Восхождение

2015-06-05
Блок, Александр Александрович

Для того чтобы понять глубину отношения Блока к такому сложному социально-политическому явлению, как Октябрьская революция, необходимо еще раз сказать о своеобразном, «музыкальном» восприятии Блоком мира. Он считал, что внешняя сущность окружающего скрывает глубокую внутреннюю музыкальную стихию, немеркнущее, вечно бушующее пламя, которое в разные исторические эпохи то вырывалось наружу, освещая благородным заревом мир, то глубоко скрывалось в недрах, оставаясь делом лишь бесконечно малого числа избранных. Революцию Блок приветствовал как новый разлив безудержной музыкальной стихии: «На арену истории выступают «массы», народ, бессознательный носитель духа музыки».

Воспринимая историю человечества как смену музыкальных эпох, поэт услышал в грядущей революции величественную симфонию разрушения и созидания. Он полностью отказался от эстетского призыва некоторых деятелей искусства — «быть вне политики». Блок записывал в дневнике: «Нет, мы не можем быть «вне политики», потому что мы предадим этим музыку, которую можно услышать только тогда, когда мы перестанем прятаться от чего бы то ни было. В частности, секрет некоторой антимузыкальности, неполнозвучности Тургенева, например, лежит в его политической вялости». Блок, одним из первых поэтов принявший революцию, страстно призывал интеллигенцию: «...Боем сердцем, всем сознанием — слушайте Революцию». Поэту были не страшны даже «красные петухи и самосуды», он принимал их, ибо они несли гибель гнетущей не-музыкальности буржуазного мира.

Неумолимая гармония музыкальных стихий и реального мира тоска по чему-то неведомому и прекрасному характерна для всего творчества Блока-лирика. Вспомним, например:

И каждый вечер, в чае назначенный
(Иль это только снится мне?),
Девичий стан, шелками схваченный,
В туманном движется окне.

И медленно, пройдя меж пьяными.
Всегда без спутников, одна,
Дыша духами и туманами,
Она садится у окна.

И веют древними поверьями
Ее упругие шелка,
И шляпа с траурными перьями,
И в кольцах узкая рука.

И странной близостью закованный,
Смотрю за темную вуаль,
И вижу берег очарованный
И очарованную даль.

В этом отрывке из «Незнакомки» весь Блок. Блок, склонившийся перед красотой и неудержимо устремленный к неведомому «очарованному берегу», Блок мечущийся, тоскующий, загадочный и туманный. Этот поток долго еще будет шириться, расти,— музыкальный поток блоковских мелодии, пока наконец не выльется в симфонию первой русской революционной поэмы.

Блок принял революцию безоговорочно, сурово и честно. Он всей душой устремился навстречу ее музыке, ее безжалостному вихрю. Но прийти к пониманию революции поэту было не просто.

Он жил и писал на рубеже двух исторических эпох. Социальные потрясения, последние агонизирующие усилия старого мира нашли свое глубокое отражение в произведениях Блока. Рожденный в старинной дворянской семье, с огромными культурными и литературными традициями, Блок, писал Луначарский, «может быть назван последним крупным художником русского дворянства». Но Блок застал дворянство в состоянии глубочайшего внутреннего распада. Уходили такие семьи, как семья Бекетовых, им на смену явилась буржуазия с ее сугубо рациональным, чисто утилитарным подходом к жизни. Блок страстно, даже как-то физиологически ненавидел буржуазию. Он пишет в дневнике о своем соседе-буржуа: «Господи, боже. Дай мне силы освободиться от ненависти к нему, которая мешает мне жить, душит злобой, перебивает мысли. Он такое же плотоядное двуногое, как я. Он лично мне еще не делал зла. Но я задыхаюсь от ненависти, которая доходит до какого-то патологического, истерического омерзения, мешает жить». И далее Блок буквально заклинает. «Отойди от меня, сатана, отойди от меня, буржуа, только так, чтобы не соприкасаться, не видеть, не слышать; лучше я или еще хуже его, не знаю, но гнусно мне, рвотно мне, отойди, сатана».

Блок содрогался от соприкосновения с «чудовищной бессмыслицей», до которой дошла цивилизация.

Страшный безрадостный мир все глубже и глубже засасывал людей. Блок пишет в феврале 1910 года небольшое, но бесконечно грустное стихотворение, своеобразное лирическое прощание поэта с прошлым:

С мирным счастьем покончены счеты,
Не дразни, запоздалый уют.
Всюду эти щемящие ноты
Стерегут и в пустыню зовут.

Жизнь пустынна, бездомна, бездонна,
Да, я в это поверил с тех пор,
Как пропел мне сиреной влюбленной
Тот, сквозь ночь пролетевший мотор.

В наступающем унылом мире Блоку чуждо абсолютно все, ему остается одна лишь тоска, плач цыганки на заре да изломанная душа, что «безумно плачет о прошлых снах».

В разгул реакции Блок пишет цикл стихов «Страшный мир». Бессмысленностью, безрадостностью жизни, мыслью о гибели проникнуты эти стихи. Поэт начинает цикл словами, обращенными к музе:

Есть в напевах твоих сокровенных
Роковая о гибели весть.
Есть проклятье заветов священных,
Поругание счастия есть.

Много позже, в 1918 году, в замечательной статье «Интеллигенция и революция» Блок так напишет об этом времени: «То были времена, когда царская власть в последний раз достигла, чего хотела: Витте и Дурново скрутили революцию веревкой; Столыпин крепко обмотал эту веревку об свою нервную дворянскую руку». Поэта давила эта петля, прогнившая, но еще сдерживающая народную стихию. Блок со свойственной ему честностью отказывается от какого бы то ни было компромисса с гибнущим, агонизирующим классом. Он восклицает:

В голодной и больной неволе
И день не в день и год не в год.
Когда же всколосится поле,
Вздохнет униженный народ?

Он еще не знает конкретно, где выход из страшного тупика, но уже обращается к народу, лишь в нем видя стихийную силу, способную твердо молвить «нет» настоящему. Блок не политик, он поэт, он и революционные события воспринимал как поэт, скорее сердцем, чем разумом, чувственно и страстно.

Да. Так диктует вдохновенье:
Моя свободная мечта
Все льнет туда, где униженье,
Где грязь, и мрак, и нищета.
Туда, туда, смиренней, ниже,—
Оттуда зримей мир иной...
Ты видел ли детей в Париже,
Иль нищих на мосту зимой?
На непроглядный ужас жизни
Открой скорей, открой глаза,
Пока великая гроза
Все не смела в твоей отчизне...

Блок понимает: лишь огромный, ни с чем не сравнимый «мировой пожар революции» может очистить и спасти Россию. А Россия для Блока свята.

«О Русь моя! Жена моя!» Только поэт, принесший всю свою жизнь на алтарь служения Родине, мог написать эти бесконечно нежные строки.

Блоку всегда было свойственно чувство современности и чувство исторической перспективы, величие его в том, что он нашел в себе силы стать на сторону грядущей революции. Душа поэта не знает покоя и, смеем утверждать, не знает счастья:

Ломайтесь, тайте и умрите,
Созданья хрупкие мечты!
Под ярким пламенем событий,
Под гул житейской суеты!
Так! Погибайте! что в вас толку,
Пускай лишь раз, былым дыша,
О вас поплачет втихомолку
Шалунья девочка-душа...

Щемящей грустью проникнуты последние строки этого стихотворения.

Да, это горький жребий — сжать в тисках воли свою душу, подчинить свое «я» разуму. В преддверии грядущих событий Блок совершает это. Он говорит свое поэтическое, твердое решительное «нет» миру, хотя за этим миром и скрываются для него образы милого прошлого, романтической любви. Но окружающая жизнь жестока и прозаична, и потому Блок восклицает:

Всю жизнь жестоко ненавидя
И презирая этот свет,
Пускай грядущего не видя,—
Дням настоящим молвив: нет!

Блок чувствовал неизбежность огромных мировых революционных перемен. Что-то должно было разрешить сомнения и муки «детей страшных лет России», и это что-то уже стояло у порога. Поэт ни в коей мере не принимал грядущие события легковесно. С ироническим презрением писал он в статье «Стихия и культура» о людях, которые «притворяются, что ровно ничего не произошло, что круглая штука, лежащая на столике, вовсе не бомба, а так себе — большой апельсин; а все совершившееся — только чья-то милая шутка». Он мучительно искал тот единственный правильный выход, который был предначертан ему историей. Устремляясь к суровой и жестокой революционной жизни, он оставлял в прошлом романтический, увитый розами «соловьиный сад». В одной из лучших своих дореволюционных поэм Блок показал, чего стоит поэту путь к реальной жизни. Вспомним эту поэму. Поначалу ее романтический герой день ото дня выполняет тяжелую, однообразную работу у моря.

Я ломаю слоистые скалы
В час отлива на илистом дне,
И таскает осел мой усталый
Их куски на мохнатой спине.

Путь проходит мимо увитых розами стен таинственного тенистого сада. Там течет своя романтическая жизнь, «никогда не смолкает напев соловьиный. Что-то шепчут кусты и листы». Герой-бедняк, увлеченный загадочным кружением и пением хозяйки, тайной романтикой неизвестной жизни, проникает в сад — другой мир.

Не доносятся жизни проклятья
В этот сад, обнесенный стеной,
В синем сумраке белое платье
За решеткой мелькает резной.

Сколько изысканного, неудержимо манящего очарования таится в увитом влажными розами соловьином саду, в прекрасном образе его хозяйки. Но неодолимо чувствует герой поэмы влекущий зов реальной, бренной жизни, которую олицетворяет в поэме мощный, призывный рокот морского прибоя.

Пусть укрыла от дольнего горя
Утонувшая в розах стена,—
Заглушить рокотание моря
Соловьиная песнь не вольна!

Но вперяясь во мглу сиротливо,
Надышаться блаженством спеша,
Отдаленного шума прилива
Уж не может не слышать душа.

Призывный шум сурового моря жизни вступает в поэме в жестокий конфликт с миром чудесных потусторонних грез. Душа героя разрывается. Все властнее и неукротимее слышит он зов горькой, но деятельной жизни и бежит из волшебного сада. Он вырывает себя из чудесного сна райской жизни. Герой возвращается в реальную жизнь. Но он уже чужд и ей. Он не находит ни своей хижины, ни своего дома, ни своего осла.

Где же дом? — И скользящей ногою
Спотыкаюсь о брошенный лом,
Тяжкий, ржавый, под черной скалою
Затянувшийся мокрым песком.

А с тропинки, протоптанной мною,
Там, где хижина прежде была,
Стал спускаться рабочий с киркою,
Погоняя чужого осла.

Герой поэмы, покинутый и одинокий, остается один меж двух миров — миром реальным и миром грез. Его трагедия в том, что, вернувшись к реальной жизни, он оставил в «соловьином саду» свое «я». Но победителем в нравственной борьбе двух начал «чувства» и «долга» оказался долг.

Как характерна подобная борьба для самого автора поэмы. В 1906 году Блок написал маленькое стихотворение «Деве-Революции», полное смятения, неуверенности и контрастов.

О, Дева, иду за тобой —
И страшно ль идти за тобой
Влюбленному в душу свою,
Влюбленному в тело свое?

Он нашел в себе силы покинуть романтический таинственный и очаровательный мир и принять суровый страстный мир революции. Блок воспринимал революцию как огромное мировое потрясение. «Неотступное чувство» новой катастрофы, нового революционного взрыва Блок сближает с землетрясением, до основания разрушившим итальянский город Мессину. Землетрясение произвело на Блока глубочайшее впечатление и послужило основой его идеи катастрофичности, стихийности исторического процесса, перед которой бессильной оказывается «человеческая культура». Для Блока революция — это вырвавшаяся на волю народная стихия, такая же всемогущая, как подземная стихия расплавленных недр. В статье «Интеллигенция и революция» Блок писал: «Она сродни природе. Горе тем, кто думает найти в революции исполнение только своих мечтаний, как бы высоки и благородны они ни были. Революция, как грозовой вихрь, как снежный буран, всегда несет новое и неожиданное, она жестоко обманывает многих; она легко калечит в своем водовороте достойного; она часто выносит на сушу невредимыми недостойных; но это ее частности, это не меняет ни общего направления потока, ни того грозного и оглушительного гула, который издает поток. Гул этот все равно всегда — о великом».

Тема революции вылилась в творчестве поэта в самую значительную и вдохновенную его поэму «Двенадцать». Блок говорил, что «Двенадцать» — это лучшее, что он когда-либо написал. В «Двенадцати» Блок воспринимает революцию сквозь порывистую захлестывающую вьюгу, морозную темную ночь. Герои поэмы резкими черными силуэтами проходят на фоне огромных снежных сугробов. Все произведение выдержано в двух контрастных,, борющихся цветах: в белом и черном. Это создает неожиданную смену ритмов, напряженное, тревожное настроение:

Черный вечер,
Белый снег.
Ветер, ветер!
На ногах не стоит человек.
Ветер, ветер —
На всем божьем свете.

Так начинается поэма. Всемирный ураганный ветер, приобретающий в поэме характер катастрофы, безжалостна носит и швыряет по улицам Петрограда жалкие фигурки-тени, принадлежащие веку минувшему. Тут и старушка что «как курица, кое-как перемотнулась через сугроб» и буржуй, и резонерствующий писатель — вития, и «барыня в каракуле». Они, как марионетки, как черные тени на белом экране, то появляются, то вновь исчезают в завихрениях снега, во мгле метели, в вое вьюги. Это умирающий мир. Лишь свищет ветер под черным небом, да переполняет грудь черная страшная злоба. Движения людей в этом мире неуверенны, вкрадчивы, так прерывисто бьется агонизирующее сердце. А надо всем этим скопищем уже бесплотных теней гуляет очистительный неудержимый ветер революции.

Из снега, из темного провала улиц появляются двенадцать героев поэмы. Они очерчены очень общо, чрезвычайно условно. Их действие заключается лишь в том, что они «идут». Но они именно идут, идут твердо и уверенно, «державным шагом», как всепримечающий дозор. Это идут бойцы революции.

Кругом — огни, огни, огни...
Оплечь — ружейные ремни...

Революционный держите шаг!
Неугомонный не дремлет враг!

Товарищ, винтовку держи, не трусь!
Пальнем-ка пулей в Святую Русь...

Это представители нового мира, сейчас они вершат судьбу истории. Сердцем Блок с ними. Он распахивает свою душу навстречу очистительному студеному ветру, навстречу революционной вьюге, сметающей все на своем пути. За силуэтами красногвардейцев поэт видит новый мир, это уже не туманная «очарованная даль», а конкретный мир, преображенный революцией. Этот мир придет на смену уничтожающему остатки старого общества пламени, а пока

Мы на горе всем буржуям
Мировой пожар раздуем,
Мировой пожар в крови —
Господи, благослови!

Для Блока революция — это и мировой пожар, и неясная метельная мгла. Но уже тесно сливается лирика поэта с бронзовой музыкой революции, создавая грандиозную симфонию борьбы и жертвенности. Жертва во имя нового мира — для Блока святая жертва. Мир революции — мир героический, он «праведен и достоин». Именно он зовет к выполнению святого жертвеннического долга.

Единственный конкретный эпизод в поэме «Двенадцать» — сцена убийства Катьки. В этом эпизоде есть одна очень интересная деталь, показывающая, как взыскательно Блок подходил к стилевому рисунку поэмы, поступаясь ради стилевого единства порой прекрасными художественными находками. В строфе:

Гетры серые носила,
Шоколад Миньон жрала,
С юнкерьем гулять ходила —
С солдатьем теперь пошла? —

строки «шоколад Миньон жрала» поначалу не было. Сначала первые два стиха звучали так:

Гетры серые носила,
Юбкой улицу мела.

В художественном отношении первоначальный вариант неизмеримо выше, но Блок сознательно отказывается от него, он стремится к абсолютной правде, он хочет показать Катьку «здоровой, толстомордой, страстной, курносой русской девкой. Катька свежая, простая, добрая — здорово ругается, проливает слезы над романами, отчаянно целуется». Этому образу, конечно, более соответствует второй вариант строки: «Шоколад Миньон жрала», найденный женой поэта.

В эпизоде убийства Катьки вновь появляется издавна знакомый нам Блок — великолепный и страстный лирик:

— Ох, товарищи, родные,
Эту девку я любил...
Ночки черные, хмельные
С этой девкой проводил...

— Из-за удали бедовой В огневых ее очах,
Из-за родинки пунцовой Возле правого плеча,
Загубил я, бестолковый,
— Загубил я сгоряча... ах!»

Но действие поэмы происходит в суровое и трудное время. Холодно-бесстрастны и тверды двенадцать ее героев. Мы не видим на их лицах ни улыбок, ни слез. Они резко одергивают несчастного убитого горем Петьку:

— Поддержи свою осанку!
— Над собой держи контроль!

— Не такое нынче время,
Чтобы няньчиться с тобой!
Потяжеле будет бремя
Нам, товарищ дорогой!

И идут дальше двенадцать, неся на штыках своих винтовок суровый революционный порядок. И вьюга превращается в зловещую пургу, обманчивую, скрывающую врага, хохочущую:

Трах-тах-тах! — И только эхо
Откликается в домах...
Только вьюга долгим смехом
Заливается в снегах...

И неожиданно из мерцающих столбов поднятого ветром снега вырастает идущая под кровавым флагом, прозрачная фигура Христа, ведущего вперед двенадцать героев поэмы.

В финале Блок находит две гениальные строки, чтобы ввести этот образ. Христос идет в метели

Нежной поступью надвьюжной,
Снежной россыпью жемчужной.

Так поэт освятил революцию, в которой был не зрителем, а активным ее участником, так много сделавшим для строительства культуры новой России.

Статьи о литературе

2015-06-14
Вселенское братство! Вечный мир! Отмена денег! Равенство, труд. Прекрасный, удивительный Интернационал! Весь мир — ваша Отчизна. Отныне нет никакой собственности. Если у тебя два плаща, один у тебя отнимут и отдадут неимущему. Тебе оставят одну пару обуви, и если тебе нужен коробок спичек, «Центрспички» его выдадут.
2015-07-06
Первый «краткий очерк жизни и творчества» Приблудного был опубликован А.Скриповым в 1963 г. Близкий товарищ поэта, ведший переписку с ним на протяжении 1929— 1936 гг., Скрипов опубликовал большое число не известных ранее материалов. Его работа, обладающая несомненными достоинствами достоверного свидетельства, очевидно, не утратила своей ценности и в настоящее время, однако на ней в полной мере отразились свойственные отечественному литературоведению 60-х годов взгляды и оценки, подобные следующим...
2015-07-21
Под пером Бунина восторг обладания, близость являются отправной точкой для раскрытия сложной гаммы чувств и отношений между людьми. Недолгое счастье, рожденное сближением, не тонет в реке забвения. Человек проносит воспоминания через всю жизнь потому, что считанные дни счастья были высочайшим взлетом в его жизни, открыли ему в огромном канале чувств не изведанное ранее прекрасное и доброе.