Иван Бунин. Ключевые отрезки в жизни Арсеньева.

2015-07-21
Бунин, Иван Алексеевич

Последние страницы второй книги «Жизни Арсеньева» посвящены поре мужания юного Арсеньева. Удивительная зоркость, тонкое обоняние, совершенный слух открывают перед юношей все новые красоты природы, все новые сочетания между ее компонентами, все новые и прекрасные формы ее созревания, весеннего расцвета. Краса земная совсем заполонила душу юноши, она предвещает волшебные радости, удивительные свершения, она говорит ему о близком наступлении дней любви.

Опьяненный брожением соков земли, он ходит по лесам и полям, жадно вбирая в себя прекрасное, ощущая назревание в себе неотступной потребности рассказать обо всем, что до предела заполняет его. И он сам говорит об этом, цитируя пушкинские строки:

Когда в таинственных долинах,
Весной, при кликах лебединых,
Близ вод, сиявших в тишине,
Являться муза стала мне...

Это уже не просто накопление впечатлений, вызванных красотой природы, ее красок и голосов, как бывало в детстве. В юноше происходит уже таинственный процесс внутреннего творчества, обретают новую, поэтическую форму образы природы, складывается в некую систему собственное восприятие природы. Он начинает писать стихи, и об этом знают пока лишь родные. И отец Алеши извиняет его самовольное оставление гимназии тем, что у него, очевидно, призвание к «поэзии души и жизни». А сам Алеша все более властно чувствует, что есть в жизни «неотразимо-чудесное, словесное творчество», и мечтает стать «вторым Пушкиным или Лермонтовым, ЛСуковским, Баратынским». Вспомним, что и сам Бунин уже в юности ощутил «кровную принадлежность» к плеяде любимых им русских писателей.

Юный Арсеньев фиксирует интуитивно, а порой и сознательно те события, факты и явления, которые, находясь в кругу его наблюдений, говорят о движении жизни, ее чувственной основе, вечном и прекрасном обновлении. Он не только фиксирует, но и сам поддается очарованию этого волнующего обновления. Вот почему так подробно описана женитьба брата Николая, вхождение в дом Арсеньевых молоденькой женщины, да и вся жизнь в батуринской усадьбе, где юноша, предоставленный самому себе, счастливый в кругу полностью собравшейся семьи (к этому времени в Батурино возвращается и брат Георгий, высланный туда под надзор полиции), открывает в унаследованной усадьбе все новые прелести.

Это были, наверное, самые счастливые годы в жизни Алеши, последние годы благополучия семьи. Это были вместе с тем годы, которые принято называть наиболее трудными и сложными, считать переходным возрастом в жизни юноши. Несомненно, что именно эти годы оказывают значительное влияние на формирование ума и характера человека. А Алеша в это время, опьяненный красотами природы, счастливый недолгим счастьем семьи, становится к тому же обладателем прекрасной библиотеки, перешедшей после смерти старика Писарева к его сыну, женатому на двоюродной сестре будущего писателя (фамилия Писарев, как и другие фамилии в автобиографии, вымышленная).

Перечитав Пушкина, Лермонтова, Толстого, Алеша зачитывается теперь Жуковским, Баратынским, Веневитиновым, Державиным и другими русскими писателями и поэтами. Он с трепетом перелистывает тома в переплетах с золотым тиснением, восторгается романтическими виньетками, всеми этими лирами, урнами, шлемами, венками. Его пленяет стройная красота формы и содержания книг, благородство и высокий строй чувств, в них описываемых.

Вот в каком состоянии духа юноши, счастливого и пока обласканного судьбой, впервые возникает мысль о любви и смерти. Это, собственно, даже и не любовь, а влюбленность, потому что пришла пора мужской зрелости. Алеша так определяет свое состояние в дни первого любовного чувства: «Прекрасна была моя первая влюбленность, радостно длившаяся всю зиму. Анхен была простенькая, молоденькая девушка, только и всего. Но в ней ли было дело?».

Вопрос явно риторичен, и последующие описания влюбленности в Анхен лишь подтверждают, что юношу через край переполняет радость жизни. И тут-то он впервые сталкивается с тем фактом, что в жизни кроме любви есть и другое «таинство» — смерть.

Внезапная смерть мужа двоюродной сестры передана в основном в атрибутах панихиды, и тона этой картины очень яркие. Тут и «красное пламя» высоких церковных свечей вокруг смертного одра, тут и «золотистое горение» небольших свечей. И эти цвета зловеще и странно приглушаются мутным дымом ладана.

Но весь внутренний смысл девятнадцатой главы, заключающей вторую книгу романа, заключается в следующих строках: «Я пристально смотрел то вперед, туда, где в дымном блеске и сумраке тускло и уже страшно мерцал как-то скорбно-поникший, потемневший за день лик покойника, то с горячей нежностью, с чувством единственного спасительного прибежища находил в толпе личико тихо и скромно стоявшей Анхен, тепло и невинно озаренное огоньком свечи снизу...».

В чем же усмотрел В. Афанасьев назойливое обращение Бунина к теме смерти, в чем увидел пессимизм писателя и искусственность сопоставления любви и смерти?

Концовка второй книги сжато формулирует важнейшую бунинскую тему, разрабатываемую им не только в «Жизни Арсеньева», но и в цикле «Темные аллеи»: «Огонек лучисто задрожал у меня в глазах от новых слез — слез счастья, любви, надежд и какой-то исступленной, ликующей нежности».

Вернее было бы сказать даже, что вновь, в ином художественном аспекте, возникает главная тема писателя, которую он вводил в свои рассказы и раньше, начав ее еще в предреволюционный период творчества. Если считать, что тема любви и смерти у Бунина искусственна, то надо перечеркнуть эстетическую значимость всего написанного им в эмиграции и немалую часть произведений доэмиграционного периода. Между тем любовь и смерть получили свою наиболее полную и новую трактовку именно в «Жизни Арсеньева».

Ни в одном из своих произведений, и это естественно, Бунин не выразил столь полно собственное «я», как в «Жизни Арсеньева». Нигде столь полно не достиг он совершенного единства мыслей, чувств и художественного стиля. Говоря о «Жизни Арсеньева», можно с полным правом утверждать: стиль — это человек. Конечно, в романе есть и страницы вымышленные, дополненные воображением, додуманные. Но и эти страницы все равно целиком принадлежат Бунину, его пониманию себя в несколько иных обстоятельствах, его желаниям, чтобы события его жизни протекали не так, как это было, а по-другому, чтобы его чувства и связи с людьми были очищены от мелкой обывательщины, чтобы любовь горела ярким и чистым пламенем.

Неожиданное соседство любви и смерти и несомненная победа любви над смертью, о чем недвусмысленно говорят последние строки второй книги, впервые порождают у юноши двойственное ощущение жизни и тем самым вызывают потребность глубже разобраться в действительности, которая оказалась не столь уж простой и насыщенной не только радостями.

И как раз в эти дни в руки будущего писателя попадает «Фауст».

Юноша совершенно порабощен мыслями, которые становятся для него вторым открытием жизни. В его память навсегда западают гетевские строки:

Потоками жизни, в разгаре деяний,
Невидимый, видимо всюду присущий,
Я радость и горе,
Я смерть и рожденье,
Житейского моря
Живое волненье —
На шумном станке мирозданья
От века сную без конца
И в твари и в недрах созданья
Живую одежду творца...

Оказывается, жизнь не прямолинейна, житейское море бурное и плаванье по его волнам предвещает много радостного и много тяжкого. А между противоположностями жизни существуют некие глубинные связи. Чтобы понять действительность, воссоздать ее явления, надо так пропустить потоки жизни через свое сознание, чтобы в нем отложилось то главное, что управляет человеческими судьбами.

Статьи о литературе

2015-07-14
В годы реакции Бунин создал свои выдающиеся произведения — «Деревню» и «Суходол». Горький писал о большом значении «Деревни»: Я знаю, что когда пройдет ошеломленность и растерянность, когда мы излечимся от хамской распущенности...
2015-08-27
В 1914 году Цветаева познакомилась с московской поэтессой Софьей Яковлевной Парнок (1885—1933), которая была также и переводчицей, и литературным критиком. (До революции она подписывала свои статьи псевдонимом Андрей Полянин.) Позднее, в двадцатых годах, у Парнок вышло из печати несколько сборников стихов.
2015-04-08
Что было осенью 1956 года. Д. Ф. Слепян и Р. М. Беньяш пригласили меня прийти вечером, обещая сюрприз, о столовой кроме гостеприимных хозяек находилась незнакомая в темном платье, пожилая дама; не могу найти другого, более подходящего, чем это старомодное, сейчас, увы, утратившее былой смысл, слово.