Начало пути

2015-06-04
Блок, Александр Александрович

В 1903 году в журнале «Новый путь» появилась первая рецензия, написанная Александром Блоком. Не случайной была его встреча с изданием, во главе которого стояли 3. Н. Гиппиус и Д. С. Мережковский. До личного знакомства с ними (в марте 1902 года) Блок много и внимательно изучал сочинения Мережковского, и как отмечает Вл. Орлов: «Почти все размышления Блока в юношеском дневнике об антиномии языческого и христианского мировоззрений («плоти» и «духа»), о религии и мистике, о мистике и декадентстве, о мифологии, о борьбе с материализмом и позитивизмом ближайшим образом восходят не столько к Вл. Соловьеву, сколько к Мережковскому, писания которого Блок в то время усердно штудировал. Глубоко переживая поэзию Соловьева и его эсхатологические пророчества в «Трех разговорах», Блок, как выясняется, был очень поверхностно знаком с его собственно философскими и богословскими сочинениями. Вместе с тем в рассуждениях Мережковского о грядущем «высшем синтезе» религии и культуры Блок одно время склонен был видеть нечно более «объективное» и «конкретное», нежели метафизика соловьевского толка».

Быть может, это заключение и не совсем точно — оно в чем-то перекликается с позднейшими словами Белого о неспособности Блока к глубокому постижению философских проблем. Но еще будучи студентом юридического факультета университета, Блок всерьез занимался изучением философии, и в особенности Платона. «Он пишет отцу в 1900 году: «Философские занятия, по преимуществу Платон, продвигаются не очень быстро. Все еще я читаю и перечитываю первый том его творений в Соловьевском переводе — Сократические диалоги, причем прихожу часто в скверное настроение, потому что все это (и многое другое, касающееся самой жизни во всех ее проявлениях) представляется очень туманным и неясным. Иногда совершенно наоборот (реже, конечно), и это главным образом после известного периода целесообразных занятий, когда все приходит в некоторую логическую систему».

Серьезные занятия философией все же не нашли в жизни молодого Блока большого места. Характерно признание в письме поэта к Евгению Иванову из Шахматова, где Блок пишет, что он «силился одолеть «Оправдание добра» Вл. Соловьева и не нашел там ничего, кроме некоторых остроумных формул средней глубины и непостижимой скуки. Хочется все делать напротив, назло. Есть Вл. Соловьев и его стихи — единственное в своем роде откровение, а есть «Собр. сочин. В. С. Соловьева» — скука и проза».

Отметим в этом же письме здоровое, земное начало, которое было чуждо иным мистически настроенным друзьям поэта. «Например,— пишет Блок, — там, где «колосился» Христос (ваше), я мог видеть васильки и ромашки, и даже маленьких желтогрудых овсянок. Или Солнце всходило над рекой». Именно в этом простом человеческом взгляде на мир откроется впоследствии перед Россией душа одного из самых искренних и трагичных ее певцов. Но молодой поэт в первые годы XX века находится во власти смутных мистических исканий — ему близка поэзия Владимира Соловьева. Блок завязывает переписку с Андреем Белым и через него знакомится с кругом московских символистов. Конец XIX — начало XX века проходят для Блока под знаком Прекрасной Дамы, которой слагает он вещие стихи.

К 1901—1902 годам относится и первый критический опыт Блока. «Стихи — это молитвы,— писал Блок в наброске статьи о русской поэзии, оставшейся в юношеском дневнике.— Сначала вдохновенный поэт-апостол слагает ее в божественном экстазе. И все, чему он слагает ее, — в том кроется его настоящий бог. Диавол уносит его — ив нем находит он опрокинутого, искалеченного, — но все милее,— бога. А если так, есть бог и во всем, тем более не в одном небе бездонном, айв «весенней неге» и в «женской любви». Так, следуя за Вл. Соловьевым, выражал молодой Блок религиозное понимание сущности поэзии. Выделяя в статье «великих учителей» Тютчева, Фета.

Полонского, Соловьева, он видит их родство в том, что «вдохновения черпали они из того источника божия, который не открывался другим».

Все это весьма характерно для духовной атмосферы, взрастившей Блока. «Набросок статьи о русской поэзии», да и весь его юношеский дневник — не что иное, как попытка осмыслить то, что нашло лирическое выражение в «Стихах о Прекрасной Даме». Юношеская статья Блока наглядно передает дух эпохи мистических зорь, ожидания нового эсхатологического откровения, эпохи знакомой нам сейчас в основном по воспоминаниям, старым журналам. У Блока, в общем-то не склонного к теоретизированию, мы можем наблюдать в заключении этой статьи попытку спроецировать философскую проблематику на сферу поэтическую: «Громадность философии Соловьева и Фета — вне сомнений, их музыку слушаем мы на земле; а любви их нет границ. Эта любовь так таинственна, что мы познаем ее лишь в личном творчестве, когда, в часы экстаза, начинают проходить перед нами дрожащие, непостижимые, странные призраки — «холодные струи нездешних тайн». И тогда, как старцы Фиванские, мудрые, но не знающие грядущего дня.

Мы содрогаемся».

Именно так воспринимал тайну творчества и смысл бытия молодой Блок, выразив это и в строфах известного стихотворения:

Предчувствую Тебя. Года проходят мимо
Всё в облике одном предчувствую Тебя.

Весь горизонт в огне — и ясен нестерпимо,
И молча жду,— тоскуя и любя.

Весь горизонт в огне, и близко появленье,
Но страшно мне: изменишь облик Ты,

И дерзкое возбудишь подозренье,
Сменив в конце привычные черты.

О, как паду — и горестно, и низко,
Не одолев смертельные мечты!

Как ясен горизонт. И лучезарность близко,
Но страшно мне: изменишь облик Ты.

Так смутные, зыбкие, абстрактные построения превращались у Блока в истинную поэзию. В юношеских стихах поэта найдем мы мотивы, перекликающиеся с его первой статьей. Мы еще вернемся к «Стихам о Прекрасной Даме» (кстати, часть их была напечатана в мартовском 1903 года журнале «Новый путь» вместе с первыми рецензиями Блока).

Откроем первую записную книжку поэта. Там есть список источников, относящихся к наброску статьи о новейшей русской поэзии. Остановимся лишь на одном имени — Ап. Григорьев. Это имя прошло через всю жизнь Блока.

В 1902 году в вагоне Николаевской железной дороги заносил он в записную книжку замечания о стихах Григорьева. Первая из них относится к стихотворению «Вопрос»:

Уехал он. В кружке, куда, бывало,
Ходил он выливать всю бездну скуки
Своей, тогда бесплодной, ложной жизни,
Откуда выносил он много желчи,
Да к самому себе презренья; в этом
Кружке, спокойном и довольном жизнью,
Собой, своим умом и новой книгой,
Прочтенной и положенной на полку,—
Подчас, когда иссякнут разговоры
О счастии семейном, о погоде,
Да новых мыслей вычитанных в новом
Романе Санда (вольных, страшных мыслей,
На вечер подготовленных нарочно,
И скинутых потом как вицмундир)...

«Григорьев вообще рассудочный. Странной и часто тяжелтой зрелостью веет от его стихов. Иногда загораются маяки, редко. И болотные огни он видел. Больной»,—пишет Блок. Конечно, в 1902 году мистически настроенному, верящему в грядущее явление «Жены, облеченной в Солнце» поэту должны были казаться далекими и рассудочными мудрые строки Григорьева. Но все же точно и прозорливо отмечает Блок выстраданность и завершенность стихов, что много позже дало ему возможность сказать о Григорьеве: «Он — единственный мост, перекинутый к нам от Грибоедова и Пушкина: шаткий, висящий над страшной пропастью интеллигентского безвременья, но единственный мост». Д. Д. Благой в своей ранней статье о Блоке и Григорьеве отметил, что цикл Блока «Вольные мысли» очень близок григорьевскому стилю.

Сквозь некоторый мистицизм прозаических записей Блока, относящихся к 1901—1902 годам, уже ясно чувствуется точный, логичный взгляд Блока на мир, искусство, поэзию. Иногда в этом видят двойственность Блока. По-видимому, очень сильна была в нем здоровая основа, благодаря которой у него с годами выкристаллизовалось крайне обостренное восприятие действительности, приведшее поэта к «Двенадцати», «Интеллигенции и революции», послереволюционной публицистике. Именно это здоровое, позитивное начало разительно отличало Блока от близких ему какое-то время символистов-москвичей Белого, Сергея Соловьева и других «аргонавтов».

Прав один из исследователей, утверждающий: «Видения Прекрасной Дамы и «веселые дурачества»—такова прирожденная двойственность Блока, двуплановость его жизни. Лето, которое он называл «мистическим», могло быть полно мальчишеского веселья, поездок по окрестным лесам и полям и забот, связанных с хозяйством».

В январе 1902 года Блок записывает свои мысли о поэзии. Он называет их критикой от «наболевшей души», трудом малым, но вдохновенным, который он желает оставить на земле, кроме песен, ибо «мне недолго жить». Быть может, сейчас несколько странно читать этот человеческий документ (я имею в виду весь юношеский дневник Блока, куда органически входят раздумья о поэзии), где за строками о Тютчеве, Фете и Полонском следуют обнаженные раздумья о конце, самоубийстве. Но без него невозможно понять становление Блока — сына поколения, для которого поэзия, философия, смерть шли рядом.

Искренне и обнаженно-трагически звучат слова Блока о современной ему поэзии: «Человек, утончаясь, чувствует потребность прикрыть тайну своего существования, слишком ярко и обнаженно им ощущаемую... он ищет ночи для своих вдохновений, сумрака для своих надежд; — потому-то глубины наших современных поэтов укрываются порой в непроницаемые одежды».

В юношеской статье Блок говорит о «гиганте» Соловьеве, о появлении первых цветов символизма: «...В небывалых прежде блаженных муках начинает рождаться новое, еще неведомое, но лишь смутно пока чувствуемое. Это все — дело Вечного Бога. Мы еще только смутно смотрим, содрогаясь, и смутно ждем конца».

Символистская поэзия полна тоски, неудовлетворенности, стремления соединиться с богом. «Одним из великих парадоксов, которым живут ищущие, — пишет Блок,— можно считать то, что нет большей близости, чем наибольшая отдаленность, нет большей тоски, чем наибольшая радость». Снова здесь личное и общее слиты нерасторжимо. Автор пытается осмыслить свой живой опыт, связав его с русской поэзией, говорит о Вечной Женственности в стихах Тютчева, Фета, Полонского, Вл. Соловьева и заключает: «Современная поэзия вообще ушла в мистику, и одним из наиболее ярких мистических созвездий выкатилась на синие глубины неба поэзии—Вечная Женственность».

Первые критические опыты Блока появились в журнале «Новый путь» вместе с десятью стихотворениями поэта.

Этот журнал начал выходить в январе 1903 года и был задуман как орган религиозно-философских собраний. В книге «Ранний Блок» Петр Перцов пишет: «Наш литературный кружок той осенью (1902 г. — В. Е.) готовился к своему боевому делу — создавался журнал «Новый путь». Журнал религиозно-философский — орган недавно открытых, кипевших тогда полной жизнью петербургских первых религиозно-философских собраний, где впервые встретились друг с другом две глубокие струи — традиционная мысль традиционной церкви и новаторская мысль с бессильными взлетами и упорным стремлением — мысль так называемой «интеллигенции»... И, наряду с этим, вырисовывалась другая задача: нужно было дать какой-нибудь простор новым литературным силам, уже достаточно обозначившимся и внутренне окрепшим к тому времени, но все еще не имевшим своего «места» в печати, почти сплошь окованной «традициями» более упорными, чем официальная церковность. Все эти «декаденты», «символисты» — как они тогда именовались, — так быстро затем, во второй половине десятилетия, захватившие поле сражения,— еще не знали для себя пристанища, не имели где приклонить голову... Итак, той осенью небольшой «декадентский» кружок собрался издавать (без денег и без возможности платить гонорар) синтетический «Новый путь». Направление журнала было небывалым, в его программе упоминалось имя Владимира Соловьева, а в конце каждого номера публиковался отчет религиозно-философских собраний.

Выпустить этот журнал оказалось непросто: приходилось иметь дело с двумя цензурами — светской и духовной, последняя была особенно сурова — она стояла и на пути стихов Блока, большие буквы которых, обращенные к какой-то «Прекрасной Даме», могли смутить любого цензора.

Но небольшой хитростью цензура была обойдена, и в марте 1903 года в журнале «Новый путь» появился цикл Александра Блока «Из Посвящений». В него вошли стихи.

  • «Предчувствую Тебя. Года проходят мимо...»
  • «Новых созвучий ищу на страницах...»
  • «Гадай и жди. Среди полночи...»
  • Старик («Под старость лет, забыв святое»)
  • «Когда святого забвения...»
  • «Я отрок, зажигаю свечи...»
  • «Экклесиаст» («Благословляя свет и тень...»)
  • «Я к людям не выйду навстречу...»)
  • «Царица смотрела заставки...»
  • «Верю в Солнце Завета...»

В этой же книжке журнала напечатаны и рецензии Блока на перевод «Героинь Овидия» Д. Шестакова и на книжку «Близость второго пришествия Спасителя» полковника Бейнингена. Сухо-иронически излагает Блок «идеи» отставного полковника, вычислившего на досуге время второго пришествия. Впрочем, нас сейчас интересует не содержание забытой книги, а то, что Блок (сложная стилистика заметок которого в юношеском дневнике требует напряженной «борьбы» с формой) в первой своей рецензии четко, ясно и кратко пишет о разбираемой книге. Безусловно, рационально-религиозное сочинение Бейнингена глубоко чуждо ему, так недавно слагавшему молитвы Прекрасной Даме, и критик, чутко уловив фальшь положительно-математического стиля автора, стиля, не соответствующего самой теме сочинения, иронично заключает: «Неужели же арифметика откроет нам тот день и час, когда придет Сын Человеческий».

В том же 1903 году, упоминая в письме к отцу опубликованных двух рецензиях, Блок многозначительно замечает: «Стихов пишу не очень много и не очень хорошо, как-то переходно; вероятно, чувствую переход от мистической запутанности к мистической ясности». Наступало время, когда громады социальных перемен отодвинули на задний план декадентских попутчиков Блока. Мир борьоы и тревоги начинал входить в его сознание, входить еще ро ко, проявляясь пока лишь в отдельных словах, случаинь , казалось бы, строках и заметках. Все явственнее становится охлаждение Блока к петербургским и московским мистикам, его жажда «простой», ясной жизни.

Блок пишет в 1903 году С. Соловьеву о Мережковском: «Бго значение исчерпается скорее,— именно в тот момент, когда многие из нас ясно увидят, что пора «заглядеться» на другое. Иное дело — явное нецеломудрие в его стиле (пожалуй, даже в стиле души). Ибо нельзя так вопить о том, на чем непременно понижается голос... Вообще, он так сложен пока, что в будущем окажется прост». А заканчивается это примечательное письмо неожиданно разяще: «от Розанов, м. б., проще, но в будущем осложнится. Признаюсь теое, что редкий талант отвратительнее его». Знаменательная характеристика будущего автора фельетона «Попы, жандармы и Блок».

Было у Блока любимое слово «несказанное». В его языке означало оно те глуоинные мысли и чувства, о которых, если и можно говорить (а точнее, намекать), то лишь в интимных лирических стихах. Блок и в критической прозе тоже очень часто не стремился к точности анализа и сухому расчленению, если дело касалось вопросов, глубоко его лично затрагивающих. Он все же был прежде всего поэтом чувствительным и тончайшим выразителем интимного и личного. Поэтому некоторые его ранние рецензии напоминают более стихотворения в прозе, чем плод труда литературного критика, ибо — повторим только что процитированное письмо — «нельзя... вопить о том, на чем непременно понижается голос». И это не случайная фраза это концепция, выработанная молодым Блоком и подтвержденная его судьбой.

Именно как выражение очень близкого для Блока «несказанного» следует воспринимать его примечательную рецензию на Вторую Драматическую Симфонию Андрея Белого. Молодой московский символист искал в синтетической музыкальной конструкции симфонии наиболее близкую для себя форму, объясняющую богатое разнообразие жизненных тем. О музыке писал Белый Блоку в 1903 году: «Она искусство движения». Недаром в «симфониях» всегда две борющиеся темы; в музыкальной теме — она сама, отклонение от нее в многочисленных вариациях, и возврат сквозь огонь диссонанса». Самая значительная и интересная из четырех литературных симфоний Белого - вторая: злооодневная, пронизанная острыми и язвительными намеками на современность и в то нее время серьезная и торжественная. Дух Владимира Соловьева, атмосфера литературного быта, мистическое поклонение героя «Жене, облеченной в Солнце» сочетаются с острым восприятием обыденного и обреченного существования, «страшного мира» большого города. Крайне лично написал о Симфонии Белого Блок. Его метод, основанный, как безапелляционно заявил в 1935 году В. Десницкий, на «импрессионистских суждениях индивидуалиста-эстета», сейчас мы можем определить как метод предельного вчувствования и сопереживания, как метод, давший возможность критику-поэту выразить свое восприятие духовно родного произведения. Да простится нам длинная цитата, но приведем эту примечательную рецензию Блока целиком.

«Все это снилось мне когда-то. Лучше: грезилось мне на неверной вспыхивающей черте, которая делит краткий сон отдохновений и вечный сон жизни. Просыпаясь внезапно, после трудов и сует, я подходил к окну и видел далеко, в резких тенях, точно незнакомые контуры зданий. А наверху шевелилась занавеска, готовая упасть, скрывая от меня сумерки богопознания! Это ли снилось мне, пришедшему из усталости, отходящему в усталость, робкому прохожему? И, как свеча, колеблемая ветром на окне, я смотрел вперед — в ночное затишье — и назад — в дневное убежище труда.

«Приближается утро, но еще ночь» (Исаия). Ее музыка смутна. Звенят мигающие звезды, ходят зори, сыплется жемчуг; близится воплощение. Встала и шепчет над ухом — милая, ласковая, ты ли?

«Что-то в слово просится, что-то недосказано, что-то совершается, но — ни здесь, ни там» (Вл. Соловьев). Я обернулся. Никого.

Но «имеющий невесту есть жених» (Иоанн). Он прежде других узнает голос подруги. Стремящийся в горы слышит голос за перевалом. Ты не уснешь в «золотисто-пурпурную» ночь. Утром — тихо скажешь у того же окна: здравствуй, розовая Подруга, сказка-заря. Кто рассказал ее тебе? «Что этой ночью с тобой совершилося? Ангел надежд говорил ли с тобой?» (Вл. Соловьев).

Я говорю, что это не книга. Пускай гадает сердцеведец, торопится запоздалый путник и молится монах. «Уж этот сон мне снился».

Конечно, это раскрытие мира поэта на его языке. Здесь все обостренно-субъективно: и стилистика, и ускользающая расплывчатость смысла, вдруг конкретизирующаяся в последнем абзаце, и цитирование «Книги пророка Исайи», «Евангелия от Иоанна» и дважды работ Вл. Соловьева. Эта рецензия точно соответствует более поздним словам Блока, отдавшего предпочтение в критике статьям, ярко и полно воплощающим «художественный индивидуализм», по сравнению с мещански-будничными приемами «объективной критики», «критики без любви к тому, о чем она трактует».

Рецензия эта произвела несколько неожиданное впечатление на редакцию «Нового пути», которой она предназначалась. Кстати, это была первая статья Блока, подписанная его полным именем. Петр Перцов вспоминает, что из-за лирически-субъективного характера он воспринял эту статью не как «критическую», а как еще одно стихотворение из цикла «Прекрасной Дамы», лишь из-за прозаической формы не попавшее в сборник стихотворений. И именно Перцов отметил ее краткость и выразительность. Эти качества вытекали из чрезвычайной насыщенности слов — характерной и для стихов Блока. В целом же сжатость, концентрированность вообще отличают литературно-критические опыты поэта.

К моменту, когда в «Новом пути» была опубликована рецензия на 2-ю Драматическую Симфонию, Блок с Белым еще не встречались. Между ними лишь началась переписка. Их первые письма разминулись в пути, что было тут же мистически истолковано. «Письма, по всей вероятности, встретяся в Бологом, перекрестились,— вспоминает Белый,— крестный знак писем стал символом перекрещенности наших путей... Да, пути наши с Блоком впоследствии перекрещивались по-разному; крест, меж нами лежащий, бывал то крестом побратимства, то шпаг, ударяющих друг о друга: мы и боролись не раз и обнимались не раз».

В том первом письме Андрею Белому Блок, отзываясь на раннюю статью Белого «Формы искусства», представляющую собой популяризацию важнейшей для символистов идеи о музыке как идеальной и абсолютной форме искусства, впервые высказал свою мысль о различии музыки как «формы искусства» и музыки — единственном выразителе того голоса, «что вечно поет внутри», то есть категории, стоящей выше искусства. Именно в этом письме, заметил Вл. Орлов,— Блок говорит о том, «что составило центральную тему его мировоззрения — тему музыкального восприятия мира». «А главное, какая это музыка там в конце? Под «формой» ли она искусства? Ведь это в руку эстетизму, метафизикам, «Новому пути», «Миру искусства». Вы гениально достигли полпути и вдруг свернули, улыбнулись Мережковскому с его символом-соединением...

Вряд ли можно согласиться, что это письмо, как считает Вл. Орлов, написано на эстетском, мистифицированном языке — напротив, здесь ясно виден Блок-полемист, убежденно отстаивающий свою позицию.

А. Белого поразило это послание петербургского поэта. Впоследствии он вспоминал: «...Письмо — изумительное сочетание: из глубоких мыслей, юмора, мистики и полемического огня остро блещут крутые и полные мысли строки... Здесь А. А. выявляет себя решительным максималистом, презирающим всякие компромиссы с терминологией отжившего мира «сократиков», которою я кокетничаю ; язык мыслей моих — компромиссы; революционер Блок уличает меня.

Письмо озадачило и восхитило; не таким привык видеть я А. А., представляя его созерцательным, тихим, задумчивым, может более законченным, но не способным на юмор, полемику, бойкие экстравагантные шаржи; этот юмор в соединении со скептически обостренным умом озадачил меня: озадачили, пожалуй, и несколько трезвые ноты максималиста Блока; озадачило великолепное умение вести диалектику (поэмы — плохие рассудочники)...»

Белому предстояло удивляться еще не раз. Нам же важно сейчас отметить тяготение Блока к Москве, к ее литературной среде. Именно сближение с Белым повлекло за собой расхождение Блока с «петербуржцами» Мережковскими.

Приятель Сергея Соловьева, шафер на свадьбе Ълока, будущий видный деятель католической церкви, граф Развадовский в письме к Блоку, полностью им переписанному, заметил: «Что делает «Новый путь»? Что Мережковский, что Розанов и их последователи? Расширяется ли власть тьмы?» Власть тьмы — вот слова, определяющие религиозно-философский петербургский мир, и безусловно нашедшие отзвук у Блока, еще в конце 1902 года писавшего Михаилу Сергеевичу Соловьеву: ?Мне... особенно важно, что мои стихи будут помещены в московском сборнике оттого, что Ваша Москва чистая, белая, древняя, и я это чувствую с каждым новым петербургским вывертом Мережковских и после каждого номера холодного и рыхлого «Мира искусства». Наконец, последний его номер ясно и цинично обнаружил, как церемонно расшаркиваются наши Дягилевы, Бенуа и проч., а как с другой стороны, с Вашей, действительно страшно до содрогания «цветет сердце» Андрея Белого. Странно, что я никогда не встретился и не обмолвился ни одним словом с этим до такой степени близким и милым мне человеком». Правда, и связь Блока с московскими символистами, «аргонавтами» позже даст трещину. Блок отойдет от них, крайне осложнятся его отношения и с Белым. Но в 1903 году дружба их продолжает крепнуть.

В это время Блок внимательно следит за деятельностью московских издательств.

Блок не пропускает книг, издаваемых в Москве «Скорпионом». «А за последнее время,— пишет он Перцову,— Скорпион вызывает очень большие дозы личной моей благодарности, издавая свои книги. Кстати — мои рецензии, боюсь, не годятся Вам — они длинны, но от души». Одной из них была рецензия на два сборника стихотворений Бальмонта, выпущенных московскими издательствами «Скорпион» и «Гриф» — Будем как солнце» и «Только Любовь». «Типичная рецензия о mattr’e»,— замечает о ней П. Перцов.

Крупнейший представитель старшего поколения русских символистов К. Д. Бальмонт именно в сборниках, о которых писал в своей рецензии Блок, а также в предшествовавшей им книге «Горящие здания» достиг вершины своей поэзии. Блок точно почувствовал это. «Бальмонт тоже натворил чудес, выпустив последние две книги»,—пишет он Белому.

В духе этих слов и рецензия — в ней характерный для критического опыта молодого Блока отказ от анализа, отсутствие конкретных определений. Шесть более или менее пространных цитат и сжатый комментарий к ним — так строит Блок рецензию. Он признает поэтическое мастерство Бальмонта — нет области, «в которую нет сил проникнуть поэту», считает его стихи доказательством «единого происхождения» двух рычагов жизни — любви и вдохновения, считает каждое его стихотворение драгоценной каплей в бегущем водовороте поэзии, а общую мелодию книги «Только Любовь» называет нежной и прозрачной.

К творчеству Бальмонта Блок-критик обращался неоднократно. Всего опубликовано две его статьи и шесть рецензий, а в архиве Пушкинского дома хранится блоковская группировка стихов Бальмонта, отразившая наиболее существенные моменты в развитии его поэзии. Готовя статью к «Избранному» Бальмонта, первой в библиографическом списке критических работ поставил Блок свою рецензию на собрание стихов Бальмонта 1905 года.

Несколько нарушив хронологическую последовательность нашего очерка, обратимся к этой (и еще одной) рецензии Блока на сборник «Литургия красоты», также опубликованной в 1905 году, чтобы проследить эволюцию взглядов Блока на творчество «стихийного гения» Бальмонта. Рецензия на собрание стихов гораздо более аналитична, чем первая, опубликованная в «Новом пути» Блок констатирует популярность Бальмонта, он «первый поэт новой русской школы, удостоившийся «Собрания стихов»... Бальмонт побывал на страницах большинства толстых наших журналов. Бальмонта знает «большая» пуолика... Бальмонт читал лекции, выступал на литературных вече pax». И в то же время Блок замечает, что апогей творчества Бальмонта миновал, что его «величайшим подъемом был сборник «Будем как солнце». Блок критикует Бальмонта за некоторую несерьезность, недостаточную строгость его отдельных ранних стихов, он очень точно отмечает «преуменьшение задачи, которую и до сих пор не выполнил, да уж и не выполнит, Бальмонт». Последнее критическое предвидение, основанное не на эмоциональном восприятии, а на четком и проницательном понимании поэзии.

Критик замечает вопиющую неравноценность стихов Бальмонта, заставляющую чуткого любителя поэзии ломать голову: «Как из никуда негодного вышло превосходное». «Между тем дело объясняется проще: для будущей оценки Бальмонта придется просто выкинуть многое, что не создано, а вымучено и придумано, тс есть — сам читатель должен произвести раооту автора». Име но здесь, по нашему мнению, заложен основной смысл ранних высказываний Блока о Бальмонту.

Мы, «будущие» читатели Бальмонта, окинув пятидесятилетний путь поэта, можем очистить зерна от плевел и, взяв «золото его работы»,сказать: «Когда-то, в 1910году, Бальмонт, как всегда, кокетничал и, красуясь, со свойственным ему манерным легкомыслием заявил, что через полвека, то есть в I960 году, будет издано собрание его сочинений «в 93-х томах, или свыше». Срок, назначенный поэтом, прошел — и сейчас из его громоздкого наследия мы отобрали материалы всего на один том. Но эта книга настоящих стихов». В 1905 году, говоря о лучших стихах Бальмонта, Блок прежде всего выделял их романтизм, музыкальность, «звукоподражательность», подтверждая свои выводы словами Белинского, адресованными Кольцову, о главном отличии русского стиха — певучести, музыкальности. Заканчивая рецензию на «Собрание стихов» Бальмонта, Блок отмечает, что поэт все более обращается к сфере ему совсем не свойственной — рассудочной поэзии.

Мысль эта находит развитие и в рецензии Блока на соорник «Литургия красоты». Он отмечает в этом сборнике начало разложения, пишет о мертвой полосе рассудочной поэзии. Он еще пытается нащупать мотивы «нового Бальмонта» по тем немногим, «но зато совершенно новым и снова прекрасным песням, которые запел сам себе удивленный поэт, рядом с ними повторяя без числа старое, будто все еще надеясь увидеть забытые сны». Это был период, когда Блок еще не охладел к Бальмонту. Со временем его оценка творчества этого поэта будет становиться все суровее. Нам же важно отметить, что уже в ранних критических опытах проявился своеобразный взгляд молодого Блока-критика на современную ему литературу. Первые рецензии Блока, пронизанные ароматом эпохи, являют нам глубокую и ясную картину литературной жизни начала века. Внешне субъективная, импрессионистская манера критической прозы Блока требует глубокого вчитывания : и радостно почувствовать живую, своеобразную блоковскую мысль, подивиться точности и непредвзятости его литературных суждений и оценок.

Летом 1903 года, перед свадьбой, в Москве купил Александр Блок книгу Брюсова «Urbi et orbi». Она поразила его. «Этой осенью,— вспоминал Сергей Соловьев,— нас обоих совершенно раздавила новая книга Брюсова «Urbi et orbi». «Я едва выкарабкаваюсь из-под тяжести его стихов, пишет Блок С. Соловьеву. На языке до сих пор Брюсов. Он не змеею сердце жалит, но, как пчела, его сосет...». «Брюсов мучает меня приблизительно с твоего отъезда, ибо тогда я стал читать его книгу... Читать его стихи вслух в последнее время для меня крайне затруднительно, вследствие горловых спазм. Приблизительно как при чтении пушкинского «Ариона» или «Ненастный день потух»... Впрочем, надо полагать, что скоро сам напишу стихи, которые все окажутся дубликатом Брюсова». Блок увидел в новой книге Брюсова «преемничество от Пушкина по прямой линии». Со стихами из «Urbi et огЫ» в его жизнь вошли новые темы, зашумел большой город, заговорили народные тайны, появилась «жизнь повседневная». Видимо, многие, и в том числе, конечно, Блок, увидели в этой книге больше, чем сам автор. Недаром же Блок впоследствии значительно глубже разработал «брюсовские» мотивы. Но для своего времени Брюсов был действительно «великий маг» стиха, революционизировавший русскую поэтику, обогативший ее введением новых размеров и ритмов и расширивший ее пределы почти безгранично.

Образы и ритмы Брюсова, совпавшие в сознании Блока с «распутьем», на котором чувствовал себя поэт, с новым местом в фабричном районе Петербурга, где поселились молодые Блоки, дали жизнь новым темам в его творчестве: города, фабрики, рабочие... И появилась «Фабрика», запрещенная цензурой:

В соседнем доме окна жолты.
По вечерам — по вечерам
Скрипят задумчивые болты,
Подходят люди к воротам.

Они войдут и разбредутся,
Навалят на спины кули.
И в жолтых окнах засмеются,
Что этих нищих провели.

Исследователи творчества Блока обычно отмечают, что его переход от книги «Стихов о Прекрасной Даме» к сборнику «Нечаянная Радость» совершался под знаком городских стихов Брюсова.

Блок писал Брюсову: «Каждый вечер я читаю «Urbi et orbi». Так как в эту минуту одно из таких навечерий, я, несмотря на всю мою сдержанность, не могу вовсе умолкнуть. Что же Вы еще сделаете после этого? Ничего или ? У меня в голове груды стихов, но этих я никогда не предполагал возможными... То, что Вам известно, не знаю, доступно ли кому-нибудь еще и скоро ли будет доступно.

Несмотря на всю излишность этого письма, я умолкаю только теперь».

А сам Брюсов, написавший в 1902 году Перцову: «Блока знаю — он из мира Соловьевых. Он не поэт»,— берет в 1903 году свои слова назад и помещает в сборнике «Urbi et orbi» стихотворение «Младшим» с эпиграфом из «Стихов о Прекрасной Даме» и знаменательными строками, обращенными к молодым поэтам:

Они Ее видят. Они Ее слышат,
С невестой жених в озаренном дворце!

Железные болты сломать бы, сорвать бы!
Но пальцы бессильны и голос мой тих.

Совершенно ясно взаимостремление двух поэтов — Брюсова — скульптурного, прекрасно чувствующего плоть земли, ее форму и краски, и Блока — мечтательного певца «Прекрасной Дамы», стремящегося вырваться из мистического кольца своей юношеской лирики.

В письме Блока Брюсову мы читаем: «Посылаю Вам (Брюсов был в то время редактором московского журнала «Весы».— В. Е.) мою ноябрьскую заметку об «Urbi et orbi». Если даже не годна для печати, мне хочется, чтобы Вы знали мое впечатление об этой книге, хотя бы нецельно и неполно выраженное. Буду Вам глубоко признателен, если Вы дополните мне «Urbi et orbi» стихотворением «Приходи путем знакомым...». Речь здесь идет о первой рецензии на книгу Брюсова. Безусловно, рецензия эта предельно лирична. Именно работы такого типа давали повод обвинять Блока-критика в импрессионизме, рефлексии, излишней эмоциональности. Но в ней же — и тончайшие наблюдения о целостности всей книги, ее внутреннем непреложном единстве, составляющем основу именно книги стихов. Блок, обычно часто прибегавший в своих рецензиях к цитатам, в этой работе заявляет: «Целомудрие требует по мере возможности не прибегать к цитатам, потому что цитаты, дерзко вырванные по чужой прихоти, нарушают стройную, мудрую, спокойную жизнь целого творческого момента,— несомненно скрытую даже в распределении матерьяла».

Образный строй этой рецензии позволяет говорить об особом жанре лирической критики, когда поэт под влиянием и очарованием другого поэта лишь подтверждает мысль, высказанную о книге Брюсова в письме Андрею Белому: «Ряд небывалых откровений, озарений почти гениальных». Брюсов счел неудобным публиковать такую восторженную рецензию о себе в своем же журнале. Он отвечал Блоку: «Статью Вашу о себе получил. За Ваши строки очень спасибо. Но, думаю, нам лучше ее не печатать: и так «Русь» все попрекает нас, что мы друг друга славим...».

Блока не оставила мысль высказаться в печати о поразившем его литературном явлении, да и редакция «Нового пути» просила рецензию на «Urbi et orbi», но как можно менее лиричную. «Посылаю Вам рецензию на Брюсова,— сообщает Блок Перцову,— в самом сухом тоне, я никак не могу написать менее лирическую. Мне кажется, «Urbi et orbi» — факт неисчерпаемый и громадный». Статья о Брюсове явилась последним прозаическим произведением, которое Блок опубликовал в «Новом пути».

Центральная часть рецензии — неожиданное, парадоксальное, на первый взгляд, сопоставление поэзии Брюсова со стихами Вл. Соловьева. Сопоставление тем более неожиданное, что все помнили резко отрицательное отношение Вл. Соловьева к старшим символистам и его убийственные пародии на сборник «Русские символисты». Блок, все еще находящийся под огромным влиянием Владимира Соловьева и вдруг узревший «нового бога» Брюсова, пытается найти нечто общее в их творчестве: «...Мы с радостью можем отметить соприкосновение идей Брюсова с центральной идеей стихов Владимира Соловьева соприкосновение свободное, без заимствования, поднявшееся из глубины — но какими разными путями!».

Можно согласиться е П. Громовым, отмечающим, что эта идея Блока может проясниться при сопоставлении с первой рецензией на «Urbi et orbi», где Блок утверждает поиск целостности как основной пафос поэзии Брюсова, отсюда и аналогия с В. Соловьевым. Блок пытался обосновать сближение двух своих учителей в письме Брюсову: «В той неудачной и бледной рецензии о Вашей книге в «Новом пути» я пытался сблизить Вас с Владимиром Соловьевым, но, кажется, это возможно будет лишь для будущего «историка литературы». Пока же я действовал на основании опыта, испытав по крайней мере более чем литературное «водительство» Ваше и Вл. Соловьева на деле. Параллель моя больше, чем любопытна, она — о грядущем». Эта мысль Блока важна для нас как свидетельство его творческих поисков, как определенная веха на пути поэта-критика.

Во второй рецензии хорошо видно, как в критическом методе Блока «вкусовое» восприятие произведения постепенно заменяется конкретным разбором. Основным достоинством «Urbi et orbi» Блок считает ее неразмыкаемость, единство всех частей, ее составляющих. И нарушать эту гармонию в анализе — по Блоку кощунственно. Он пишет: «Пройдя широкой полосой, воды стихов каждого отдела как будто сгущаются и, падая в узкий пролив, затихая или вспеняясь, выносят то к берегу, то в широкое море, где глаз еле различит очертания далеких мачт».

Блок ясно чувствовал приближение расцвета русской поэзии. Его позиция резко отличалась от позиции Зинаиды Гиппиус, писавшей в предисловии к своему первому сборнику стихотворений: «Было время, когда всем казались нужными целые книги стихов, когда они читались сплошь, понимались и принимались. Время это прошлое, не наше. Современному читателю не нужен, бесполезен сборник современных стихов». Блок же, приветствуя в лице Брюсова автора книги стихов, особо подчеркивал неразрывность границ между стихами и отделами сборника, дополняющими и завершающими друг друга.

Именно о новых, появляющихся один за одним сборниках стихов писал Блок отцу в Варшаву: «Мои главные «впечатления» сосредоточивались за этот период на настоящем литературы, и лично я, без оговорок, могу констатировать в ней нити истинного Ренессанса... Петербургским позитивистам поневоле приходится уже считаться теперь с этим. Новое искусство растет и в ширину. Буренину придется, по-видимому, кончить земное поприще с пеной у рта».

Об этом же — в письме Сергею Соловьеву: «Скоро для поэзии наступят средние века. Поэты будут прекрасны и горды, вернутся к самому обаятельному источнику чистой поэзии, снижут нити из всех жемчугов — морского дна, и города, и ожерелья девушек каждой страны. Мне кажется возможным такое возрождение стиха, что все старые жанры от народного до придворного, от фабричной песни до серенады — воскреснут. Но при этом повторится и кочевая жизнь с оружием в руках и под руками, стилеты под бархатными плащиками, целая жизнь пажа или трубадура, или крестового рыцаря, или дуэньи, или «дамы сердца» всех в целости и полной индивидуальности — на всю жизнь... Что же мы то, делающие жизни? Я лично хочу, сойдя с астрологической башни, выйти потом из розового куста и спуститься в ров непременно в лунную голубую траву...». Пора было начинать жизнь, ту жизнь, дыхание которой почувствовал Блок в так глубоко повлиявшей на него книге Брюсова «Urbi et orbi».

В апреле 1904 года в журнале «Новый путь» появляется рецензия Блока на книгу Вячеслава Иванова «Прозрачность». Тем, кто считает, что Блок-прозаик начался в 1905 году, а его первые опыты в «Новом пути» робки и незначительны, следовало бы внимательнее вчитаться в первые рецензии поэта. Они имеют действительную, непреходящую ценность, а по точности наблюдений и проникновению в поэтическую суть, краткости и выразительности языка сохраняют и ныне не только историко-литературное значение. И среди этих работ — отклик на «Прозрачность» Вяч. Иванова. Привлекает раскованность этой рецензии, ее внутренняя свобода.

Вячеслав Иванов дебютировал в 1903—1904 годах двумя книгами: «Кормчие звезды» и «Прозрачность». Эти объемистые стихотворные сборники, написанные тридцатисемилетним ученым, философом, профессором, сразу привлекли внимание и породили споры. Даже такой тонкий поэт и критик, как Иннокентий Анненский, называл стихи Вяч. Иванова «криптограммами». Белый говорил, что он один из самых «малопонятных писателей». В этом был свой смысл. Прекрасный знаток античности, индийской мудрости, Библии, мифологии Египта, Вяч. Иванов причудливо сочетал в стихах историко-литературные реминисценции, глубокие знания ученого-филолога со словотворчеством, замешенным на старославянизмах и сложнейшем синтаксисе. И притом был он замечательным мастером, достигшим вершин искусства. Это лучше многих понимал Блок. Он еще разовьет в больших работах свои взгляды на теорию, философскую систему и поэтику Вяч. Иванова, но уже в первой рецензии отметит, во-первых, сложность и элитарность его поэзии: «трудно найти во всей современной русской литературе книгу, менее понятную для людей чуть-чуть «диких», удаленных от культурной изысканности, хотя, быть может, и многие переживших».

Странный лик поэзии Иванова (о котором точно напишет Блок в известном стихотворении 1912 года) ясен ему и близок. Блок отмечает незаурядное мастерство поэта, пленительное сочетание словесных форм — он говорит об искусстве мастера, способного создавать совершенные стихи, и неожиданно заявляет: «В книге заметна прежде всего работа, потом творчество — и последнего меньше, чем первой. Большая часть стихов искусно «сделана»,— и это не недостаток: хорошо, что мы уже имеем и такие книги». В устах Блока похвала, конечно, относительная.

Он, считавший истинные стихи молитвами, слагавшимися поэтом в «божественном» экстазе, коривший Брюсова за то, что тот не понимает собственной «Urbi et orbi», считая ее слишком рассудочной, хвалит Вяч. Иванова за хорошую работу. Так, уже здесь, в написанной весной 1904 года рецензии, двадцатичетырехлетний Блок, высоко ценивший Вяч. Иванова, очерчивает границы его поэтического дара.

Он отмечает глубокое проникновение Вяч. Иванова в дух античности, широкую эрудицию, тонкий вкус его и изысканные приемы, критикует автора за филологическую усложненность, восхищается удачными образными находками. Показательна перекличка темы этой рецензии с позднейшим стихотворением, посвященным Блоком Вяч. Иванову — «порой, как прежде, различаю песнь соловья в твоей глуши». Умно и тонко разбирал Блок в начале века вторую книгу лирики Вяч. Иванова. Он пытается нащупать основные тенденции творчества писателя, уделяет много внимания форме, смело проводит историко-литературные параллели.

Почти все первые критические опыты Блока посвящены творчеству писателей-символистов. Он пока не пытается критически осмысливать философию и литературную практику символистов. Для него они еще товарищи и часто старшие учителя. Но безупречное художественное чутье и абсолютная честность позволяют Блоку требовательно и нелицеприятно рассматривать то или иное их произведение. Ранние рецензии Блока в целом никак нельзя назвать апологетическими: интуитивно выходит он на путь той открытой «синтетической» критики, которая и становится его методом.

Для Блока наступал переходный период, период стихов, составивших сборник «Нечаянная Радость» — книги, в которой «первые жгучие и горестные восторги, первые страницы книги бытия». Лето 1904 года поэт с женой проводят в Шахматове. Внешне, кажется, сюда не доходят отзвуки носящихся в воздухе ураганов социальных катастроф. Блок увлеченно занимается хозяйственными делами в своей крохотной усадьбе; действительно, сейчас это «более помещик Шеншин, чем поэт Фет» (А. Белый). В письмах его к матери то и дело встречаются сведения о покупке лошадей, озимых, новом работнике. Немного играя, между фразами: «два телка остались на племя» и «около орешника будет картофель с свеклой», в одном из писем он вставляет: «Я написал две огромные рецензии в «Новый путь». Так внешне безмятежно живет поэт, ходит, как сказочный царевич, в расшитой красными лебедями русской рубахе, слушает пенье птиц. Но откуда же среди безмятежности такие стихи:

Я живу в глубоком покое.
Рою днем могилы корням.
Но в туманный вечер — нас двое.
Я вдвоем с Другим по ночам.

Раздавив похоронные звуки
Равномерно-жутких часов,
Он поднимет тяжкие руки,
Что висят, как плети веков.

Мистика А. Белого, С. Соловьева, Петровского, приезжавших в Шахматово и ведших бесконечные литературные разговоры с Блоком и Любовью Дмитриевной, начинает тяготить поэта. Еще подспудно, но уже зреют разногласия с Белым. Блок ищет более близких контактов с Евгением Павловичем Ивановым, ставшим его ближайшим верным другом. Летом же 1904 года Блок встречается в Шахматове и долго беседует с А. Н. Шмидт, считавшей себя земным воплощением соловьевской Софии, той, к которой обращены блоковские стихи о «Прекрасной Даме». Разговор получился мутный. Шмидт уехала, поняв, что Софией Блок ее не считает и что стихи его относятся не к ней.

В это время все более тянется Блок к земле, к общению с природой, увлекается физической работой. «От этого,— писал он Белому,— в буквальном смысле часы становятся неведомыми и день за днем тонет — голубой, зеленый, белый, золотой». Именно в это лето безуспешно пытался одолеть Блок «Оправдание до9ра» Владимира Соловьева.

Воспоминания интереснейшего человека Евгения Павловича Иванова, до сих пор полностью не расшифрованные, едва ли не самое существенное из того, что написано о Блоке современниками. В части своих записок, относящихся к лету 1904 года, Е. Иванов говорит об отречении Блока от Христа и «даже более, отречение от желания его знать». Он приводит слова из письма Блока: «Мы оба жалуемся на оскудение души. Но я ни за что, говорю вам теперь окончательно, не пойду врачеваться к Христу. Я его не знаю и не знал никогда. В этом отречении нет огня, одно голое отрицание, то желчное, то равнодушное. Пустое слово для меня,— продолжает Блок,— термин, отпадающий, как прах могильный».

Е. Иванов считает, что первооснова этого отречения в Петербурге, у Медного всадника, а в Шахматове оно лишь сформировалось, определилось. В символике Иванова Медный всадник связывался с бурей, с революцией. Этот настроенный крайне мистически друг Блока провидел в поэте обостренное чувство надвигающихся грядущих перемен. Бунт, кровь, раздвоение, нащупывание путей — все это в душе «фламандца» Блока летом 1904 года.

«Я испачкан кровью...» — пишет Блок, а его биограф обоснованно добавляет: «Как сильно в нем чувство общей вины за кровь, проливаемую в Маньчжурии».

На протяжении 1904 года претерпевает метаморфозу отношение Блока к творчеству Брюсова. Мы помним, как Блоку хотелось «петь» в рецензии на «Urbi et orbi» вместе с великим магом и чародеем стиха. Но вот осенью 1904 года он пишет С. Соловьеву: «Почему ты придаешь такое значение Брюсову? — Я знаю, что тебя несколько удивит этот вопрос, особенно от меня, который еле выкарабкивается из-под тяжести его стихов. Но ведь, «что прошло, то прошло». Год минул как раз с тех пор, как «Urbi et orbi» начало нас всех раздирать пополам. Но половинки понемногу склеиваются, раны залечиваются, хочешь другого. «Маг» ужасен не вечно, а лишь тогда, когда внезапно в «разрыве туч» появится его очертание. В след, раз в очертании уже заметишь частности («острую бородку»), а потом и пуговицы сюртука, а потом, наконец, начнешь говорить : — А что, этот черноватый господин все еще там стоит?» Блок начинает глубже проникать в сущность «магии» Брюсова, но еще долго относится к нему как к учителю. Характерна более поздняя почтительная надпись Блока на книге «Нечаянная Радость», многие стихи которой рождались как раз в 1904 году: «Венценосному певцу безмерных глубин и снежных высот Валерию Яковлевичу Брюсову с глубоким уважением и благодарностью — внимательный и всегда преданный ученик Александр Блок». «Маг» еще занимал место в сердце молодого поэта, но Блок-критик уже более беспристрастно взирал на его поэтические «чудеса».

В то же время Блок с интересом следит за деятельностью возглавляемого Брюсовым московского журнала «Весы», стремится к сотрудничеству в нем. Мы можем видеть это из писем Брюсову. Весной Блок пишет:

«Глубокоуважаемый Валерий Яковлевич. Прошу Вас, если понадобятся рецензии для «Весов», прислать мне книги... Я напишу с готовностью».

Видимо, в Шахматово не поступил заказ на рецензии, и лишь в ноябре Блок готовит для московского журнала публикацию. «Позвольте мне на этих днях,— сообщает он Брюсову,— доставить в редакцию «Весов» отчет о лекции Минского «Нравственная проблема наших дней», читанной 13 ноября. На этой лекции я был и, кроме того, имею ее в руках в настоящее время. Отчет не должен превышать двух страниц (во втором отделе), постараюсь сжать его сколько сумею».

Через пять дней Блок посылает в Москву новое письмо: «Глубокоуважаемый Валерий Яковлевич. Прилагаю только отчет о лекции Н. М. Минского, не прибавляя от себя ни слова. Боюсь, что и этот отчет мне не удалось сжать в достаточной мере; лекция длилась два часа; пришлось все-таки многое выпустить, а на многое — только намекнуть. Потому совсем не уверен, что выполнил задачу удовлетворительно. Может быть, отчет этот будет годен, как сырой материал, в том случае, если Минскому (по его собственному предположению) не удастся прочесть свою лекцию в Москве по цензурным условиям. Так как моего нет ни слова, оставляю отчет без подписи».

Еще одно письмо Блока также касается его сотрудничества в «Весах»: «Не могу ли я считаться по-прежнему сотрудником «Весов»? В близком будущем надеюсь доста вить в редакцию небольшую статью общего характера. Если представится случай для рецензии или отчета, то, конечно,— в этом отношении — остаюА готовый к Вашим услугам. Александр Блок».

Письмо это помечено 30 декабря 1904 года. Блок только что получил экземпляры своей первой книги «Стихи о Прекрасной Даме», вышедшей в издательстве «Гриф». С ее владельцем познакомил поэта именно Брюсов. Посылая книгу отцу, Блок опять упоминает Брюсова и Вл. Соловьева, о котором пишет, что он «стольким обязан его стихам, что лучше бы... не цитировать его... Лично же с Вл. Соловьевым мы некогда встретимся — но в просторной и светлой витрине неба скорее, чем в витрине книжных лавок, освещенных всесветными «глазами».

Блок хотел услышать отзывы о своей книге.

Но критика на первый его сборник была весьма поверхностной. К примеру, Виктор Гофман, рецензируя «Стихи о Прекрасной Даме» в журнале «Искусство» № 1 за 1905 год говорит о влиянии на автора Фета, Соловьева, иногда Зин. Гиппиус. Сравнивая книгу Блока со сборниками Брюсова, Гофман считает, что Блок менее органичен... Такова была одна из немногих рецензий на «Стихи о Прекрасной Даме». Имя Блока лишь начинало звучать на страницах журналов.

В декабре 1904 года вышла последняя книжка «Нового пути», а с 1905 года он был заменен «Вопросами жизни».

Георгий Чулков вспоминает, что «новый журнал был солиднее, умнее, убедительнее, внушительнее своего неосторожного предшественника. В отделе поэзии и художественной прозы, где я собрал всех символистов, журнал значительно выиграл. Впервые, наконец, поэты-символисты стали печататься в журнале, который пользовался известным авторитетом не только в литературно-художественной богеме, но и вообще среди культурных людей». Действительно, в «Вопросах жизни» публиковались литературные произведения, такие, как «Мелкий бес» Федора Сологуба, трактаты Вячеслава Иванова, стихи Блока и т. д. Г. Чулков ведал в нем отделом беллетристики и критики.

Блоку этот журнал предоставлял страницы не только для стихов, но и для рецензий и статей.

«Вопросы жизни»,— пишет он отцу,—...дали много работы... Теперь я имею возможность работать у них много — писать рецензии, иногда статьи о поэтах...». В этом же большом письме Блок сообщает отцу о своей литературной жизни, отводя Мережковским роль «фона» и называя ближайшими людьми Сергея Соловьева, Андрея Белого и Евгения Иванова. Мережковские кажутся Блоку незаменимыми в своей сфере,— «теорий великолепных, часто почти нелепых, всегда талантливых, всегда мозолящих глаза светским и духовным лицам». Бремя декадентства, считает Блок, прошло. Но эти частности литературной жизни Блоку скучны и тягостны: подлинную «здравость» чувствует он, выходя в «поле за Петербургом», на шоссе, или, как замечает он несколько позже в письме к Г. Чулкову, бродя по шахматовским далям, роясь в земле, чиня забор.

«Зараза мистического шарлатанства» была всегда ненавистна Блоку. Он восставал против нее в жизни и в литературе, и в годы, когда отдавал свое сердце беззаветному культу «Вечной Женственности», пытаясь разобраться в сложнейших проблемах философии и этики. Отсюда его противопоставление «рыцаря-монаха» Вл. Соловьева интеллигентному, умному, но «крохотному» Мережковскому.

Характерна резкая реакция Блока на «мистические радения», которым порой предавалась в те годы часть интеллигенции. «У Минского по предложению Вяч. Иванова и самого Минского,— писал Блоку Е. П. Иванов,— было решено произвести собрание, где бы богу послужили, порадели каждый по пониманию своему, но «вкупе». Тут надежда получить то религиозное искомое в совокупном собрании, чего не могут получить в одиночном пребывании. Собраться решено в полуночи и производить ритмические движения, танцы, кружение, наконец, особого рода, ритмические символические телорасположения...».

Для Блока эти игры неприемлемы как дурного вкуса любительский спектакль, насмешка над тревожным и сложным временем. «С жертвой у Минского не мирюсь»,— с негодованием отвечает он Евг. Иванову. «Над Вяч. Ивановым,— продолжает он,— у меня большой вопросительный знак (как над человеком действия и воли). Он «волит», м. б., куда-то наискосок, хищно и метко. У него в глазах — старый воробей романтизма «себе на уме».

Не случайно в первой же большой критической статье Блок пытался разобраться именно в сути творчества Вячеслава Иванова. Статья так и называется «Творчество Вячеслава Иванова». Рассматривая ее, следует помнить, что Блок этого периода уже стремился к «действию», в его поэзию и философию все более входят реальность, люди труда, влекущие «барку жизни». Вяч. Иванов же главную роль в преобразовании жизни отводич искусству-«действу» — в этом утопичность его идей, в этом тот самый «старый романтизм», на который указывал Блок.

Исключительность Вяч. Иванова в современной поэзии подчеркивает Блок. Как и Белый в «Арабесках», он точно очерчивает положение, занятое этим поэтом в современной литературе. Опирающаяся на статью Вяч. Иванова «Поэт и чернь», первая часть работы Блока объясняет поэзию Иванова как плод творчества художника, ушедшего в сам процесс творчества, в «умное деланье», оторванное от жизни.

Но и в первой части этой статьи чувствуется общественный темперамент Блока, видны в ней тревожные сполохи, и тихая, мудрая поэзия Вячеслава Иванова оттеняет для критика ярость пожаров эпохи мятежа — эпохи первой русской революции. Прозрения и предчувствия, так характерные для Блока, пронзают эту статью.

Во второй части он подробно анализирует поэзию Иванова, его книги «Кормчие звезды» и «Прозрачность». Любопытно сравнить мысли Блока с отношением к творчеству Вяч. Иванова Сергея Соловьева, говорившего Белому: «Понимаешь, начитанность — невероятнейшая; но безвкусица — невероятнейшая; что-то вроде Зелинского, пляшущего «козловака» с юнцами... «Гриф» чуть не в обморок падает и признается: «Я не понимаю ни слова!» Я должен сказать, ни Сабашниковым, ни «грифятам» понять нельзя эту лабораторию филологических опытов; в ней — раскопки микенских культур и ученейшая эпиграфика...»

Блок иначе подходил к его творчеству. Он считал Иванова большим художником, не напрашивающимся на пародию. «Вячеслав Иванов... глубоко образован и писатель замечательный»,—говорил Блок. Поначалу очень лирично, возможно, даже «сюжетно» пишет он о «Кормчих звездах». Критик видит истоки поэзии Иванова в религиознославянофильском творчестве Тютчева, Хомякова, Вл. Соловьева, а путь его прочерчивает к «родникам чистой лирики» через ключи народной символики. В определении Блоком поэтической сущности Вяч. Иванова нет конкретности (свойственной, например, Брюсову, писавшему о «Кормчих звездах», что «ее основной пафос — своеобразное сочетание античного мировоззрения с христианством. Жажда античной полноты жизни сочетается у него с христианским культом жертвы»), У Блока прослеживается стремление в лирических образах постичь тайну поэзии Вяч. Иванова. «...Какая-то безмятежность разлита по всей книге... Спокойно перейдем мы черту — а там уже брезжит заря другого полюса. Мы без испуга надышимся «цветами сумерек»; с диалектической ясностью поймем то, чему у других поэтов суждено открываться в вихре».

И сквозь лирический строй таких построений слышится спокойная и ясная мысль критика, уловившего и «теоретичность» поэзии Иванова («вдохновение Вяч. Иванова параллельно теории»), и стремление, лишь стремление, его поэзии к народной душе, то есть тот рубикон, который так и не смог преодолеть в конце концов мудрейший Вячеслав «Великолепный».

Блок пишет той же весной 1905 года большую рецензию на «Сборник товарищества «Знание» за 1904 год. Вся рецензия почти целиком посвящена разбору рассказа Леонида Андреева «Вор». Мы можем увидеть в ней еще одну черту, характерную для Блока-критика.

Часто он подробно пересказывает содержание художественного произведения, искусно подчеркивая и выделяя моменты, ему, как критику, интересные, чтобы дать читателю рецензии возможность ближе познакомиться с самим произведением, а затем в относительно кратком заключении высказывает свое мнение.

Примерно так строится и эта работа. Вначале Блок пишет, как в обыденных квартирах, где все упорядочено, где сытые упиваются их «дрянным» спокойствием, где книга нужна, чтобы, впадая в блаженный послеобеденный сон, прихлопнуть ею свечу, и где литература равноправна с послеобеденной сигарой, раздался «вопль» Леонида Андреева, сумевшего добраться «до сокровенных тайников смирных и сытых телячьих душ, бог весть до какой трясины, на которой воздвигнуты храмы чиновничьих мировоззрений». Блок мастерски анализирует рассказ. Он передает ощущение хаоса, стихийного, бессмысленного, находит у Андреева созвучную своему миропониманию тему двойника— тему «масок на масках». И то, как воспринял Блок превращение вора Федора Юрасова, как внимательно проследил он расставание андреевского героя с «масками», дало Блоку возможность в короткой рецензии высказать свое отношение к «страшному миру».

По-другому, чем о стихах Вяч. Иванова, пишет здесь Блок: «Весь рассказ «Вор» устремляется в какую-то панораму событий. Весь неудержимый, грохочущий лет этого поезда надлежит еще ускорить, — и вот мы уже видим его как бы в разрезе; там стремится еще быстрее — от людей убежавший двойник. Третий акт стремительного бегства этого неизвестно куда бегущего двойника — его колотящееся сердце, еще поспешнее, чем поезд и чем сам он, мчащееся куда-то; ударившись о стену, как бы беспомощный большой, жалкий, серый мяч бьется, мечется на площадке вагона. Наступает исход в рассказе — разрыв сердца». Это емкая, образная критическая проза, где сказано так много о самом главном — жизни и смерти — теме рассказа Андреева.

В письме к матери от 29 августа 1905 года встречаем: «Самое приятное, что я узнал от Чулкова, это,— что Леонид Андреев очень любит мои стихи и очень доволен моей рецензией. Говорит, что сам не знал, что у него в «Воре»...». А позднее Блок замечал, что в этой рецензии он «перекликнулся с ним — вернее, не с ним, а с тем хаосом, который он в себе носил...» .

В той же рецензии Блок весьма сочувственно отозвался о рассказе Горького «Рассказ Василия Фивейского», почувствовав в нем истинную грусть, новую черту таланта так ценимого им Горького.

Писатели-реалисты начинают привлекать внимание Блока. Способствовала этому первая русская революция. Она сыграла решающую роль в идейно-творческом развитии поэта. Революция открыла перед ним реальные проблемы, поставила целый ряд вопросов, касающихся творчества, личности художника и гражданина, определила будущий путь развития его поэзии.

Блок необычайно чутко ощущал особенность времени, в которое он жил. Из Шахматова, из «благоуханной глуши» старой усадьбы писал он в июне 1905 года Евг. Иванову: «Знаешь ли, что мы те, от которых хоть раз в жизни надо, чтобы поднялся вихрь? Мы сами ждем от себя вихрей... хочу действенности, чувствую, что близится опять огонь, что жизнь не ждет... Старое рушится...».

Статьи о литературе

2015-08-27
В 1914 году Цветаева познакомилась с московской поэтессой Софьей Яковлевной Парнок (1885—1933), которая была также и переводчицей, и литературным критиком. (До революции она подписывала свои статьи псевдонимом Андрей Полянин.) Позднее, в двадцатых годах, у Парнок вышло из печати несколько сборников стихов.
2015-06-14
В России век девятнадцатый стал веком трагических судеб, а двадцатый — веком самоубийств и преждевременных смертей. По словам Блока, «лицо Шиллера — последнее спокойное, уравновешенное лицо, какое мы вспоминаем в Европе». Но среди русских поэтов мы не встретим спокойных лиц. Прошлый век был к ним особенно жесток.
2015-07-21
Пейзаж в раннем творчестве Бунина — это не просто зарисовки художника, проникновенно ощущающего красоту родных полей и лесов, стремящегося воссоздать панораму мест, где живет и действует его герой. Пейзаж не только оттеняет и подчеркивает чувства героя. Природа в ранних рассказах Бунина объясняет человека, формирует его эстетические чувства. Вот почему писатель стремится уловить все ее оттенки.