На пути реализма

2015-06-04
Блок, Александр Александрович

В четвертом номере московского журнала «Золотое руно» за 1907 год было напечатано извещение «от редакции»: «Вместо упраздняемого с № 3 библиографического отдела редакция «Золотого Руна» с ближайшего № вводит критические обозрения, дающие систематическую оценку литературных явлений. На ведение этих обозрений редакция заручилась согласием своего сотрудника Ал. Блока, заявление которого, согласно его желанию, помещаем ниже». Блок, совершенно неожиданно для многих решивший сотрудничать в журнале Рябушинского, писал следующее: «Редакция «Золотого руна» поручила мне сложное и ответственное дело — критические обозрения текущей литературы. Для того, чтобы успеть отметить своевременно все ценное, я намереваюсь объединить в каждом из первых очерков maximum того, что мне представляется возможным объединить. Так, я думаю, можно говорить о современном реализме, охватывая большой круг очень разнообразных писателей. Точно так же можно собрать много литературных фактов в главах о новой драме, о лирике, о критике, о религиозно-философском движении наших дней. Задача моя облегчается тем, что я буду иметь в виду по преимуществу художественную литературу, согласно с существом журнала.

Первый очерк в ближайшем номере «Золотого руна» я посвящу реалистической беллетристике последних месяцев. Исчерпав объединяющие очерки возможно скорее, я постараюсь давать ежемесячные отчету о выдающихся литературных явлениях со всею возможной полнотой».

Говоря современным языком, это заявление можно назвать сенсационным. И дело не только в том, что, как отмечает Вл. Орлов, Блок среди символистов пользовался главным образом репутацией талантливого лирического поэта, но и в программе, выдвинутой Блоком. В «Золотом руне», эстетском журнале, издававшемся на средства мецената тиражом примерно в девятьсот пятьдесят экземпляров и распространявшемся среди интеллигенции двух столиц, четко намечался план статей, которые наиболее полно выразили общественные настроения Блока, резко противопоставившие его символистам. Именно в «Руне» появились статьи «О реалистах», «О лирике», «О драме», «Литературные итоги 1907 года», «Три вопроса», «О театре», «Письма о поэзии», «Народ и интеллигенция», «Вопросы, вопросы и вопросы». Для этого же издания готовилась и статья «О современной критике». Безусловно, статьи Блока и Вяч. Иванова придавали солидность и литературную серьезность журналу, но статьи Блока, поднявшего, например, проблему долга художника, невозможно соотнести с общей политикой «Руна». Их появление в журнале — загадка.

Справедливо критикуя субъективнейшие мемуары Белого, где тот обвинял Блока в «услужении хаму», называя его «штрейкбрехером», солидаризирующимися с «Золотым мешком», Вл. Орлов также не находит ответа на вопрос, почему же именно в «Золотое руно» пошел Блок со своими обозрениями. Несомненно одно — Блоку-критику в «Золотом Руне» была предоставлена полная свобода для выражения своих взглядов.

Сотрудничество Блока в критическом отделе «Золотого руна» было более чем настороженно встречено современниками. Он сам это чувствовал. «Почти все озадачены моей деятельностью в «Руне», — писал Блок матери в Ревель, — и, вероятно, многие думают обо мне плохо. Приготавливаюсь к тому, что начнут травить». Для таких опасений были основания. В журнале «Весы» появилась статья 3. Гиппиус «Засоборились. Новый coup d’etat в «Золотом руне». Со свойственной ей категоричностью Гиппиус отказывает Блоку в способности заниматься критикой, она не находит у него идей и концепций, считает «все опыты его в критике — ниже всякой критики». В этой статье есть верные слова о специфике критики, но что касается Блока — как далека была уже тогда Гиппиус от понимания его мироощущения и философии. Именно в идейном, а не в лирическом плане наметилось их расхождение, зафиксированное много позже Блоком («Нас разъединил не только 1917 год, но и 1905»).

Гиппиус утверждала: «Для критики, да еще «всеобъединяюгцей», мало интуиции, нежности, вдохновения: нужны мысли. А мысли Блока — это мухи, беспомощно мечущиеся под проволочной кондитерской сеткой. Выступая как критик, он каждый раз роняет себя. Что-то жалобное, спутанное и гимназически напыщенное — все его «критики», вплоть до объявления в «Руне». И зачем он это делает? Какая досада!..»

Примерно через тридцать лет такую же неспособность воспринять критику Блока продемонстрировал В. Десницкий в статье «А. Блок как литературный критик». И он отказывал Блоку-критику — в концептуальности и философичности, упрекал его в индивидуалистическом объективизме, лиризме и прочее и прочее.

А Блок между тем писал о писателях-реалистах, следовавших за Горьким и Андреевым: «...Как по обрыву над большой русской рекой располагаются живописные и крутые груды камней, глиняные пласты, сползающий вниз кустарник, так и здесь есть прекрасное, дикое и высокое, есть какая-то задушевная жажда подняться выше, подниматься без отдыха..., в общем, они здоровы и бодры, и я не знаю, надо ли жалеть, что они образуют фон русской литературы. Я не жалею. Все они — «братья-писатели», и в их судьбе «что-то лежит роковое». И в них есть какое-то глубокое человеческое бескорыстие, и вот та самая непреднамеренность и свобода, с какою кусты, камни и глина расположились на крутом береговом откосе русской полноводной реки». Никто из литераторов символистского лагеря даже не приближался к таким мыслям. Так называемые «культурные критики» пренеорежительно игнорировали скромных «тружеников» литературы, но именно о них, «описывающих жизнь», заговорил Блок в статье «О реалистах» — первом своем обозрении в «Золотом руне».

«Я написал много — заступился за Горького, Андрееве, выругал Мережковского»,— писал Блок жене о своей первой статье в «Руне». Страницы, посвященные Горькому, характерны тем, что, несмотря на ярко индивидуальный, личностный подход, Блок сумел более, чем кто-либо другой, раскрыть сущность и значение Горького для русской литературы, его значение как великого народного писателя.

Определяя задачи, которые должен ставить перед собой писатель, Блок утверждал, что не следует смущаться величием цели: «Писатель ведь — звено бесконечной цепи; от звена к звену надо передавать свои надежды, пусть несовершившиеся, свои замыслы, пусть недовершенные». В этом видел Блок традицию русской литературы. К носителям этой традиции он причислял и «внаниевцев» во главе с Горьким. «Он обложился зелеными книжками «Знания», презираемого у эстетов, внимательно перечел всю беллетристику реалистов и дал ряд очерков о Горьком и других», — вспоминал Городецкий.

Мы упоминали уже, что статьи Блока не дошли до широкой общественности, а среди его литературного окружения были встречены с враждебным недоумением. Вот что пишет Городецкий: «Печататься можно было только в «Орах», «Грифе», «Скорпионе». С трудом принимался «Шиповник». И вот в этом воздухе прозвучал вдруг отчетливый, всем наперекор голос Блока о реалистической литературе».

Нет ни одной работы последующих лет, посвященной статье «О реалистах», в которой не подчеркивалось бы, что Блок первым из критиков-символистов сказал о подлинном значении Горького как великого национального писателя. В то время как Философов предрекал Горькому конец, когда Мережковский видел в Горьком лицо идущего снизу хамства, хулиганства, босячества, Блок, осознав его нравственную силу, написал многозначительные слова: «...если и есть реальное понятие—«Россия», или, лучше, Русь, — помимо территории, государственной власти, государственной церкви, сословий и пр., то есть, если есть это великое, необозримое, просторное, тоскливое и обетованное, что мы привыкли объединить под именем Руси, — то выразителем его приходится считать в громадной степени — Горького». Эти слова соседствуют в статье с критическим отзывом о повести «Мать», которую Блок субъективно считал слабой, ибо не видел в ней «ни одной новой мысли и ни одной яркой строчки», называя этот роман бледной копией «Фомы Гордеева».

Сознавая значение Горького, Блок не сумел досконально разобраться в особенностях его творчества. В 1905—1908 годах, как отметил В. Н. Орлов, «Блоку был гораздо ближе и понятнее Горького «мятущийся» Л. Андреев и тем не менее именно к Горькому было приковано его внимание в этот период. И, безусловно, Горький сыграл большую роль в становлении мировоззрения Блока после первой русской революции».

В письме к Евг. Иванову Блок отмечает важность для себя только что прочитанной повести «Трое», а в статье «О реалистах», страстно полемизируя с Мережковским, он говорит о великой изначальной искренности Горького, искренности, идущей из глубины народа. Блок противопоставляет ее «сну» представителей «большой культуры», таких, как Философов и Мережковский...» Неисповедимо, по роковой силе его таланта, по крови, по благородству стремлений, по «бесконечности идеала» (слова В. В. Розанова) и по масштабу своей душевной муки, — Горький — русский писатель».

За Горьким, считает Блок, идет в русской литературе большая плеяда хороших писателей-реалистов. Он высоко оценивает повесть Скитальца «Огарки». Автора ее Блок относит к «отрицателям быта», последователям Горького, с его сосредоточенной пристальностью изображения мира. Рассматривая повесть Скитальца, Блок замечает, что ее не воспримет «критик со вкусом», далекий от жизни простых людей, ее бед и забот. «Такому критику, я думаю, противен пьяный угар и хмель, но этим хмелем дышат волжские берега, баржи и пристани, на которых ютятся отверженные горьковские люди с нищей и открытой душой и с железными мускулами».

Блок подчеркивает у писателей-знаниевцев путь к правде и простоте: «Я думаю, что те страницы повести Скитальца, где спит на волжской отмели голый человек с узловатыми руками, громадной песенной силой в груди и с голодной и нищей душой, спит, как «странное исчадие Волги», — думаю, что эти страницы представляют литературную находку, если читать их без эрудиции и без предвзятой идеи, не будучи знакомым с «великим хамом». И есть много таких людей, которые прочтут «Огарков» — и душа их тронется, как ледоходная река, какою-то нежной, звенящей, как льдины, музыкой». В подтексте этих слов неудовлетворенность поэта нресыщенными представителями буржуазной культуры, о которых еще в 1905 году сказал он в стихотворении «Сытые»:

Они давно меня томили:
В разгаре девственной мечты,
Они скучали, и не жили,
И мяли белые цветы.

Не случайно именно слова о Скитальце задели Мережковского, весьма своеобразно ответившего Блоку в статье «Асмодеи и ромашка»: «И Александр Блок, рыцарь «Прекрасной Дамы», как будто выскочивший прямо из готического окна с разноцветными стеклами, устремляется в «некультурную Русь»... к «исчадию Волги», хотя насчет Блока уж слишком ясно, что он, по выражению одного современного писателя о неудавшемся любовном покушении, «не хочет и не может». Такой «полемический» прием вывел из себя даже выдержаннейшего Блока. «Мережковский, — записал он, — поганая лягушка — критик. Собака чужая совсем, а вдруг возьмет и облает: всегда досадно. И собаке-то ни к чему, черт ее знает. Плюнуть хочется. Книжный критик».

Непонятный для многих поворот Блока к писателям-реалистам, доброжелательная, корректная, внимательная оценка их творчества были для Блока внутренне глубоко обусловлены. Его изначальная простота и «здоровость», о которой мы уже неоднократно упоминали, позволяла не только тонко и глубоко судить о литературе, но и необычайно чутко реагировать на изменения общественной жизни. И то, что в годы реакции именно в произведениях писателей-реалистов увидел он литературу, нужную массам, и заявил: «...полезно, когда ветер событий и мировая музыка заглушают музыку оторванных душ и их сокровенные сквознячки» — подтверждает наши слова.

Здесь уже слышатся будущие мотивы «Двенадцати» и идеи статьи «Интеллигенция и революция». Здесь предстает перед нами Блок-мыслитель, с позиции революционного романтизма приветствующий новую литературную силу, сравнивающий влияние этой «деловой» литературы с произведениями Льва Толстого.

Говоря о плеяде писателей-реалистов, Блок сказал в их адрес немало критических и часто справедливых слов. Отметив большую тему, над которой работают эти писатели — «русскую революцию», он замечает, что часто они теряются в подробностях, неспособны к обобщениям, а порой в их произведениях можно найти следы литературщины и дешевого эффекта. Он отмечает некоторую излишнюю «приземленность» этих писателей, замечая, что так пишут те, «кто не читал в звездных узорах, кто не может или не хочет видеть звезд». Этот тезис дает Блоку право считать массовую реалистическую литературу лишь фоном большой литературы. Но он предъявляет ей максимальные требования, рожденные высоким делом, которому она призвана служить. Главным же в статье «О реалистах» остается суждение Блока о народности искусства. Те слова, что написал он в рецензии на сборник стихов Верхарна — «гений всегда народен», можно было бы поставить эпиграфом к первой статье Блока в «Золотом руне».

Большое внимание Блок уделил в этой статье Л. Андрееву, которого, наряду с Горьким и Чеховым, он назвал «большим русским писателем». Речь в статье Блока идет, в основном, о повести Л. Андреева «Иуда Искариот и другие».

Н. Венгеров в свое время высказал мнение, что это произведение, «стилизованное под язык Библии, было направлено против евангельской легенды... объективно оно положило начало литературе, оправдывающей иудино предательство, расцветшее в стране». Блок, однако, воспринял повесть по-другому. Ему близка была мечущаяся, страдающая душа Андреева. Блок считал, что Андреев «мучится проклятыми, аляповатыми, некультурными вопросами, мучается Россией, зная ее немногим больше меня, пожалуй». Именно под таким углом зрения воспринял Блок необычайную повесть Андреева.

Поэт находился тогда под глубоким впечатлением от спектакля по пьесе Андреева «Жизнь человека», в которой, говорит он, Андреев «в грандиозно-груоых, иногда до уродства грубых формах... развертывает страдания современной души, но какие глубокие, какие необходимые всем нам!»

Близкая подруга Л. Д. Блок, актриса В. П. Веригина, вспоминает, что Блок был потрясен спектаклем «Жизнь человека», поставленным Мейерхольдом в театре В. Ф. Комисеаржевской. Об авторе пьесы он заметил: «Андреев глупее, чем его мысли, он сам не понимает, как бывает громаден временами». Точный мемуарист, Веригина рассказывает, как после первого представления «Жизни человека», когда все собрались у актрисы Веры Ивановой, она высказала критическое замечание nq поводу творчества Андреева, на что Блок весьма резко ей возразил. На следующий день поэт прислал Веригиной письмо, в котором есть слова, вскрывающие суть его отношений к Андрееву и даже своеобразный комментарий к статье «О реалистах» : «Я знаю, что Вы не чувствуете теперь Леонида Андреева, может быть, от усталости, может быть, оттого, что не знаете того последнего отчаяния, которое сверлит его душу. Каждая его фраза — безобразный визг, как от пилы, когда он слабый человек, и звериный рев, когда он творец и художник. Меня эти визги и вопли проникают всего, от них я застываю и переселяюсь в них так, что перестаю чувствовать живую душу и становлюсь жестоким и ненавидящим всех, кто не с нами (потому что в эти мгновения — я с Л. Андреевым — одно, и оба мы отчаявшиеся и отчаянные). Последнее отчаяние мне слишком близко, и оно рождает последнюю искренность, притом, может быть, вывороченную наизнанку... Мне хочется во всем как можно больше правды».

Говоря о повести «Иуда Искариот и другие», Блок придерживается иной точки зрения, чем, например, осудившие ее М. Волошин и В. Розанов. Блок положительно отозвался о повести Андреева во многом благодаря звучащим в ней антицерковным тенденциям. Интересно наблюдение литературоведа В. Беззубова, отметившего, что предварительный набросок пьесы Блока о жизни Иисуса, сделанный 7 января 1918 года, почти в период создания «Двенадцати», заставляет вспомнить повесть Андреева. Здесь и отрицательное отношение к апостолам, сходство в характеристике Иуды, снижение высокой темы, некоторое совпадение черт Иисуса.

Сквозь призму отрицания «всепрощающего гуманизма», глубоко чуждого Блоку, рассматривает он повесть «Иуда Искариот». В статье он ограничивается акцентированным пересказом повести. Он сохраняет в пересказе детали, снижающие «высокую тему», подчеркивает бытовые подробности, «очеловечивающие» образ Христа. Иисус любит слушать веселые рассказы, хохотать и плакать. Любит гладить курчавых детей и нежно пускает «холодноетельце» голубой ящерицы на свою теплую руку». Блок цитирует слова Андреева, что Иисус «нежный и прекрасный цветок, благоухающая роза ливанская». Так можно писать о хорошем, добром, любящем детей человеке, но не о Сыне Божьем. За такое изображение Христа Андреева осуждали многие религиозные философы и критики, Блок же подчеркивает именно человеческое начало в герое повести.

Наиболее заинтересовал Блока образ Иуды — он подчеркивает его раздвоенность, его мечущийся ум, «мятежные сны, чудовищные грезы, безумные видения «предателя», одинокого в жестокой участи своей». Конечно, разбирая эту повесть, Блок думал о современности. Ссылки на современность имеются в прямом тексте анализа; поэту, предпочитающему людей идеям, увиделось за евангельским фоном андреевской повести страшное лицо окружающего мира, в котором лишь страдание может разбудить будущее. Это глубоко выстраданная, искренняя позиция позволила Блоку написать; «Так вот какова эта повесть. За нею — душа автора — живая рана. Думаю, что страдание ее — торжественно и победоносно». Верно подметил В. Беззубов, что повесть Андреева, которая и сейчас фигурирует в некоторых исследованиях как пример «реабилитации Иуды, предательства», стала у Блока сильнейшим аргументом против Философова, оовинявшего Андреева в реакционности, ибо стоявшие за повестью «антихристианские идеи» всегда были для Блока революционны. В заключение части статьи, посвященной Андрееву, Блок сказал о нем слова, подтверждающие высокое место, которое отводил он этому писателю в русской литературе: «И мы, благодарные, слышим и видим, как растет среди нас, расцветает пышным и ядовитым цветом этот юношеский страдальческий и могучий голос голос народной души».

О значении, которое придавал Блок товариществу «Знание» и Л. Андрееву, свидетельствует и его переписка: «...У меня сложнейшие планы и комбинации — литературные, в зависимости от Горького, Андреева, Бори, парижан и пр.»,— пишет он зимой 1907 года Любови Дмитриевне, а несколько позже в письме в Шахматово сообщает жене из Петербурга: «Я уж тут и писал много прозы и стихов, и видел Георг. Ив., и Городецкого десять раз, и Пяста, и был в забавных оперетках и фарсах, и пьянствовал, и ездил в море с присяжным поверенным Соколовым, Аничковым и Чуйковым на моторной лодке. Часть этого описана в стихах, которые, я думаю, надо отдать «Знанию» (Л. Андреев передал через Чулкова официальное приглашение мне и Ауслендеру)». Характерна реакция Любови Дмитриевны: «Как хорошо, что ты в «Знании»; надо только в первый раз там что-нибудь важное для тебя напечатать».

К сожалению, Блок не стал в те годы автором «Знания». О причине этого Андреев написал Блоку, приглашая его в 1916 году участвовать в газете «Русская воля»: «Десять лет назад, ставши редактором сборников «Знание», я написал Вам пригласительное, в сотрудники, письмо, но оно не было послано: Горький восстал против участия Вашего и Сологуоа, и кончилось тем, что я сложил с себя звание редактора сборника». Эти документы красноречиво свидетельствуют об органичности для Блока мыслей, высказанных в статье «О реалистах».

Значение этой статьи среди критических работ Блока состоит в том, что она показывает, как именно в современной ему реалистической литературе Блок искал выход из «душной атмосферы» современности. Отвечая в очень выдержанном тоне Белому, нападавшему на статью «О реалистах», Блок весьма определенно сказал: «...Моральная сторона моей души не принимает уклонов современной эротики, я не хочу душной атмосферы, которую создает эротика, хочу вольного воздуха и простора, «философского credo» я не имею, ибо не образован философски; в бога я не верю и не смею верить».

Резко полемизировал со статьей «О реалистах» Д. Философов в статье «Весенний ветер» («Русская мысль», 1907, назвав философию Горького дешевым материализмом, смешанным с «гимназической романтикой». Философов утверждал: «Это та философия, которая была везде и нигде, тот воздух, которым все дышали. Вооружившись ею, широкие слои нашего общества решили все вопросы человеческого бытия и, главным образом, проблему общественности». Считая реализм, о котором пишет Блок, «оезмятежным», с примесью воплей «рыдающего отчаяния», Философов продолжает: «В самый разгар борьбы, когда сотни и тысячи людей сознательно шли на смерть во имя жизни, оказалось, что эта жизнь — сплошная насмешка «Серого Никто», какая-то бессмысленная чепуха. Есть от чего в отчаяние прийти. И не за себя, а именно за ту некультурную Русь, о которой печется Блок». Далее Блок оовиняется в том, что «хулиганство» для него эстетика, а для народа слезы. «Как юноши, не достигшие гражданской зрелости, он с оессознательной порочностью тянется к зверству исчадия Волги. Новая форма соединения интеллигенции с народом, соединения в хулиганстве, в нищете души». И заканчивается статья Философова утверждением о появлении «нового народничества», братающегося с «исчадием Волги».

Нельзя превратнее истолковать мысли Блока о народе и интеллигенции. Народ — носитель «воли к жизни» Блок противопоставлял современной (в сущности, буржуазной) интеллигенции, зараженной индивидуализмом, ядами распадающегося общества. Трагический разрыв народа и интеллигенции соотносил Блок с закономерностями наступившей эпохи. Концепция «синтеза» Мережковского, которая явственно проступает и в статье Философова, лишь в несколько измененной форме (по Мережковскому, все противоречия интеллигенции и народа преодолеваются любовью или религией «Третьего завета»), неприемлема для Блока.

Социальный аспект, который мы наблюдаем в статьях 1907 года при подходе к литературным проблемам, с не меньшей силой выразился и в его поэзии. В литературе мы можем встретить утверждения о мировоззренческой зыбкости творчества Блока этого периода. Говоря о постановке однотипных вопросов, затрагивающих проблему «народ и интеллигенция», Блоком и Горьким, П. Громов, например, пишет: «Вместе о тем в прозе Блока и в особенности в постановке в ней проблемы «народа» и «интеллигенции» до статей 1908 г. с крайней остротой проявляются также слабые стороны мировоззренческих исканий Блока, невозможность для поэта в подлинном творческом единстве решить волнующие его вопросы современной жизни»' . Современный исследователь утверждает, что, добиваясь художественной цельности, единства в отдельных, строго ограниченных сферах, Блок все же не достигает гармоничной художественной системы ни в поэзии, ни в прозе этого времени. «В самом основном получается глухое противостояние противоречий, но не их взаимопроникновение. Блок-прозаик приходит к той же «дурной бесконечности» творческих коллизий, что и Блок поэт». Суждение это, как, впрочем, и любое категорическое суждение о проблемах, касающихся искусства, не вполне верно. Трудно, да и незачем, требовать от Блока исчерпывающего ответа на вопросы. Полезнее проследить его «путь» к решению этих вопросов.

И в этом плане представляется неточным утверждение Громова о том, что остро-социальная тема «Вольных мыслей», переходящая в широкие философские обобщения, не выдерживает вторжения в нее «индивидуализированного лирического характера». Верно лишь то, что «Вольные мысли», вершина второго тома блоковской лирики, органично соотносятся с прозой Блока 1907 года. В «Вольных мыслях» Блок достиг пушкинской ясности. В этом цикле поэт обрел то гармоническое единство, которое характерно для лучших произведений третьего тома.

И не должно служить предметом спора, реалист или романтик Блок «Вольных мыслей», спора, начатого Н. Венгровым. Если позволительна формулировка «романтический реализм», так именно ее можно было бы применить здесь. «С вечерним озером я разговор веду высоким ладом песни. В тонкой чаще высоких сосен, с выступов песчаных, из-за могил и склепов, где огни лампад и сумрак дымно-сизый — влюбленные ему я песни шлю» — высокий романтизм таких строк естественно сочетается в стихах цикла с реалистическими описаниями: «Так близко от меня — лежал жокей, весь в желтом, в зеленях весенних злаков, упавший навзничь, обратив лицо в глубокое ласкающее небо. Как будто век лежал, раскинув руки и ногу подогнув. Так хорошо лежал. К нему уже бежали люди. Издали, поблескивая медленными спицами, ландо катилось мягко. Люди подбежали и подняли его...» Романтическое «я» лирического героя органично входит в реалистическую систему образов цикла, сообщая ему единство и абсолютную цельность, явственно обозначая путь, которым идет поэт к «великой простоте», тот путь, который настойчиво осмысливал он в своей прозе.

Летом 1907 года Блок писал для «Золотого Руна» вторую статью — «О лирике».

Среди блоковских категорий-символов «лирика» занимает едва ли не важнейшее место. «Лирика» у Блока может являться во многих ипостасях, это понятие зыбкое, включающее в сеоя элементы социальные, категории психические и чисто литературные: «Запечатлеть современные сомнения, противоречия, шатание пьяных умов и брожение праздных сил способна только одна гибкая, лукавая, коварная лирика». Блок утверждает, что «мелкие, красивые ручейки лирики» сменили в современную эпоху вместительную, спокойную природу эпической поэмы.

«И влияние современной лирики,—продолжает он,— искусства передачи тончайших ощущений — может быть, было особенно пагубно для драмы... Тончайшие лирические яды разъели простые колонны и крепкие цепи, поддерживающие и связующие драму».

«Лирическое восприятие» Блоком эпохи было, безусловно, восприятием эмоциональной, изначально здоровой личности, находящейся в атмосфере болезненного распада современного ему общества. О чувстве гражданина-гуманиста знаменательно писал он В. В. Розанову: «Ведь я, Василий Васильевич, с молоком матери впитал в себя дух русского «гуманизма». Дед мой — А. Н. Бекетов, ректор СПб университета, и я по происхождению и по крови «гуманист»... Чем более пробуждается во мне сознание себя как части этого родного, целого, как «гражданина своей родины»,, тем громче говорит во мне кровь. Я не отрицаю, что я повинен в декадентстве, но кто теперь в нем не повинен, кроме мертвецов?».

Из декадентства-то Блок и искал выход в лирике, которая, по его мысли, объединяет в едином ритме труд ученых и рабочих, крестьян и общественных деятелей. Безусловно, все это очень субъективно, но, учитывая слова Блока, что он предпочитает «людей идеям» и что ощущает в себе здоровую цельность, способность и умение быть человеком — вольным, независимым и честным, можно говорить о понимании Блоком общественной функции лирики, активно влияющей на жизнь.

Для Блока лирика — мироощущение, лирика — жанр, но лирика и определенное мировоззрение, то есть лирики те, кто сумеет «услышать песню». «Быть лириком жутко и весело», — утверждает Блок. Но в этой же статье, заявив, что слова «Так я хочу» единственный лозунг лирика, Блок сужает свою концепцию, сводя макрокосм мира поэта к микрокосму его души. Однако в контексте эволюции Блока его требование свободы самовыражения лирики противостоит не идее общественного служения и долга поэта перед народом, а навязчивым попыткам символистских мистиков подчинить себе музу Блока.

В теоретической части статьи есть одно любопытное наблюдение, которое, называя его «общим местом», приводит Блок и которое весьма современно звучит и для поэзии нашего времени: «Поэты интересны тем, чем они отличаются друг от друга, а не тем, в чем они подобны друг другу».

Блок высоко оценивает поэзию Бальмонта, разбирая «Жар-птицу». Он прослеживает путь поэта к той простоте, где за ясной формой скрыта глубина мысли и сложность душевных переживаний. «Новый Бальмонт с его плохо оцененными рабочими песнями и с песнями, посвященными «только Руси», стал писать более медленным и более простым стихом». Вот эта простота поэзии и возводится Блоком в высший принцип. «Поверните проще» — этот призыв Блока, обращенный к Бальмонту, можно расслышать в статье. Блок считал, что в «Жар-птице» еще идет борьба между высшей простотой и старыми декадентскими приемами дурного тона, что «в этой книге есть целиком плохие страницы». И потому «ее нельзя еще признать равной книге «Будем как солнце» и такой же новой, как была та». Блок искал в «Жар-птице» залогов лучшего будущего таланта Бальмонта, стремился подсказать поэту путь к простоте и народности. В 1909 году в статье «Бальмонт» оценки Блока станут резче: «...когда пошли новые книги — одна за другой, все пухлее и пухлее, всякое терпение истощилось». Блок увидел, что в творчестве Бальмонта возобладали «декадентские приемы», «дурной тон». Видимо, очень чувствительный к перспективе, которую сулит то либо иное литературное явление, Блок в 1907 году счел «Жар-птицу» основой, на которой расцветет новая поэзия Бальмонта. Когда же его предположение не оправдалось, он ужесточил свою оценку.

В статье 1907 года Блок использовал свое обширное знание фольклора, приобретенное при подготовке более ранней работы «Поэзия заговоров и заклинания». Наименее удачной частью «Жар-птицы» Блок посчитал стихотворную передачу заговоров. Народная песнь не удавалась Бальмонту. Блок отмечает и недостаточно требовательный выбор заговоров для переложения, и слабость самих переложений по сравнению с оригиналами. В отдалении от народа, его стихии и души видел Блок истоки неудачи Бальмонта. Его талант и его судьба как бы наглядная иллюстрация к проблеме «народ и интеллигенция» в блоковском ее восприятии. Тонко чувствовала это М. Цветаева, писавшая позже: «Неспособность... Бальмонта... на русскую песню. Для того чтобы поэт сложил народную песню, нужно, чтобы народ вселился в поэта. Народная песня: не отказ, а органическое совпадение, сращение, созвучие данного «я» с народом...» Рассмотрев путь, пройденный Бальмонтом от «безбрежности», где были «только волны, только воздух», через поэзию веков и народов, к изломанному строю стихов, «где вся душа содрогалась и ломалась от зрелища зарев «горящих зданий», через погружение в «леса символов» и создание книги «Будем как солнце» к простоте «Жар-птицы» Блок проследил сложнейшую эволюцию поэзии Бальмонта. О пути и стиле Бальмонта размышял он и позже. Незадолго до смерти Блок готовился к большому исследованию его поэзии.

Явственное стремление Блока-критика к реализму видно в анализе стихов Бунина в статье «О лирике» Блок сказал здесь искренние и точные слова: «Цельность и простота стихов и мировоззрения Бунина настолько ценны и единственны в своем роде, что мы должны с его первой книги и первого стихотворения «Листопад» признать его право на одно из главных мест в русской поэзии». То, что и сейчас считается сильнейшей стороной музы Бунина, отметил еще Блок — умение Бунина-поэта увидеть в природе и передать в стихе малейшие звуковые и зрительные оттенки, пристальное внимание к детали и любовь к русской деревне. В стихах, посвященных русской природе, Блок находит у Бунина большую внутреннюю силу и разнообразие. Гибкость поэтического языка, точное употребление простых слов приносят в поэзию Бунина цельность, простоту и глубину, свойственную русской классической поэзии.

Интересный эпизод, характеризующий отношение Блока к Бунину, приводит в своих воспоминаниях Виктор Стражев. На вечере в альманахе «Шиповник» Блок прочел знаменитую «Незнакомку», вызвав восторг у собравшейся, искушенной в литературе публики. «Блок оторвался от изразцов, — пишет мемуарист, —слегка наклонился в сторону сидевшего на диване И. А. Бунина и сказал почти с робостью ученика, облекая ее в изысканную и тонкую учтивость младшего к старшему, что ему очень хотелось услышать мнение Ивана Алексеевича. Бунин очень похвалил стихи и заговорил о том, что не может примириться с отходом от строгой классической рифмовки в творчестве новых поэтов в сторону рифм приблизительных и неточных... Блок, ставший, как известно, одним из канонизаторов неточной рифмы, стал защищать ее допустимость и законность... Он сказал, что прежде всего ценит в рифме ее органичность, ее смысловое содержание...».

В этом споре, быть может, лежит ключ к разгадке критических замечаний, которые высказал Блок о поэзии Бунина. Отметив некоторую бедность мировоззрения, в которой позже (в «Письмах о поэзии») он увидит причину застоя бунинской поэзии, Блок подчеркивает у Бунина отсутствие «мятежных исканий», что вносит однообразие в его стихи. Но характерен блоковский подход к творчеству Бунина, акцентирование критиком внимания на целомудренности, строгости и народности поэта.

Такой взгляд в принципе был чужд символистской критической методе, согласно которой творчество реалистов начала XX века должно было снисходительно рассматриваться в лучшем случае как атавизм критического реализма XIX века, а на практике — попросту отрицалось.

Блок, отметив простоту и пушкинскую четкость Бунина — поэта русской деревни и установив его художническую связь с поэзией Полонского, по достоинству оценил поэта-реалиста, держащегося «в пределах литературного стиля и литературной скромности», что в устах Блока было высшей похвалой.

В той же статье Блок говорит о книге Сергея Соловьева «Цветы и ладан», как о примере полного пренебрежения к внешнему миру, отчего наступает «зрительная слепота, которая достигает иногда грандиозных размеров и опять-таки преграждает все пути образам: признаков такого пренебрежения—не счесть». Блок сурово оценивает поэзию Соловьева, своего троюродного брата, близкого ему некогда московского символиста. «Не поэзия», «стихи» (т. е. пустая версификация) «ученический опыт» — вот определения, которыми пользуется Блок. Он отмечает полное невнимание Соловьева к миру природы, количество банальных рассуждений о которой во многом превышает здравые и оригинальные наблюдения над ней (сравним: благодаря любви к природе, Бунин «смотрит зорко и далеко, и красочные и слуховые его впечатления богаты». Банальность, немузыкальность стихов Соловьева, совершенно ничего не говорящие образы и необязательные строфы приводят Блока к выводу, что «те немногие стихотворения, где есть истинная поэзия, пахнут ладаном, запаха же цветов во всей книге Сергея Соловьева нет ни малейшего...» Бедность, поверхностность стихов Соловьева отмечал Блок и раньше: «Вчитываюсь в твои стихи и не понимаю, чего нет в них? — писал он Соловьеву еще в 1903 году прихожу к разным заключениям. Иногда думаю, что они скользят по верху» 3. Такова поверхностность и слепота стихотворца, способного написать «груду стихов», пусть ловких, оканчивающихся своеобразными рифмами, но не имеющих отношения к истинной поэзии, лирике. Блок писал: «Чудесных дел ее боятся мещане — те, кто не знает свойств ее, те, кто не мудрецы и не дети, те, кто не прост и не искушен. Но умеющий услышать и не погибнуть— пусть скажет проклятие всякой лирике; он будет прав, ибо он знает, где его сила и где бессилие... Умеющий услышать и, услыхав, погибающий, — он с нами. И вот ему — вся нежность нашей проклятой лирической души. И все проклятые яства с нашего демонского стола». Глубина лирики и истинной поэзии, выраженная здесь поэтично и по-блоковски субъективно, та глубина, которую пристрастно и доброжелательно искал Блок в современной ему литературе, отсутствовала в стихах Соловьева.

Последний вспоминал позже о своих отношениях с Блоком весьма своеобразно: «Мы разошлись с Блоком прежде всего во взгляде на поэзию. Блок отстаивал стихийную свободу лирики, отрицал возможность для поэта нравственной борьбы, пел проклятие и гибель. Я всегда стоял на той точке зрения, что высшие достижения поэзии необходимо моральны, что красота, по слову В. Соловьева, есть только «ощутительная форма добра и истины». Разошлись мы и в вопросах поэтической школы: я стремился к классицизму, Блок был типичным романтиком, с разорванными образами, с мутными красками-«сплавами», с отсутствием логики. Мы ожесточенно нападали друг на друга от 1907 до 1910 года». Ожесточенная полемика ясно показала, по сколь различным путям шли в литературе Блок и друг его молодости.

С. Соловьеву противопоставляет Блок молодого Городецкого, разбирая его второй сборник «Перун». Уже книгой «Ярь» Городецкий заявил о себе как о поэте своеобразном, прекрасно чувствующем славянскую мифологию и народный язык. Кроме того, в авторе «Яри» современники видели художника, пристально вглядывающегося в жизнь городских трущоб и нищих деревень. Такой требовательный судья, как Вячеслав Иванов, назвал «Ярь» «литературным событием», отметив стихию народного языка, вторгшуюся в эту книгу М. Волошин, В. Брюсов высоко оценили «Ярь», после которой автор может быть судим «по законам для немногих». Блок с радостью приветствовал «Ярь» и С. Городецкого, своего литературного крестника.

Анализируя поэзию Городецкого в статье «О лирике», Блок говорит о сборнике «Перун» как о произведении, почти завершающем первый виток спирали будущего пути поэта (кстати, образ спирали теперь неоднократно применяется в литературоведении для анализа творчества Блока). Умеющий услышать в стихах отзвук реальных страданий, критик особо останавливается на разделе книги «Заросли злобы», с его простыми, часто несчастными героями, со зрелищами «трущобных катастроф», каторжной жизнью рабочих, страстными и гневными проклятиями. Блока постоянно тянет к произведениям, изображающим простую жизнь, с мельчайшими бытовыми подробностями. Он, как Герман из «Песни Судьбы», стремится уйти на голос свежего ветра в огромный мир, «синий, неизвестный, волнующий». Отсюда и страстный поиск народных начал у самых различных поэтов в статье «О лирике», и резкая критика серости и декадентства.

Статья «О лирике» вызвала обширную полемику. Белый в письме сообщал Блоку о своем полном несогласии со статьей, о том, что она «поразила как громом» Соловьева и Эллиса и удивила Брюсова. Видимо, под впечатлением этого письма Блок сообщал на следующий день матери, что пишут о нем «страшно много» и в Москве, и в Петербурге, и «ругают, и хвалят». Белый, например, в пылу полемики назвал поэзию Городецкого «талантливой безвкусицей», «мифотворчеством по заказу», народничество Городецкого — арлекиниадой. В то же время он крайне высоко оценил «Цветы и ладан» («Соловьев о грядущем. Но к этому грядущему он пойдет уверенно и твердо»), считая Соловьева «совершенно исключительным дарованием». Белый воспринял статью Блока как кощунственную и порочную.

Блок ответил Белому знаменательным письмом. Он пишет, что душа его освобождается от «тления», и отошли от него люди, это тление поддерживавшие. Поэт утверждает, что пишет он «как человек с желанием здоровья и простоты». И далее Блок дает едва ли не исчерпывающий комментарий к своей статье: «Например, «О лирике»: я верю в справедливость исходной точки: я знаю, что в лирике есть опасность тления, и гоню ее. Я бью сам себя, таков по преимуществу смысл моих статей, независимо от литературных оценок, с которыми можно не соглашаться сколько угодно (да и я сам признаю неправильность кое в чем). Бичуя себя за лирические яды, которые и мне грозят разложением, я стараюсь предупреждать и других. Но, ценя высоко лирический лад души, который должен побеждать лирическую распущенность, я не люблю, когда стараются уладить все средствами, посторонними лирике, хотя бы «градом, обещанным религиями». Отсюда моя статья о Сереже... Я говорю о лирике, как о стихии собственной души, пусть «субъективно». Будут несколько людей, которые почувствуют истинное в этом и, может быть, воздержатся от того, от чего не воздержались бы иначе, хотя бы по тому одному, что против лирики говорит лирик. Я не определяю подробностей пути, мне это не дано. Но я указываю только устремление, которое и Ты признаешь: из болота — в жизнь, из лирики — к трагедии».

Не сумел понять основной мысли статьи и Дм. Философов, которого М. Шагинян назвала «милым дилетантом». Он, по ее словам, «не был ни журналистом, ни писателем, ему не хватало таланта, и не было в том, что он писал, изюминки. Но, будучи третьей неотделимой гранью пирамиды Мережковских, Философов, конечно, в той или иной мере выражал мнение этого «триумвирата». В статье «Тоже тенденция», опубликованной в «Золотом руне», Философов обвинил Блока в «аристократизме», в проповеди «искусства для искусства»: «Что можно возразить Блоку? — спрашивал он. — О, конечно, мне все равно, что нравится поэту больше, зеленые луга или публичные дома! Лишь бы это был подлинный поэт. Он пописывает статьи, я их почитываю, а каков он сам по себе, я могу и не знать. Но можно ли поставить знак равенства между поэтом и человеком? Не выше ли звание человека, чем поэта? Для Блока поэт выше человека. Поэт существо необыкновенное. К нему и подходить надо с опаской». Не восприняв эстетической и нравственной программы Блока, Философов считает, что поэзия низводится автором статьи до роли музейных предметов, а разговоры о всенародном искусстве остаются в таком случае не больше чем декларацией. Редакция «Золотого руна» снабдила статью Философова примечанием, в котором, разделяя основную точку зрения его статьи, не соглашается с Философовым, что «формула эстетизма» характеризует точку зрения Блока. «Требование автономности творчества, — говорится в примечании, — далеко не равносильно с культом профессионального аристократизма».

Философов не почувствовал подлинной глубины Блока, который писал Е. П. Иванову: «Между прочим (и, может быть, главное) — растет передо мной понятие «гражданин», и я начинаю понимать, как освободительно и целебно это понятие, когда начинаешь открывать его в собственной душе».

Несколько позже, поднимая в одной из статей важнейший вопрос о «пользе» искусства, Блок заметил, что, видимо, Философов не понял его, и не только «звание человека» много выше для него, чем звание поэта, но и в основе многих его тем лежит именно «ненависть к лирике» — родной и близкой стихии. Эта проблема, пронзающая большинство работ Блока 1907—1908 годов, — проблема «необходимости и полезности художественных произведений», объективно сближают Блока с традициями русской революционно-демократической мысли 60-х годов. В этот же период можно наблюдать повышение интереса Блока к демократической культуре 60-х годов. «...Самый соблазнительный, самый опасный, но и самый русский вопрос», волновавший представителей передовой русской культуры прошлого века, «вечно проклятый вопрос» особенно актуально прозвучал в послереволюционный период, когда каждый художник должен быть публицистом в душе.

«Перед русским художником вновь стоит неотступно этот вопрос пользы. Поставлен он не нами, а русской общественностью, в ряды которой возвращаются постепенно художники всех лагерей. К вечной заботе художника о форме и содержании присоединяется новая забота о долге, о должном и не должном в искусстве». К проблеме искусства и жизни обращается Блок и в поэтической практике, полемически утверждая, что жизнь выше искусства:

...Я хотел бы чтобы вы влюбились в простого человека, Который любит землю и небо Больше, чем рифмованные и нерифмованные Речи о земле и небе.

Решение этого сложнейшего вопроса неотделимо для Блока от проблемы народности искусства, потому что именно в народном творчестве совпадали польза и красота (например, в рабочих песнях, неразрывно связанных с ритмом труда). Таким образом, ставя вопросы о «пользе» искусства, о «долге» художника, Блок в конечном счете приходит к выводу, что долг современного художника — стремиться к той вершине, «на которой чудесным образом подают друг другу руки заклятые враги: красота и польза». Блок, в духе традиций демократической мысли XIX века, говорит о долге художника, заключающемся в связи с народом и обществом, которому принадлежит он, и о пути истинного художника, освященном сознанием этого долга.

Проблемы реалистического искусства, отношения народа и интеллигенции решались Александром Блоком не только в критике и публицистике. Они неизменно возникали и в художественном творчестве, их звук слышится и в стихах, и в драмах Блока. Но в литературной критике эти проблемы сформулированы более концептуально, рассматриваются на многочисленных примерах современной литературы.

В конце 1907 года Блок писал матери: «Я очень осведомлен в современной литературе и сделал выводы, очень решительные: за этот год, в конечном итоге: 1) переводная литература преобладает над оригинальной; 2) критика и комментаторство — над творчеством. Так будет еще лет 50—100, а потом явится большой писатель «из бездны народа» и уничтожит самую память о всех нас. Забавно смотреть на крошечную кучку русской интеллигенции, которая в течение десятка лет сменила кучу миросозерцаний и разделилась на 50 враждебных лагерей, и на многомиллионный народ, который с XV века несет одну и ту же однообразную и упорную думу о боге (в сектантстве)». Не последняя фраза, вызванная волновавшими Блока письмами Н. Клюева, важна для нас в этом письме, а мысль о преобладании критики и комментаторства над творчеством. В двух заключительных критических статьях 1907 года Блок также говорит об этом. В статье «О современной критике» Блок проводит идею «слияния» реализма с символизмом. П. Громов считает, что эта смазывающая исторические противоречия «синтетическая» концепция лишена трагедийного понимания эпохи и истории». Блок действительно рассматривает современность как этап движущейся истории. Но почему же исследователю кажется, что, укрепись у Блока эта концепция, она, в более широком смысле, означала бы подход антиисторический? Видимо, ближе к истине Д. Максимов, утверждающий, что в примирении двух художественных направлений, находящихся в противоречии с установками декадентско-символистской критики, тщательно оберегающей чистоту своих рядов и противящейся всяческому сближению, видел Блок путь к оздоровлению искусства, что и подтверждалось реальным соотношением сил эпохи.

«Символисты идут к реализму, потому что им опостылел спертый воздух «келий», — пишет Блок, — им хочется вольного воздуха, широкой деятельности, здоровой работы... Словом, движение русского символизма к реализму и полное несходство его в этом отношении с западным, — уже представляют общее место. Современные символисты ищут просторы, того ветра, который так любил покойный Коневской, здорового труда и вольных дум».

Подтверждением этой тенденции считал Блок и возврат к общественности Минского, и стремление к простоте Бальмонта, тягу к повседневности Брюсова. Чутко уловил Блок тенденцию, разлитую в воздухе эпохи. А что касается исторической перспективы, осознание которой, как крайне трагического фактора, безусловно характерно для Блока, то не менее характерен и поиск им путей преодоления кризиса.

То, что наступившая эпоха — эпоха кризисная, Блок подтверждает примерами слабой, противоречивой, характеризующейся отсутствием пафоса критики. Блок разбирает работы молодого Чуковского и замечает случайность, беспочвенность его суждений. Он требует от критика единственной мысли, единой оси, вокруг которой группируются все построения. «Мне кажется, у самого г. Чуковского нет одной «длинной фанатической мысли», и потому он всех тянет за разные хвосты и совсем не хочет постараться объединить литературные явления, так или иначе найти двигательный нерв современной литературы». Еще резче судит Блок критические попытки Городецкого, пытавшегося с позиций пресловутого «мистического анархизма» говорить о литературе. «Путного из этого ничего не может выйти»,— замечает Блок.

Заключение статьи — ответ Гиппиус, писавшей: «Блок, этот талантливый, дельный, всегда очень благородный поэт, лишь страдательное лицо по отношению к Пулкову. Сущность Блока —вообще пассивность. Благодаря ей, вероятно он не спасся и от «Перевала». Пострадал, обнажив там, по примеру всех перевалыциков, свое уоожество... Зачем он пишет в «Перевале» свои детские, несчастненькие статьи о «Михаиле Бакунине», — срываясь из «общественности» на Деву Радужных Ворот? Ну какой он «общественник». Не будь «Перевала», этого специального места позора да не будь суетливого, услужливого Чуйкова, — никогда бы не очутился Блок в таком ненужном положении а продолжал бы сохранять свое скромное достоинство тонкого. нежного лирика...».

В статье об итогах года Блок противопоставляет религиозно-философской «болтовне» письмо тогда еще неизвестного поэта Николая Клюева, крестьянина Олонецкой губернии. Клюев на какое-то время завладел вниманием Блока. В своих письмах Блоку он постоянно подчеркивал непреодолимость различия между народом и интеллигенцией. Клюев пытался обратить Блока в сектантство, призывая его идти путем А. М. Добролюбова. Пропавшие письма Клюеву могли бы, видимо, ярче осветить вопрос о позиции Блока по отношению к «народу», но и из статьи ясно, что поэт принимал обвинение в отрыве его, «кающегося дворянина», от народа, который, по словам Клюева, «вовсе не дичится «вас», а попросту завидует и ненавидит, а если и терпит вблизи себя, то только до тех пор, покуда видит от «вас» какой-то прибыток... Сознание, что «вы» везде, что «вы» «можете», а мы «должны» вот необоримая стена не-сближения с нашей стороны». Так обстоит дело в России, комментирует это письмо Блок, и с этой позиции рассматривает состояние литературы, как одного из важнейших факторов, свидетельствующих о глубоком духовном кризисе общества. Кризисом объясняет Блок и уже упоминавшееся ранее преобладание книг по истории литературы и критики над художественными сочинениями: усталые люди хотят остановиться и взглянуть на пройденный путь. Как бы развивая положения статьи «О современной критике», Блок пишет: «Текущая критика, в оощем, изумительно бессильна; оно и понятно: для оценки текущего момента нужно вдохновение, которого нет даже у критикуемых,— откуда же добыть его критикам?».

Смутное время, по мнению Блока, выдвинуло проблему необычайного роста альманахов, изданий, к которым он относится с «беспощадной строгостью». Среди сборников и альманахов Блок выделяет восемнадцать сборников «Знания», где печатались Чехов, Горький и Андреев, «Историко-революционный альманах» (изд. «Шиповник») и некоторые другие. Огромное же количество иных альманахов 1907 года заставляют Блока вспомнить сцены Пушкина «Альманашник», высмеивающие подобные издания, как пустое, непрофессиональное дело4 «В общем итоге не удовлетворяет ни один из альманахов последних лет.

Не околачивают и литературные «гвозди» эти пухлые гроба, несущиеся в огромном количестве по пенной реке, (в какое-то море, чтобы там отяжелеть и сгнить, и опуститься ко дну, и удивить молчаливых рыб».

Серьезным изъяном литературы минувшего года считает Блок появление массы писателей, наводняющих своей продукцией книжный рынок. В девальвации слова видит Блок беду и беллетристики, и лирики. Но если, разбирая беллетристику, он отмечает, например, поиск своего стиля и языка А. Ремизовым или рассказы Ф. Сологуба, то в поэзии не находит «ни одной яркой звезды». Модернисты, подражатели, авторы бесконечного множества гладких стихов и однообразных мыслей, не способные создать подлинные произведения, заполняют страницы литературных приложений и журналов. «Боже мой, какая возмутительно лишняя, слабая и бездарная книга!., вся книжка состоит из плоских, хотя и гордых надрывов и жалоб, в гладких, лишенных всякой оригинальности стихах», — говорит, например, Блок о сборнике Евг. Тарасова. Пошлость, претенциозность, бездарность таких поэтов, как В. Ленский и А. Рославлев, стих которого—1 «жалкая трескотня и чудовищная пошлость», бичует Блок, противопоставляя им пусть маленькие, бледные, но простые и скромные книги начинающих — Б. Дикса и М. Гофмана. Этот непрерывный поиск простоты в литературе, естественности, за которой слышен шум истинной жизни, — характернейшая черта Блока-критика.

«Спасибо Вам за Вашу книгу от всей души, — писал Блок Л. Я. Гуревич 21 декабря 1907 года.— Сейчас, ночью, я прочел ее не отрываясь, о большим напряжением. Хочу сказать Вам, что услышал голос волн большого моря; все чаще вслушиваюсь в этот голос, от которого все мы, интеллигенты, в большей или меньшей степени отделены голосами собственных душ... Может быть, те строгие волны разобьют в щепы все то тревожное, мучительное и прекрасное, чем заняты наши души». В надежде на перемены подходил Блок к завершению очень важного для него 1907 года, когда он признавался, что и жить нестерпимо трудно. В итоге Блок окончательно пришел к выводу, что «должен установить свою позицию и свою разлуку с декадентами».

Рассматривая общие особенности мироощущения Блока, 3. Минц в статье «Блок и Гоголь» совершенно справедливо замечает, что 1907—1908 годы — время сильнейшего «облучения» Блока идеями русского демократического искусства XIX века. Именно тогда он наиболее полно воспринял одну из основных идей русского реализма — «представление об исконной доброте и «нормальности» человека, разрушаемое несправедливым и «позорным» строем современной жизни».

Мучительно преодолевая себя, бичуя в себе декадента, Блок пытался разобраться в наследственных корнях преследующей его «проклятой отвлеченности». Вот отрывки из двух писем А. А. Блока матери, относящихся к 1908 году: «На днях было письмо от Ал. Львовича — декадентское; с какой-то иронией, как всегда, немножко жалкое, запутанное...». А через несколько дней Блок продолжает: «Проклятие отвлеченности преследует меня и в этой пьесе, хотя м. б., и менее, чем в остальном. Злюсь за это на своего отца!.. Он — декадент до мозга костей, ибо весь яд декадентства и состоит в том, что утрачены сочность, яркость, жизненность, образность, не только типичное, но и характерное. Последнее письмо отца свидетельствует о его набитости задними мыслями отвлеченного, теоретического, филологического, какого угодно характера — только не жизненного».

Так, разрывая замкнутый круг, очерченный декадансом, Блок шел к поэтическому утверждению 1914 года, лирически выразившему его «credo»:

О, я хочу безумно жить:
Все сущее — увековечить,
Безличное — вочеловечить,
Несбывшееся — воплотить!

С тяжелым ощущением вступил Блок в 1908 год, первой статьей которого явились «Три вопроса», где поэт размышляет об общественно активной роли искусства, его «пользе». Вопрос о «необходимости и полезности художественных произведений», считает Блок, возникает не сразу, а лишь за вопросами «как?» и «что?» и извечными проблемами формы и содержания. Для эстетической позиции Блока характерно внимание, уделяемое им форме xyдoжeJ ственного произведения. Он полагает, что в определенный исторический момент вопрос формы стал боевым лозунгом. «Вопросы формы были огненными и’трудными вопросами, трудными настолько, что лишь глубокая мысль и глубокое переживание искали достойной себя оправы, совершенной формы». Блок пишет об огромном труде, которым вырабатывалась форма. Он приводит пример Брюсова, работа которого явственно демонстрировала важность вопроса «как?», стоявшего на очереди дня. «Но улица ворвалась в мастерскую,— продолжает Блок,— и золотое время одиноких странствий миновало». Интересное признание, показывающее, как неотрывно от исторической ситуации воспринимал Блок путь нового искусства, как объяснял он, в частности, эволюцию символизма.

Неожиданную поддержку мыслей Блока о необходимости формальных поисков в период смены эпох, поисков, при которых «глубина содержания души художника не была искомым, она подразумевалась сама собой», находим мы сегодня в мемуарах М. С. Шагинян. Для молодой литературы начала века, считает Шагинян, модернизм был нужен потому, что заострил внимание на проблемах формы. Трактуя форму искусства диалектически, широко, не только как внешнюю оболочку, но и как структуру целого, Шагинян подмечает, что конец XIX века принес в поэзию аскетичность и неприхотливость — внешнюю наивную простоту. «Мы привыкли к тому, что важно лишь содержание — гражданское, передовое, революционное,— а форма бог с ней, что нам форма, если есть настоящее содержание!» Реакцией, первой реакцией на примитивность формы гражданской поэзии была «красивость» Надсона. Именно в эти годы наивного вкуса, считает Шагинян, положительную роль сыграло «так называемое декадентство». Оно «ввело в обиход начинающих поэтов понятие «хорошего вкуса» — вкуса, диктуемого чувством меры ; изящества как изъятия всего лишнего; оригинальности, свежести, незатасканности словаря и синтаксиса; адекватности оораза и смысла... Оно ввело понятие ритма в его раздельности, его несовпадаемосги с метром — движения жизни с движением счета, их диалектического противоборства и взаимной нужности. Оно как бы вернуло нас к пушкинской эпохе работы над языком, к необходимости школы».

Знаменательно это свидетельство, увидевшее свет в 1975 году, то есть более чем через шестьдесят лет после статьи Блока, где поэт точно и ясно очертил путь нового искусства от «как» к «зачем». Блок уловил момент, когда новая форма из идеала, за который надо было бороться, который требовал упорной работы, превратилась в шаблон, с помощью которого «непосвященные» и не потерпевшие ни одной из невзгод одиноких странствий узнали, «как» можно «по-новому» преломлять старую жизнь». Когда в литературу вошли сочинители, ловкие фальсификаторы, у которых «не было за душой ничего», и им «ничего уже не стоило дать красивую оправу стеклу вместо брильянта, для смеха, забав, кощунства и наживы».

Когда-то Андрей Белый писал об «опыте», пережитом Блоком, как об источнике его творчества. Опыт этот лежит в основе и литературно-критических суждений Блока. Точное чувство момента, когда «форма» — одна форма превратилась лишь в груду «радужных бумажек», когда «плеяда ловких подделывателей» появилась на литературном горизонте, позволила Блоку нелицеприятно и требовательно выступать со своими литературными оценками. И дабы подтвердить эту точность, приведем полностью короткую рецензию Блока, написанную в 1909 году и лежащую в русле его мыслей о литературе, поднятых в статье «Три вопроса»:

«Новые поэты, критики и беллетристы.

Так беспощадно судил Блок-критик халтуру в искусстве, когда вместо жизненно необходимых людям «воды и хлеба» летят в толпу розовые бумажки и разукрашенные стекляшки.

В рассуждениях Блока о «пользе» искусства, в его тетической программе, где понятие «долга» художника занимает место вершины пирамиды при гранях — «форме» и «содержании»,— слышатся отдаленные отзвуки рассуждений Ап. Григорьева, считавшего искусство «органически сознательным отзывом органической жизни, как творческая сила и как деятельность творческой силы».

Но в период статей 1907—1908 годов еще ближе Блоку были гражданские идеи революционных демократов. Недаром именно в 1908 году все чаще и сочувственнее отзывается Блок о Добролюбове, мечтает о журнале с традициями добролюбовского «Современника».

«Расколотая» современность, враждебное непонимание или нежелание понять Блока, проявляющееся в статьях и поступках многих близких ему литераторов, трагическое ощущение катастрофы, неблагополучие эпохи, крайняя запутанность и неустроенность личной судьбы — так живет Блок в 1908 году, когда вслед за пьесой «Песня Судьбы» создает он гениальный цикл «На поле Куликовом», а в ряде публицистических статей и докладов поднимает кардинальные, наиважнейшие вопросы эпохи, пишет о судьбах России, народа, интеллигенции. А мы, листая журналы той поры, можем наткнуться на такие строки: «Блок живет в царстве своего вымысла, отгородив себя от реальной жизни, с его балаганом и суетой, стенкой наивного детского мировоззрения... Все это, разумеется, страшно оторвано от сегодняшнего дня, но все это мило искренностью восприятия, мягкостью рисунка». Так рассуждал критик А. Измайлов в журнале «Образование».

В те же дни Блок записывает мысли далеко не мягкие по рисунку и столь глубокие, что и привидеться не могли петербургскому критику,— мысли, в которых боль и понимание— народа и России: «Вульгарность: А. Белый... Чулков, Арцыбашев — не народное. Мужики никогда не вульгарны...» И через день: «Виденное: гумно с тощим овином. Маленький старик, рядом — болотце. Дождик. Сиверко. Вдруг осыпались золотые листья молодой липки на болоте у прясла под ветром, и захотелось плакать. Когда выходишь на место срубленной рощи в сумерки (ранние, осенние),— дали стираются туманом и ночью. Там нищая, голая Россия. Просторы, небо, тучи в день Покрова».

Опять, как в годы золотые,
Три стертых треплются шлеи,
И вязнут спицы расписные
В расхлябанные колеи...

Так искал истину в народе и Родине Блок, уходя все дальше и дальше от своих «друзей», что с удовлетворением и отмечал: «Хвала Создателю! С лучшими друзьями и «покровителями» (А. Белый во главе) я внутренно разделался навек. Наконец-то! (Разумею полупомешанных — А. Белый, и болтунов — Мережковские.)».

В единственной большой, собственно литературно-критической работе 1908 года «Письма о поэзии» Блок ставит вопрос о выражении в поэзии темы Родины и народа. Только то произведение, в котором творец «сжег себя дотла», способно взволновать народы, века, поколения, считает Блок. Для него, предельно честного художника, были органически неприемлемы в поэзии холодная красивость, напыщенность, бутафория. «Не верю,— восклицает Блок, разбирая стихи Минского,— не верю ни одному слову, не верю аптекарскому равновесию созданий божьих — людей и стихов, не вижу ни одной черты осязаемой, живой, искренней». «Ложь, мертвечина, симметрия» — вот что отталкивает Блока во многих стихах Минского. Как плод интеллигентского равнодушия, как результат схоластических построений воспринимает Блок подобную поэзию и воинствующе ее не приемлет. В раздумьях о поэзии опирался Блок на обостренное ощущение Родины, России, то есть на то, чего не чувствует он в напыщенно-романтических стихах Минского. Блок воспринимал искусство сквозь призму интересов народа, от которого бесконечно далеки интеллигентские поэты и философы, «поседевшие в спорах о Христе», «жаждущие жертв» и проводящие мистические радения. Шум в столицах и тишина за городом — для Блока 1908 года это ощущение символично.

В столицах шум. Гремят витии,
Идет словесная война,
А там, во глубине России,
Там вековая тишина...

(Н. А. Некрасов)

Ведь за «сермяжным горем», ...неурожаями и соболезнующей интеллигенцией скрывается еще лукавая улыбка, говорящая: «Мы — крестьяне, а вы — господа, мы у себя в деревне, а вы у себя в городе». Вот тот Рубикон, который пролег между интеллигенцией и народом. А что же современный поэт-интеллигент, слагающий гражданские стихи? Блок не находит у него некрасовской мощи, правды, которую можно почувствовать и у Г. Успенского, и у Гаршина,— он видит в поэзии, подобной поэзии Минского, стихотворчество «класса фармацевтов», где «чем дальше, тем больше торжествует схема, отвлеченность, инертность». Перекликаясь с традициями демократической критики XIX века, Блок судит искусство с точки зрения не кучки пресыщенных эстетов, но «простого», «маленького», «могучего» человека—с точки зрения народа русского. Став на позицию неискушенного, но искреннего и истинно чувствующего подлинное искусство читателя, Блок отвергает все, что ложно или хотя бы только неискренно, что сказано не совсем от души, что отдает «холодными словами». Блок верит в простого русского читателя, пусть не очень понимающего законы искусства, но не дающего себя в обман «словесности» и отвергающего «в своем саду чахлой и пестрой формы клумбы современных французских цветов». В статье «Письма о поэзии» Блок выразил еще раз мысль, которая поддерживала его после выхода первой книги стихов, когда сквозь развязную критику, насмешки и пародии с радостью услышал он голос принявших его поэзию «совсем простых», далеких от искусства людей.

Простота и строгость — с этими мерками подходил к поэзии А. Блок. Он увидел их в сборнике стихов Ф. Сологуба «Пламенный круг», отметив восьмой сборник Сологуба как самый цельный и совершенный. Не время и не место в этой работе оценивать творчество Ф. Сологуба, писателя и поэта, которого Блок считал художником, близким к совершенству. Видимо, нам — поколению второй половины XX века — следует бережнее оценивать творчество этого писателя. В истории русской литературы автор «Мелкого беса» и «Нюрнбергского палача» занимает далеко не последнее место, не следует забывать истинно большие произведения, оставленные им. Блок, разбирая сборник Ф. Сологуба, вновь, как и в других своих лучших статьях, идет от литературного текста к личности художника — это один из характерных моментов, отличающих критическую прозу Блока и роднящий ее с критическими работами Иннокентия Анненского.

Стремясь раскрыть внутренний мир произведений, Блок чувствует и некоторую недосказанность поэзии Сологуба. Блока привлекает отсутствие в поэзии Сологуба пряности и мишуры (вспомним золоченые бумажки, швыряемые в голодную толпу модными поэтами), что делает его поэзию, простую и мудрую по словам критика, столь же значимой, что и поэзия Тютчева и Боратынского. С поэзией Пушкина строгого, совершенного, но неуловимо легкого и гармоничного — сравнивает Блок стихи Сологуба.

Впечатляет эстетический вкус, поэтическое чутье Блока, когда он «среди разрастающегося племени наглых и пустых стихотворцев» выделяет мудрые стихи Федора Сологуба или нежные песни Михаила Кузмина. Под красивой маской, которую надел на себя Кузмин, Блок видит благородную и свежую поэзию. Чутко и трагично ощущает Блок раздвоенность Кузмина, закрывающую доступ к его душе, рождающую «легкомысленное порхание по строчкам и рифмам». «...Как будто есть в Кузмине два писателя,— говорит Блок,— один юный, с душой открытой и грустной, ...другой — не старый, а лишь поживший, какой-то запыленный, насмехающийся над самим собой, не покаянно, а с какой-то задней мыслью, и немного озлобленный». Такова раздвоенность Кузмина, поэта глубоко русского, своими стихами заставляющего вспомнить мудрость и скорбь Древней Руси, но вдруг напяливающего на себя французский кукольный атласный камзол, щеголеватая вульгарность которого заставляет Блока поднять в статье важный для него в этот период вопрос о «западничестве» и «славянофильстве», вопрос «национальный». И неудачи, «напрасная манерность», «щеголеватая вульгарность» некоторых стихов Кузмина дают право Блоку сказать: «Подлинная пастораль XVIII столетия действительно страшна, потому что русские люди, переряживаясь в чужеземных кукол, хотели забыть что-то, чего вам вовеки не забыть, потому что вы русский поэт, а не офранцузившийся помещик...». Так боролся Блок с Кузминым за Кузмина.

«Сети», о которых речь идет в статье, Блок оценил очень высоко. О первом сборнике Кузмина юн писал автору: «...Читаю Вашу книгу вслух и про себя, в одной комнате и в другой. Господи, какой Вы поэт и какая это книга! Я во все влюблен, каждую строку и каждую букву понимаю и долго жму Ваши руки и крепко... Спасибо». О русских корнях, которые Блок проницательно отметил в поэзии Кузмина и противопоставил западной «маске», он писал и ранее, чувствуя близость поэта if раскольничеству и старообрядчеству: «Творчество Кузмина имеет корни, может быть, самые глубокие, самые извилистые, кривые, прорывшиеся в глухую черноту русского прошлого. Для меня имя Кузмина связано всегда с пробуждением русского раскола, с темными религиозными предчувствиями XV века, с воспоминаниями о заволжских старцах, которые пришли от глухих болотных топей в приземистые курные избы».

Г. Шмаков в своей статье «Блок и Кузмин» полагает, что претензии Блока Кузмину, призывы «сбросить кафтан капризной легкости» были невыполнимы для Кузмина, воспринимавшего жизнь «мирискуснически», как бы сквозь культурно-историческое средостение, через фильтр искусства82. Если это и так, заслуга Блока-критика (как впоследствии И. Анненского) заключается в том, что он отделил Кузмина — манерного апологета «нового искусства» — от Кузмина—лирика, значительного русского поэта.

Блок заканчивает «Письма о поэзии» критическим разбором очередной книги Бунина, в новых стихах которого он не видит живой струи, и полемическим ответом Сергею Соловьеву, где сопоставляет его поэзию со «Смешной любовью» Потемкина.

В оценке поэзии Блок придерживался принципа, позже сформулированного в речи «О назначении поэта», наиболее полно отражающей эстетическую концепцию, к которой он пришел в зрелые годы: «Поэт — сын гармонии: и ему дана какая-то роль в мировой культуре. Три дела возложены на него: во-первых — освободить звуки из родной безначальной стихии, в которой они пребывают; во-вторых — привести эти звуки в гармонию, дать им форму, в-третьих — внести эту гармонию во внешний мир». Поэтически это сформулировано в «Возмездии»:

Угль превращается в алмаз.
Он, под киркой трудолюбивой,
Восстав из недр неторопливо,
Предстанет — миру напоказ!
Так бей, не знай отдохновенья,
Пусть жила жизни глубока:
Алмаз горит издалека —
Дроби, мой гневный ямб, каменья.

Трагическое, катастрофичное ощущение эпохи, которое ощущаем мы в статьях Блока этого периода, усугублялось неблагополучием личной жизни поэта, хотя он и говорил в письме матери: «Чем холоднее и злее эта неудавшаяся «личная» жизнь... тем глубже и шире мои идейные планы и намерения». Действительно, он ушел целиком в работу. «Песня Судьбы», стихи и переводы, статьи, доклады — все они несут отпечаток его личной трагедии. Переписка Блока с женой, полностью теперь опубликованная, ясно раскрывает тот «страшный мир», который окружал поэта в 1908 году.

Летом 1908 года Блок заканчивает «Песню Судьбы» и, мечтая о постановке ее в Художественном театре, читает пьесу Станиславскому. М. А. Бекетова вспоминает: «...Впериод гастролей Московского Художественного театра драма была прочитана «комитету», состоящему из Станиславского, Немировича-Данченко и Бурджалова. Пьеса понравилась... Дело считалось почти решенным: театр берет драму». Но Станиславский спустя несколько месяцев пишет Блоку многозначительное письмо, в котором, фактически отвергая пьесу, замечает (что для нас особенно важно), что она является переходной ступенью в творчестве поэта; «Читаю всю пьесу и опять волнуюсь и опять думаю о том, что Вы скоро напишете что-то очень большое». В ответе на это письмо Блок точно формулирует свою судьбу: «...Стоит передо мной моя тема, тема о России (вопрос об интеллигенции и народе, в частности). Этой теме я сознательно и бесповоротно посвящаю жизнь. Все ярче сознаю, что это — первейший вопрос, самый жизненный, самый реальный. К нему-то я подхожу давно, с начала своей сознательной жизни, и знаю, что путь мой в основном своем устремлении — как стрела, прямой, как стрела — действенный».

И Блок создает «Иа поле Куликовом», работает над статьями о народе и интеллигенции. Не являясь собственно литературно-критическими, статьи Блока 1908 года — «Вопросы, вопросы, вопросы», «Ирония», «Народ и интеллигенция», «Стихия и культура» — дают многое для понимания эстетических и идейно-философских взглядов Блока этого периода. К проблеме народа и интеллигенции он подходит гораздо глубже, чем в ранней прозе. «Есть между двумя станами — между народом и интеллигенцией — некая черта, на которой сходятся и сговариваются те и другие. Такой соединительной черты не было... между двумя станами, явно враждебными...». Здесь безусловная, подмеченная многими исследователями перекличка с идеями цикла «На поле Куликовом». Конечно, стихи этого цикла не «исторический маскарад», как верно отмечает Громов, говоря, что именно в них видно «в высшей степени органичное слияние «истории» и «современности», где — сама современность становится движущейся историей, ее этапом».

В статье «Народ и интеллигенция», пытаясь проследить органичную связь, диалектическую преемственность исторических коллизий, Блок утверждает, что именно на «согласительной черте» вырастают значительные явления культуры. Для подтверждения слов своих он вновь обращается к имени Горького, «здоровая кровь» которого рождает своих, чуждых интеллигенции героев — молчаливых людей «себе на уме», с усмешкой, сулящей неизвестное». И появляется в заключение статьи ключевой для Блока образ — символ гоголевской тройки, и трагическим предостережением интеллигенции звучат слова: «Бросаясь к народу, мы бросаемся прямо под ноги бешеной тройке, на верную гибель». Здесь трагизм блоковской концепции, но здесь же и провидение неминуемого грядущего взрыва («острейшая постановка вопроса» об объективно-трагическом обострении современных противоречий в форме коллизии «народа» (социальных низов) и «интеллигенции» (культурных социальных верхов).

Статья эта, прочитанная как доклад в Литературном обществе, вызвала оживленнейшую полемику.

В газете «Слово» сообщалось: «В свой доклад А. А. Блок внес столько искреннего и глубокого волнения, что невольно откликнулись чуткие, хотя и несозвучные струны в душах слушателей, и вокруг больного для многих — вопроса о пропасти между народом и интеллигенцией возник на редкость живой и яркий спор». Впечатление от дискуссии передано Блоком в письме матери: «Всего милее были мне: речь Короленко, огненная ругань Столпнера, защита Мережковского и очаровательное отношение ко мне стариков из «Русского богатства» (Н. Ф. Анненского, Г. К. Градовского, Венгерова и др.). Они кормили меня конфетами, аплодировали и относились как к любимому внуку, с какою-то кристальной чистотой и любезностью». Пафос, роднивший идеи Блока с народнической идеологией, видимо, был близок «старикам» из «Русского богатства», пережившим «хождение в народ». Мысль об отдаленности народа от интеллигенции была им понятна. Зато ее резко восприняли многие, совершенно не знавшие народа представители символизма, в чьих «комнатных устремлениях к стихии» незнание народа соседствовало с его идеализацией. Блок выступает против символистской публицистики именно в годы, последовавшие за поражением революции. Связывая обращение к демократическим традициям с критикой «декадентства», «модернизма», Блок порывает с либеральной интеллигенцией, проникнутой ощущением пессимизма, предчувствуя «невиданные мятежи» грядущего.

Блок-прозаик прошел непростой путь, создав произведения, поднимающие кардинальные вопросы одной из важнейших эпох в истории России. Литературная критика Блока вобрала в себя серьезнейшие проблемы искусства и общественной жизни начала XX века. Опыт Блока-критика ценен и поучителен для нас своей глубиной, искренностью, остротой постановки проблем и принципиальностью их решения. Литературно-критическое творчество Блока было неразрывно связано с его поэзией, на нем лежит свет таланта одного из замечательных русских художников, его духовная энергия и культура.

Статьи о литературе

2015-07-15
Творчество Бунина последнего, эмигрантского периода вызывает противоречивые суждения и оценки. В очень интересной статье «О Бунине» Твардовский делает ряд тонких наблюдений, особенно ценных потому, что в данном случае художник говорит о художнике. Говорит так, как, быть может, не сумеет сказать критик.
2015-07-05
Немаловажная проблема, когда мы говорим о Есенине сегодня и завтра, самым непосредственным образом связанная с пребыванием поэта в Европе и Америке: встречей «лицом к лицу» с русской эмиграцией — и прежде всего, с возникшим на Западе после Октября 1917 года русским литературным зарубежьем.
2015-07-21
Сопоставление идей многих произведений писателя, посвященных теме любви, говорит о том, что он ищет некий «общий знаменатель» несовершенства жизни, выявляет то, что нарушает ее гармонию, разъединяет людей, уродует прекрасное и разрушает доброе.