Правда и вымысел в произведении Ивана Бунина, Жизнь Арсеньева

Правда и вымысел в произведении Ивана Бунина, Жизнь Арсеньева

2015-07-15
Бунин, Иван Алексеевич

Заметный поворот в сторону вымысла в теме любви начинается с семнадцатой главы пятой книги. В поисках новой обстановки, пытаясь сбежать от гнетущей несправедливости своего положения, несходства характеров, разрушающего любовь, Арсеньев отправляется в поиски прибежища для больной души. Он посещает Витебск, Полоцк, Петербург, Москву. Но, как говорится, от себя не убежишь. Он поспешно возвращается в Орел, где Лика встречает его на вокзале. «В ней было то трогательное, жалкое, что всегда так поражает нас в близком человеке после разлуки с ним. Она похудела, одета была скромно. Когда я выскочил из вагона, она хотела поднять с губ вуальку — и не могла, неловко поцеловала меня через нее, побледнев до мертвенности».

С этой сцены и начинает разыгрываться симфония ее любви к нему, пишется не тот «роман», который был, а тот, который хотел бы пережить сам писатель, не скупясь, однако, и на признание некоторых собственных недостатков и ошибок. И если в разрыве был отчасти повинен Арсеньев, то к разрыву отношений вела его возлюбленная.

Мысль о том, что его, человека неизмеримо духовно более богатого, намерена покинуть любимая женщина, была невыносимой для Алексея. Сознание, что он не понят, не оценен, вопреки всем его стремлениям поднять ее до себя, еще более растравляло раны больного самолюбия.

Известно, что отец Пащенко при первой возможности резко и решительно отказал Бунину в руке своей дочери. А вот как трансформирует писатель эту ситуацию в романе. «Отец просит об одном,— тихо сказала она потом, лежа в оцепенении отдыха,— подождать венчаться хотя бы полгода. Подожди, все равно моя жизнь теперь только в тебе одном, делай со мной что хочешь». Писателю Бунину необходимо было устранить как фактические препятствия в истории любвей, так и препятствия, снижающие духовный настрой «романа». Иначе, как мы увидим, он не смог бы провести свою концепцию темы любви.

Подлинные причины ухода от разрыва Бунина и Варвары Пащенко могли лишь отчасти соответствовать раскрытию его излюбленной темы. В самом деле, причины эти возникли из житейской неустроенности, несходства характеров, а главное — из несоответствия духовных устремлений. Однако лишь эта последняя причина не выпадала из рамок бунинской концепции любви.

Фактор духовной несовместимости из всех рассказов Бунина наиболее полно выступает именно в «Лике». Духовная несовместимость действительно существовала в отношениях Бунина и Пащенко, но в реальной действительности от нее первой устала Пащенко. В «Лике» же первым устает Арсеньев.

Рассказ об этом почти полностью насыщает вторую половину пятой книги. И здесь происходит очень любопытное смешение правды и вымысла. Арсеньев признается, например: «Сильнее всего я чувствовал к ней любовь в минуты выражения наибольшей преданности мне, отказа от себя, веры в мои права на какую-то особенность чувств и поступков». Что лично Бунин чувствовал именно так — это подлинная правда. Но все возрастающая преданность Лики Алексею — это авторский вымысел. Развивая новую линию любви, автор все время ухудшает героя и улучшает возлюбленную. Раньше Алексей жаловался на отсутствие интереса у Лики к его семье. А затем и в этом вопросе происходит неожиданный поворот. Арсеньев привозит Лику в Батурино, и здесь его родители встречают ее, как родную. «Она была тихо и растерянно счастлива — новизной своей причастности к моей семье, к дому, к усадьбе, к моей комнате, где протекала моя юность, казавшаяся ей теперь прекрасной, трогательной, к моим книгам, которые она там рассматривала с несмелой радостью...».

Бунин в своих художественных обобщениях решительно отказывался признать возможность постоянной любви у тихого семейного очага. Это разрушило бы его основную концепцию кратковременного счастья человека на земле.

Бунин всячески доказывает, что в представлениях человека наряду с реальным миром существует иной, им выдуманный мир. Мы можем, утверждает писатель, контролировать свои действия в этом реальном мире. Но мы совершенно не способны осуществлять контроль над всем тем, что сами выдумали. Эти мысли он вкладывает в уста Арсеньева, который приводит Лике следующие слова Гете: «Мы сами зависим от созданных нами креатур», и тут же добавляет: «Есть чувства, которым я совершенно не могу противиться: иногда какое-нибудь мое представление о чем-нибудь вызывает во мне такое мучительное стремление туда, где мне что-нибудь представилось, то есть к чему-то тому, что за этим представлением — понимаешь: за! что я не могу тебе выразить!».

Это, в сущности, краеугольный камень эстетической позиции самого автора. Он не отходит от материалистического понимания вещного мира, но утверждает, что некая ему неведомая сила толкает его к созданию «в себе» мира вымышленного. Сотворение такого мира, однако, лишь дополнительный шаг, этап перед чудесным, неведомым видениям которого человек не может противиться.

Но все же Бунин очень своеобразно развивает мысль об извечных устремлениях человечества к совершенствованию. Если вымысел вновь и вновь подталкивал к исканиям путей к этому, то в житейском понимании внутренней свободы человека он приходит к почти волюнтаристским выводам, к эгоцентризму.

Совершая крутой поворот в сторону от того, что происходило в действительности, Бунин устами своего героя развивает мысли о невозможности длительного счастья. Создание семьи представляется ему как падение на дно мещанского болота.

Союз с женщиной представляется Арсеньеву односторонним актом, в котором для него определены все права и почти нет обязательств. Он как бы укоряет себя за такую крайне эгоистическую постановку вопроса. «Я под всякими предлогами внушал ей одно: живи только для меня и мной, не лишай меня свободы, своеволия, я тебя люблю и за это буду еще больше любить. Мне казалось, что я так люблю ее, что мне все можно, все простительно».

Это «все можно, все простительно» Бунин иллюстрирует, так сказать, жизненными примерами. Его герой хочет сохранить своеобразно понимаемую любовь и получить все наслаждения, острые волнения. Любовь, считает он, не терпит покоя, привычной и размеренной установленности, ей необходимо постоянное обновление. Но это вряд ли возможно с одной женщиной, а поэтому «свобода и своеволие» предполагают появление чувственного влечения к другим женщинам. Так, во время служебной поездки в Шишаки Арсеньев знакомится с местной земской фельдшерицей, малопривлекательной, набеленной до «свинцовой бледности», широкоскулой, с жилистыми руками и костлявыми ключицами.

Одним словом, это не та женщина, которая внешне и духовно могла бы произвести большое впечатление. Однако молодого Арсеньева тянет к ней, он идет ее провожать. А заключительные строки таковы: «Где-то возле плетня она остановилась, уронила мне на грудь голову. Я с трудом не дал себе воли...».

Такие вспышки чувственности лишь звенья в единой цепи, по которой пробирается герой «Лики», дабы уйти от ооыденности, дабы вымыслить действительность, пребывать в том состоянии духа, когда постоянно мерещатся неизведанные радости. Одержание победы над женщиной становится одним из средств ухода от скуки обыденного, привычного. Вернее, кажется, что осуществление желания приоткроет завесу, скрывающую неведомое.

Картины природы, в которых постоянно выступают искания нового и прекрасного, перемежаются с поисками неведомого, влекущего в чувственном восприятии женщины. Вот Арсеньев едет в железнодорожном вагоне с хохлушками, отправляющимися на какие-то сезонные работы. Его уже волнует один горячий запах их тел. А затем они ложатся спать, и он не может оторвать глаз от угадывающихся под сорочками налитых грудей, от тяжелых бедер, от раскрытых губ. И описание заканчивается так: «Одна сейчас проснулась и долго смотрела прямо на меня. Все спят — так и кажется, что вот-вот позовет таинственным шепотом...».

Это, конечно, и зов плоти, но далеко не только он. Ощущения Арсеньева куда более емкие, включающие очень сложную гамму чувств, переживаний, поисков, предчувствий и... несбыточных надежд. Последние слова из приведенного отрывка также говорят, что речь идет о порыве, за которым, в общем-то, ничего и не может последовать. Здесь вновь возникает мысль о пределе мечты, символическая примета недостижимости счастья, вновь резко обрисована тема любви.

Власть желания безраздельно владеет Арсеньевым. Он покидает поезд без какой-либо цели впереди, влекомый неведомой силой. Он направляется туда, где вдали белеют хаты, смешивается с толпой и оказывается случайно рядом с высокогрудой рыжей девкой, у которой крупные губы и странно яркий взгляд. Они не обмениваются ни словом, но между ними возникает тайное и могучее влечение, заставляющее держать друг друга за руки, прижиматься плечами несколько воскресений подряд. Писатель говорит об этом состоянии как о «блаженном истязании» друг друга. Итак, новое ощущение и за ним что-то должно быть. И герой романа, ужасаясь тому, что делает, но не имея сил сопротивляться желанию, готов завершить это длительное томление души и тела. Он ведет девушку к товарному вагону, входит в него, она вскакивает следом и порывисто

обнимает его. Он чиркает спичкой, чтобы осмотреться, и видит посреди вагона... длинный дешевый гроб. И вот они оба бегут прочь. Но куда же девалось то, что их раньше соединяло? И дело не только в том, что исчезло желание. Развеялась смутная мечта о том, что могло быть потом, «за» достигнутым. Она падает, давится смехом, целует его. Для нее ничего не изменилось. Он же потрясен случившимся, оно для него означает крах надежды на счастье.

Арсеньев мечется между противоположными чувствами : ощущением вины перед Ликой и осознанием невозможности счастья в семейной жизни и вне ее.

Развивая вымысел о полном подчинении Лики своеволию героя романа, Бунин прибегает к «помощи» «Семейного счастья» Льва Толстого. Герой находит эту книгу и на раскрытой странице видит отмеченные рукой Лики строки: «Все мои тогдашние мысли, все тогдашние чувства были не мои, а его мысли и чувства, которые вдруг сделались моими...» И далее Арсеньев находит другие отметки: «Часто в это лето я приходила в свою спальню и, вместо прежней тоски желаний и надежд в будущем, меня схватывала тревога счастья в настоящем... Так прошло лето, и я стала чувствовать себя одинокой. Он всегда был в разъездах и не жалел и не боялся оставлять меня одну...».

Для чего же Бунину понадобилось «Семейное счастье»? Это дополнительная подготовка к драматической развязке темы любви. Нет и не было единства духа между Арсеньевым и Ликой. Но, может быть, возможно компромиссное решение, полная свобода и своеволие одного и столь же полное подчинение его мыслям и чувствам другого? Однако и это решение оказывается неосуществимым. Подчинение достигнуто, но оно приносит терзание, мучительное чувство одиночества подчинившемуся. Другой же, который захотел властвовать, не в силах отказаться от собственного своеволия, продолжает бессмысленные поиски новизны, счастья. И есть у него одно оправдание: он ищет то неуловимое, которое где-то за незримой чертой и которое человек, наверно, и познать никогда не сможет. А пока что он разрушает последние связи с женщиной, которую он где-то в глубине души не перестает любить и которая любит его. Но все дело в том, что для него это уже не та любовь, которая вдохновляет, доставляет трепетное волнение, заставляет искать, повышает творческую энергию. Да и существует ли такая любовь в тихой гавани совместной жизни? Возводя свои субъективные чувствования в степень всеобщего принципа, Иван Бунин отвечает на этот вопрос отрицательно.

В подобных условиях, утверждает он своими произведениями, любовь-страсть превращается в любовь-привычку, любовь-привязанность, любовь — прибежище от одиночества. Но это качественно уже совершенно иное чувство, очень сильное, но лишающее человека взлета исканий и свершений.

В «Лике» явно прочерчивается мысль, что любовь-привязанность — это цепи, сковывающие человека. Такая любовь, по мнению Бунина, приводит к бесцельной трате душевных сил, ибо нередко она соединяет очень разных людей, между которыми не может быть подлинной гармонии. В основе же подобного союза между мужчиной и женщиной находится необоснованный страх перед одиночеством. Необоснованный потому, что уйти от одиночества невозможно и в конечном итоге человек все же остается одиноким. Эта мысль проводится в заключительной части «Жизни Арсеньева».

Слова Лики, обращенные к Арсеньеву, являются как бы отправной точкой к заключительным страницам автобиографии. «Я тебя брошу,— говорит она ему,— только в том случае, если увижу, что я тебе больше не нужна, что я мешаю тебе, твоей свободе, твоему призванию». Дальнейший ход событий, той своевольной жизни, в которую все глубже погружается Арсеньев, и приводит в романе к уходу от него Лики. Надо попутно сказать, что и в подлинной жизни причиной разрыва с Пащенко явилось призвание Бунина, который требовал от своей подруги, чтобы она жила его чувствами и творческими интересами. Но на этом и заканчивается аналогия между тем, что описано в романе, и тем, что было в жизни.

Большой художник, живущий волнениями и тревогами творчества, и женщина не впервые не смогли найти общего языка. Но письма Бунина к Пащенко, а также ее письмо к брату Бунина — Юлию очень показательны для анализа смещения, произошедшего от жизненной ситуации к художественному обобщению.

«Ты говоришь, что «жить в семье можно»,— пишет Бунин Пащенко,— что странно было бы, если бы каждый тянул в свою сторону, что «твой протест становится все слабее и слабее» (речь идет о требовании отца Пащенко, чтобы она порвала с Буниным и устроила себе другую — семейную жизнь). Я говорю, вижу, что ты мучаешься, собственно говоря, между рассудком и сердцем. Рассудок — за семью, сердце за меня... Как же быть? Как я могу помочь? Неужели ты рассудком не любишь меня, не представляешь ничего хорошего в нашем будущем? «Жить в семье можно» —но разве «надо»? Надо только в том случае, если тебе со мной будет хуже. Если же надо только потому, чтобы, так сказать, не вносить разлада в семью, потому что она налагает известное подчинение ее требованиям, то ведь это немного не так: в разладе-то и трагизм многих семей, и его нельзя устранить подчинением, если раз сердце рвется в другую сторону. Правда, многие подчиняются — но ведь это опять ведет к массе неурядиц, дрязг и разладов, наполняющих жизнь огромного большинства. Разве это человечно?»

Колебания Пащенко, ее смятение, ее возможное согласие с планами отца в трансформированном виде были использованы Буниным в художественном решении пятой книги «Жизни Арсеньева». В своем письме Пащенко говорит, что «можно жить в семье», а Иван Бунин считает, что без любви нельзя, не надо организовывать семью, так как в этом случае даже при подчинении семейным требованиям неизбежен разлад, неизбежны неурядицы и дрязги.

Так Бунин ставил вопрос в 1891 году, когда любил, верил в неугасимую силу любви. Впоследствии же в его взглядах на любовь многое изменилось. Он разуверился в возможности надолго сохранить любовь в ее первозданной чистоте и всесилии, а поэтому проблема семейных отношений рассматривается им лишь в отрицательном плане. Ну а если в браке блекнет любовь, то остается необходимость подчинения требованиям семьи. А уже в цитированном отрывке из письма к Пащенко

Иван Бунин полагал, что такое подчинение неизбежно приводит к разладу. Это положение и развернуто им в конфликте, разыгрывающемся на заключительных страницах «Лики». Разыгрывается с той разницей, что в юности любовь, как он считал, способна преодолеть все очень сложные бытовые, психологические и иные препятствия, возникающие в брачном союзе. В годы же написания «Лики» вера в любовь как постоянно действующий положительный фактор была уже им утрачена. И в «Лике» семейные отношения предстают как «заколдованный круг». Выхода из него нет.

Для того чтобы доказать это положение, Бунин «возвышает» свою возлюбленную и «снижает» себя самого, создавая тем самым некое «духовное равновесие». Эти «возвышение» и «снижение» условны, ведь в конечном счете все делается для драматизации проблемы любви, для полного перевода ее «в высокие» сферы духовных разногласий.

Арсеньев отчасти берет на себя «вину» в обостряющемся конфликте с Ликой. Мы ставим «вину» в кавычки потому, что и вины-то нет, как утверждает Бунин своей философской концепцией любви. Над человеком довлеют объективные законы природы, механики, которых он не может понять. Арсеньев лишь игрушка этих законов и, выполняя их диктат, разрушает любовные отношения, которые неизбежно должны разрушиться тем или иным путем.

Письма Ивана Бунина к Пащенко, полные чувства и искренней боли,— свидетельство того, что отношения с писателем разрушала Пащенко, любившая не так глубоко, как он. Из ее письма к Юлию Бунину видно, что она ясно понимает положение. Она отмечает в письме, что любит Бунина «...не так, как нужно любить человека, с которым я хочу прожить всю жизнь...». А Бунин в этот же период времени пишет ей о своей нежной любви к ней, о своем отчаянии при одной мысли, что она способна его оставить.

В чисто житейском отношении права была, конечно, Пащенко. Да и откуда ей, очень далекой от поэтического осмысления жизни, было знать, что имя человека, с которым ее столкнула судьба, прогремит впоследствии на весь мир, а имя ее будущего мужа Бибикова, человека, впрочем, вполне достойного, вспомнят иногда в связи лить с тем, что он стал мужем бывшей возлюбленной Ивана Бунина!

За Бибикова Пащенко вышла довольно скоро после разрыва с Буниным. Но писателя такая концовка не устраивала. Ситуация-то была, в общем, ординарной. Ну жила молодая женщина с талантливым человеком, которого не поняла, затем оставила его ради другого, с которым ей было легче, спокойнее. Этот событийный ряд не умещался в бунинскую концепцию любви. Разрыв должен был произойти без вмешательства извне (по всей видимости, брак с Бибиковым подготавливался исподволь, в период, когда наступило охлаждение к Бунину; да и в «Жизни Арсеньева», в ином, конечно, аспекте, появляется претендент на руку Лики), без каких-либо дополнительных обстоятельств, а как бы «изнутри», из-за тех фатальных законов, которые препятствуют обретению счастья.

Пащенко прожила с мужем до мая 1918 года и скончалась от туберкулеза. Так было в жизни. В «Лике» же эта часть ее жизни исключена. Лика уходит от Арсеньева, решив, что не нужна ему более.

Письмо, которое она оставляет, уйдя от него, выражает ее чувства и мысли. В нем говорится об оскорблениях, которые Арсеньев постоянно наносил ее любви, о пределе унижения и разочарования, до которого она дошла. И наконец, она пишет о свободе, которую он теперь обрел, желает ему забыть ее, быть счастливым.

Но та жизнь, которую вел Арсеньев, его поиски нового, его своеволие и даже, очевидно, его измена — все это было потому, что этого могло не быть, когда дело касается человека, для которого главное — постоянное накопление впечатлений, острых ощущений, новых форм. Парадокс в том и состоит, что, будь он прекрасным семьянином, одень навсегда удобный халат и мягкие туфли, его любовь наверняка умерла бы. Покидает его возлюбленная, и тут-то он познает всю меру отчаяния. Ему, оказывается, необходимы и полная свобода, и ее любовь.

Теперь, когда любовь ускользнула за пределы привычного, обыденного мирка, где ему было так томительно, она вновь и очень властно заявила о себе. Ведь ее, эту любовь, надо вновь искать, обрести, завоевать. А это как раз то «жизнеЬное пространство», где мечется его беспокойная душа, жаждущая открытий, сильных ощущений, познания каких-то тайн бытия, еще скрытых от чувств человека.

Последние страницы пятой книги «Жизни Арсеньева» как бы возвращают нас к начальной стадии любви Арсеньева, хотя в ней, в этой любви, уже все сказано, все пережито. Вместе с тем это трагическая ситуация, которую писатель не раз варьировал в своих рассказах. Герой добивается утраченной любви, но все напрасно — ведь ее-то и не может быть как чего-то «вечного». Смерть Лики, воспринятая как ничем не восполнимая потеря, кладет предел ненасытным исканиям его мятущейся души. И весьма знаменательно для философского отношения автора к жизни завершающее признание героя: «Недавно я видел ее во сне — единственный раз за всю свою долгую жизнь без нее. Ей было столько же лет, как тогда, в пору нашей общей жизни и общей молодости, но в лице ее уже была прелесть увядшей красоты. Она была худа, на ней было что-то похожее на траур. Я видел ее смутно, но с такой силой любви, радости, с такой телесной и душевной близостью, которой не испытывал ни к кому никогда».

Итак, любовь снова венчается смертью. В «Жизни Арсеньева» тема любви и смерти получает свое наиболее разностороннее толкование, но именно любовь, чувство обновления, которое она приносит человеку, является могучим рычагом, двигающим жизнь.

Статьи о литературе

2015-08-26
Марина Цветаева родилась и двадцать лет (до замужества) прожила в доме № 8 в Трехпрудном переулке. Если идти от Пушкинской площади (бывшей Страстной) по Большой Бронной, то он будет на правой стороне. Еще в 1919 году Цветаева пророчески писала о будущем...
2015-07-14
В годы реакции Бунин создал свои выдающиеся произведения — «Деревню» и «Суходол». Горький писал о большом значении «Деревни»: Я знаю, что когда пройдет ошеломленность и растерянность, когда мы излечимся от хамской распущенности...
2015-08-27
С середины лета 1914 года, когда война только началась и казалось, что она скоро кончится, Марина Цветаева, счастливая, с мужем и маланькой дочерью Ариадной стала жить в Борисоглебском переулке — в доме №6, квартира 3 — возле не существующей теперь Собачьей площадки и Поварской улицы (нынешней улицы Воровского).