются совершенно иные ощущения: «На миг на меня повеяло очарованием чего-то родного, очень знакомого, будто я уже видел эту самую панораму когда-то в детстве». Несовпадение межДу тяготением к душевному теплу и реальным одиночеством — очевидно.

Далее этот мотив обогащается новым жизненным материалом, приобретает многие оттенки. В семье Волчаниновых тоже притаился холодок. Мать и Женя «обожали друг друга», а Лидию боялись, не понимали. Неоднократно повторяемое Екатериной Павловной: «Правда, Лида, правда» — диктуется стремлением стушевать внутреннее отстранение от строгой дочери. Художник испытывает взаимную нежность к младшей — Жене. Возникший было роман насильственно прерывается по воле Лидии: она в избраннике сестры сразу «презирала чужого». Равнодушная власть Лидии над Женей определяет горький финал отношений влюбленных — сюжетное завершение рассказа.

С высоты необходимого единения людей рассматривает Чехов позиции всех персонажей. И драму Лидии — тоже: ведь и она оказывается обделенной. Многолетняя деятельность в народной школе, лечебнице, земстве не сулит ни успеха тем, кто ею занимается, ни счастья тем, во имя которых ведется. Герой чутко угадывает заблуждения Лидии и высказывает, несомненно, авторскую мечту: «Как иногда мужики миром починяют дорогу, так и все мы сообща, миром искали бы правды и смысла жизни и — я уверен в этом — правда была бы открыта очень скоро...» Дважды повторяется понятие «сообща». Но Лидия остается безразлична к нему. Для нее дороже любых душевных контактов «дело». Упрямое, эгоистическое следование ему действительно усиливает несвободу всех окружающих. В конечном итоге девушка обрекает и себя на полное одиночество.

Главный герой рассказа защищает путь к истине. Сам он, однако, не способен быть верным этому побуждению. Чувство к Жене быстро сменяется «трезвым, будничным настроением», потом начинается забвение «дома с мезонином» и лишь иногда являются зыбкие ощущения: «А еще реже, в минуты, когда меня томит одиночество и мне грустно, я вспоминаю смутно, и мало-помалу мне почему-то начинает казаться, что обо мне тоже вспоминают, меня ждут и что мы встретимся...

Мисюсь, где ты?»

На такой щемящей ноте сопереживания отчужденным друг от друга людям заканчивается повествование. Воплощенные здесь реалии получают емкое философско-нравственное толкование.

В любом произведении Чехова есть своя внутренняя тема, разно по интонации и тембру озвученная (соответственно связям с той или иной сферой жизни). «Сладко-певучий голос», слащавое самоопределение — «Твою птичку укачало» — Ариадны из одноименного рассказа, равно как комичный шепот, вскрики ее очередного содержателя Шамохина — ярко их характеризуют. Эти штрихи к портрету приобретают, однако, еще более глубокое значение, когда заметишь выбранный автором сквозной образный ряд. Повествование открывается определением неисчерпаемого мира — «такой музыкбй, что хочется и плакать и громко петь». Затем человеческие отношения оцениваются своеобразными сравнениями: с металлическим соловьем, ревущими медными трубами, приевшимися звуками, легкомысленной песенкой. Везде здесь элементы музыки обидно снижены, опошлены. Постепенно впечатления о ничтожных персонажах перерастают в понимание целостной концепции рассказа — разрушение «мирового оркестра», единства подлинно певучей природной и человеческой красоты.

Венчающая муки Гурова («Дама с собачкой») мечта о «новой прекрасной жизни» становится не просто понятной, близкой, но необходимой после того, как услышишь смелый «распев» этого мотива. Жажда героев «хотелось жить» сменяется тихим признанием в любви к «честной, чистой жизни», затем возмущением «куцей, бескрылой жизнью». Возвышенное поклонение «непрерывному движению жизни на земле» уступает место сетованиям на человеческое увядание. Переживание полноты «единственного счастья» вдруг оттесняется ощущением «разбитой жизни». 1аковы слабости и силы людей, в том числе Гурова и Анны Сергеевны. И все-таки нет сомнения: именно автор домыслил скромные их представления до сложного восприятия многогранного бытия, потому что писателя волновала такая способность рядового человека.

Бунин тоже обратился к воспроизведению разочарований личности. Изображая таких героев, он не повторял Чехова. Бунинские персонажи знали о многих противоречиях человеческого существования, которые лишь угадывались героями Чехова. Скажем, Ветвицкий (рассказ Бунина «Без роду-племени») твердо судит о своих отношениях с окружающими: о внутренней чуждости девушке, в которую будто влюблен, надуманном товариществе с другой женщиной, собственной лишности в дворянском клубе. Чувства одиночества, тоски здесь, как и в других ранних рассказах писателя, устойчивы, привычны.

Мировосприятие бунинского человека вообще трезво, мечта несмела, призрачна. Авторскому голосу трудно «включиться» в столь однонаправленные раздумья. Тем не менее он находит для себя гамму «вольных», отрешенных от бедных переживаний напевов. Бунин следует за изменчивыми состояниями в мире природы, обретая в нем утерянные людьми «мелодии» поэзии, вечного движения. В повествовании о скудном опыте того или иного героя всегда есть место Прекрасному.

Ранняя проза писателя завораживает щедрыми красками. а некоторых произведениях буквально непрерывен поток света, цветовых оттенков, возрастающих радостных интонаций. Так! скажем, повествуется о дороге среди июньских полей и лугов в рассказе «Далекое». Перед глазами мальчика мелькают одна за другой картины. Все они сливаются в одну, почти сказочную. Бодрый, не знающий спадов тон описаний усиливает это впечатление. Герой захвачен удивительны цветением земли. Но автор еще более эмоционален, поскольку поклоняется естественной, врожденной силе и детских чувств, и проснувшейся природы, гармонии их слияния, что остается неведомым ребенку.

Нередко Бунин готовит нас к сложному перелому в душе персонажей гораздо раньше, чем они сами это поймут. 1ут мельчайшие изменения в интонации особенно показательны. Влюбленные едут темным вечером в экипаже по городу, затем за его пределами (рассказ «Осенью»), Они еще не знают, что их ждет «единственная счастливая ночь». Писатель предвосхищает это открытие, подробно передавая, что видят и слышат герои, скучный городской пейзаж и уличные звуки, «ветреный мрак пути», наконец, море. Водная стихия как бы позволяет выразить главный смысл рассказа, несоизмеримо превосходящий скромные возможности восприятия возлюбленных. Вот почему так раскованно развернуто (герои «забыты») запечатлена ночная жизнь моря Сначала все угрожающе: «Море гудело под ними грозно выделяясь из всех шумов этой тревожной и сонной ночи. Страшен был и беспорядочный гул старых тополей...» Затем тот же гул приобретает иные черты. Они переданы содержанием зарисовки: «Одно море гудело ровно, победно и, казалось, все величавее в осознании своей силы». Акцент сделан на «качествах» морского голоса, их единении. Чуть позже отражено новое явление — «жадным и бешеным прибоем играло море», а высокие волны, достигнув берега, несли «влажный шум». Герои скоро убедятся в родстве пережитого ими чувства силе бескрайних вод. Для автора важно, однако, другое. В красках и ритме повествования он воплотил идеал величия, неиссякаемого богатства природы, пока недостижимых для человека. И одновременно подчеркнул человеческое влечение к вечной красоте и могуществу.

Многие произведения Бунина нельзя оценить, не обратившись к их архитектонике (как в отдельных звеньях, так и во всем тексте). О чем говорят шесть страниц, на которых в последней редакции уместился рассказ «Птицы небесные»? О несчастном, замерзшем нищем? Об эгоизме студента Воронова? Ни о том, ни об этом Простейший эпизод насыщен глубоким смыслом. Он задан первыми абзацами повествования, окончательно завершен в последних. И дело здесь не в конкретных впечатлениях Воронова. А в самом тоне и стиле рассказа, передающих контрастные состояния скудного человеческого существования и необозримых, таинственных небесных просторов. В таком контексте простодушно высказанное стремление больного странника: жить духом, а не усладой плоти, верой в бога, принявшего страдания за людей, а не надеждой на рай,— сложно соотносится с очень значительным нравственным мотивом, выраженным образом звездного пространства. Самоуверенность же молодого барин? (хотя и он будет зачарован метелью и блеском звезд), его оценка происходящего, увлечение субъективистской философией Юнга «тронуты» мягкой, но все-таки иронией. Не случайно писатель исключил проходной эпизод рассказа о темном крестьянине радующемся возможности похоронить умершую дочь вместе с чужим покойником. Это не только отвлекало от

внутренней темы повествования, а и оправдывало в какой-то мере близорукие суждения студента. Восклицание Воронова: «Диг карь!» — в новом варианте адресовано только нищему. А он, этот несчастный путник, в представлении вдумчивого читателя оставляет совсем иной, глубокий и печальный след. Несмотря на свою бедность, полное подчинение сложившимся обстоятельствам безвестный бродяга глубже постигает мощь, красоту вселенной, непрерывную связь с нею всего земного мира, людей как его части. И мизером воспринимает их суетность.

Связь Чехова и Бунина продиктована запросами отечественного искусства времени. Интересно соотнести различные его виды. Тогда зримее прояснится внутренняя перекличка художников. Музыковедение подошло к такому сопоставительному анализу.

Еще в 1940-е годы академик Асафьев писал: «Великая заслуга Рахманинова — в его напевнейшей мелодии. Мелодика Рахманинова всегда стелется, как тропа в полях, не придуманная, не навязываемая, в ней чувствуется плавное дыхание и естественность рисунка, рожденные сильным, но глубоко дисциплинированным чувством». «Циклом мелодий» назвал Асафьев чеховские драмы «Чайка», «Три сестры». «Тончайшую душевность и касание музыки русской природы» увидел в малых лирических жанрах Чехова и Бунина.

Речь шла о характерном мелодическом рисунке — распевности. Ее истоки лежат в русской народной песне, творчестве композиторов XIX в. Но именно Рахманинов предельно развил это свойство. Один или многие мотивы имеют протяженность не только долгую, но и вариативную, часто неожиданную, возникающую в глубинах иных тем.

«Распевом» противоположных чувств определен и ритмический сгрой прозы Чехова и Бунина. Интонацией мягкой задушевности или веселой энергии проникнуто отношение к любым естественным и чистым проявлениям. Отступления от них вызывают мрачное напряжение или «разорванность» фразы. Чаще всего все эти начала сложно переплетены между собой. Мелодически повествование то оттеняет, развиваясь, одно настроение, то вдруг начинает принимать разные «направления», словно «тропа в полях». Так доносятся прямо не высказанные авторские переживания. А экспрессия слова, детали еще более сгущает их.

Мастерство «распева» несогласных между собой эмоций свойственно Чехову, Бунину, Рахманинову. Не случайно композитор написал романсы на стихи Бунина и на слова... из IV действия чеховской пьесы «Дядя Ваня» («Мы отдохнем»), В лирике Бунина Рахманинов избрал восьмистишия, где тесно слиты, казалось бы, несовместимые чувства («Ночь печальна», «Я опять одинок»):

Но молчишь ты, слаба, как цветок...
О, молчи! Мне не надо признанья:
Я узнал эту ласку прощанья,—
Я опять одинок!

Строки слагаются в музыку, настолько они полногласны, сами по себе поются в какой-то своеобразной просветленно-печальной тональности, с перебивом, однако, в начале второй строфы. В романсе на эти слова, как и в других сочинениях Рахманинова, может быть, еще более усилены душевные переломы, их внутренняя связь между собой. К сходному эффекту стремился Бунин в прозе. Рахманинов не случайно любил ее. Бунину же была дорога музыка композитора, их совместное притяжение к таинствам земли и неба, дарующим свой «строй» человеческим переживаниям. Один «разговор о прекрасном» с Рахманиновым навсегда сохранился в памяти Бунина, написавшего взволнованное эссе об этой встрече.

Творчество Бунина 90 — начала 900-х годов «соткано» из простейших жизненных явлений. И донесены они «скромным», несуетным словом. Автор отстраняется от прямого «вмешательства» в судьбы персонажей, прибегая к строго объективному на первый взгляд повествованию. На деле голос писателя активно включается в произведение. Вне проникновения в «подтекст» нельзя постичь поиски Бунина. Будто невидимыми (для равнодушного взгляда) средствами художник оркеструет малую тему. В произведении, самом кратком, всегда есть внутреннее развитие («распев») философско-эстетических, нравственных мотивов. А финал содержит новое, рожденное их столкновением качество. Печаль Бунина светла, боль влечет к любви, разочарование — к мечте. А радужные эмоции как бы припорошены пеплом сожженной радости, перегоревшей жажды. По духовной организации Бунин имеет самые тесные контакты с Антоном Павловичем Чеховым и Рахманиновым.

Статьи о литературе

2015-07-15
Свое крупнейшее произведение эмигрантского периода — роман «Жизнь Арсеньева» Бунин писал свыше одиннадцати лет, начав его в 1927 году и закончив в 1938-м. Многие из рассказов цикла «Темные аллеи», а также ряд других небольших рассказов были написаны после этого романа.
2015-07-15
«Жизнь Арсеньева» состоит из множества фрагментов, но впечатления мозаики не производит. Мы не замечаем причудливого узора соединительных линий, а бесконечно разнообразный бунинский пейзаж способствует превращению мозаики в огромное и цельное полотно.
2015-06-04
Война застигла Блока в Шахматове. Он встретил ее как новую нелепость и без того нелепой жизни. Он любил Германию, немецкие университеты, поэтов, музыкантов, философов; ему трудно понять, почему народы должны сражаться в угоду своим властителям. Самый тяжелый и позорный мир лучше, чем любая война. Любовь Дмитриевна сразу же выучилась на сестру милосердия и отправилась на фронт. Михаил Терещенко отказался от всякой литературной деятельности.