Открой мои книги

2015-06-04
Блок, Александр Александрович

Всего двадцать лет прошло с того времени, как Александр Блок написал первые стихи, составившие цикл Ante Lucem, до поэмы «Двенадцать», венчающей его творческий путь. Но какие шедевры создал за эти два десятилетия великий поэт. Теперь мы можем проследить путь Блока, изучая его биографию, историю отдельных стихотворений, перелистывая страницы старых газет и журналов, читая воспоминания современников. И постепенно раскрывается перед нами прекрасная и загадочная душа одного из проникновеннейших певцов России.

Да, загадочная. Разве не удивительна метаморфоза, происшедшая с мистически настроенным певцом Прекрасной Дамы? В какой логической связи находится его изумительные юношеские стихи-молитвы и поэма «Двенадцать», в ритмах которой звучит музыка революции?

Путь великого художника — в его произведениях. Путь Блока — в его книгах. Открывая скромные обложки прижизненных сборников и вчитываясь в строки, которые когда-то написал поэт, мы, конечно, лишь приблизимся, но все же приблизимся к пониманию его души, а с ней и души России на рубеже двух веков и двух социальных эпох, так как жизнь Блока шла и менялась параллельно жизпи России.

«Сочинять» я стал чуть ли не с пяти лет. Гораздо позже мы с двоюродными и троюродными братьями основали журнал «Вестник», в одном экземпляре; там я был редактором и деятельным сотрудником три года. Серьезное писание началось, когда мне было около 18 лет. Года три-четыре я показывал свои писания только матери и тетке.

Все это были — лирические стихи...» Так писал Блок в автобиографии в июне 1915 года.

Блок долго избегал печататься. Лишь однажды, уже будучи студентом университета, он зашел к старому знакомому бекетовской семьи Виктору Петровичу Острогорскому, редактировавшему журнал «Мир божий». Прочитав предложенные ему два стихотворения, среди которых был и «Гамаюн», Острогорский выпроводил юного поэта «со свирепым добродушием»: «Как вам не стыдно, молодой человек, заниматься этим, когда в университете бог знает что творится!»

Только в «мистическое лето» 1901 года решился Блок показать стихи своей Прекрасной Даме, Любови Дмитриевне Менделеевой, той, кто и была вдохновительницей многих из них. Он обычно приезжал в менделеевское имение Боблово, находившееся в семи верстах от Шахматова, два раза в неделю — в белом студенческом кителе, на своем высоком Мальчике. Любовь Дмитриевна позже вспоминала, что она всегда угадывала день, когда он приедет, и после обеда усаживалась на террасе с цветком вербены в руках. Звенели подковы, Александр Александрович оставлял Мальчика возле ворот и взбегал на террасу. Здесь подолгу разговаривали, он с увлечением рассказывал о книгах символистов, без устали цитировал так легко запоминавшиеся им стихи. «Говорил Блок в то время очень трудно,— вспоминала Любовь Дмитриевка,— в долгих переплетах фраз ища еще не пойманную мысль. Я следила с напряжением, но уж вошла в этот уклон мысли, уже ощущала, чем «они» берут меня». И как-то она спросила: «Но ведь вы же, наверное, пишете? Вы пишете стихи?» Он тотчас согласился и в следующий раз привез ей четыре стихотворения, переписанные на четырех листах почтовой бумаги. Так впервые Прекрасная Дама узнала Блока-поэта.

Примерно в то же время познакомилась со стихами Блока и Москва. Троюродная его тетка Ольга Михайловна Соловьева, жена младшего брата философа Владимира Соловьева, Михаила Сергеевича, внимательно следила за поэзией петербургского племянника, чьи стихи постоянно получала в письмах его матери. О. М. Соловьева, умная, талантливая, чуткая к поэзии, оригинальная художница, точно описана А. Белым в поэме «Первое свидание»:

Молилась на Четьи-Минеи,
Переводила де Виньи;
Ее пленяли Пиренеи,
Кармен, Барбье д’Оревильи,
Цветы и тюлевые шали...
Все переписывалась с «Алей»,
Которой сын писал стихи,
Которого по воле рока
Послал мне жизни бурелом;
Так имя Александра Блока
Произносилось за столом
«Сережей», сыном их...

Белый, которому Соловьевы показали стихи Блока, был потрясен. О. М. Соловьева писала в сентябре 1901 года в Петербург: «Сашины стихи произвели необыкновенное, трудноописуемое, удивительное, громадное впечатление на Борю Бугаева (Андрей Белый), мнением которого мы все очень дорожили и которого считаем самым понимающим из всех, кого мы знаем... Что же говорил по поводу стихов Боря — лучше не передать, потому что звучит слишком преувеличенно...»

Из арбатского дома Соловьевых стихи Блока стали распространяться по Москве. Постепенно образовался небольшой кружок ценителей поэзии Блока, стихи переписывались, читались в университете, стали ходить по рукам. Так молва о Блоке-поэте предшествовала появлению его произведений в печати.

Белый позже писал: «Чтобы понять впечатление от этих стихотворений, надо ясно представить то время: для нас, внявших знакам зари, нам светящей, весь воздух звучал, точно строки А. А.; и казалось, что Блок написал только то, что сознанию выговаривал воздух; розово-золотую и напряженную атмосферу эпохи действительно осадил он словами».

Для Блока настало время серьезно задуматься над публикацией стихов. Зимой 1902 года он появился в университетском литературном кружке, которым руководил приват-доцент Б. Никольский, исследователь и почитатель Фета. В то время под руководством Никольского готовился к изданию «Литературно-художественный сборник» студентов С. Петербургского университета, и Блок передал Никольскому двенадцать стихотворений, из них составитель отобрал лишь три, да и те были отредактированы,— правда, с ведома автора.

Если судить по времени сдачи Блоком этих трех стихотворений («Ранний час. В пути незрима...», «Чем больней душе мятежной...», «Тихо ясные дни подошли...»), то именно студенческий сборник следует признать первым из изданий, где появились стихи Блока. Да и сам поэт считал так, ответив в автобиографической анкете 1915 года на вопрос о месте напечатания первого произведения: «Три стихотворения без заглавия в Сборнике студентов П. университета...» Иллюстрации к этому сборнику, выполненные слушателями Академии художеств, к гордости его участников, согласился редактировать сам И. Е. Репин, заставку к стихам Блока сделал Д. Ф. Богуславский.

Но сборник подготавливался медленно, а известность Блока росла. Однажды, в конце марта 1902 года, он пришел в знаменитый дом Мурузи, где жили 3. Н. Гиппиус и Д. С. Мережковский, чтобы записаться на лекцию Мережковского. Зинаида Николаевна Гиппиус, знавшая из писем О. М. Соловьевой о Блоке, познакомилась с молодым поэтом. Он бывает в доме Мережковских, приезжает и на их дачу в Луге, где выслушивает бесконечные рассуждения Дмитрия Сергеевича и много беседует с Гиппиус.

Мережковские именно в это лето задумали издание своего журнала «Новый путь», «беепрограммная программа которого должна была вести куда-то вдаль...». В журнале решено было печатать стихи «по авторам». Февральская книжечка была отдана Сологубу, а мартовская предназначалась 3. Н. Гиппиус, но она уступила ее Блоку, март предполагался самым подходящим месяцем для его дебюта.

Поэт дал своим стихам заглавие «Из Посвящений» и в письме к редактору «Нового пути» П. П. Перцову просил: «В подписи прошу Вас очень поставить мое имя полностью (Александр Блок) во избежание смешения меня с моим отцом, что было бы ему неприятно». В конце марта книжка «Нового пути» вышла в свет с десятью стихотворениями Блока. За оба года существования журнала этот номер по праву считается лучшим. В нем, кроме стихов Блока, были напечатаны и две его рецензии — это дебют Блока-критика, а также впервые появились произведения А. М. Ремизова. К стихам Блока редакция подобрала четыре созвучные иллюстрации — «Благовещения» — Леонардо да Винчи из Уффици, ее деталь — голову Марии, фреску Беато Анжелико из флорентийского монастыря св. Марии и алтарный образ работы М. Нестерова из Владимирского собора в Киеве.

Почти одновременно стихи Блока появились и в московском альманахе «Северные цветы», выходившем в символистском издательстве «Скорпион» под редакцией В. Брюсова. Для альманаха было отобрано десять стихотворений. В «Северных цветах» они появились под названием, данным В. Брюсовым, «Стихи о Прекрасной Даме».

Так начинал Александр Блок. Дебют его не прошел незамеченным. Желчный Буренин откликнулся злой пародией, и уже совсем развязно выступила газета «Знамя», возмущавшаяся: «Читая этот... набор слов, оскорбительный и для здравого смысла, и для печатного слова, можно сказать только одно разве: «Да, это действительно новый путь, но только все в ту же старую больницу для умалишенных». Впрочем, Блок почти не замечал такой «критики». Он внимательно прислушивался к мнению своих литературных друзей, а они искренне приветствовали выход в мир нового русского поэта.

9 апреля 1904 года Блок писал Белому: «Знаешь, я до сих пор не знаю, что делать с «Грифом». Как ты думаешь, издавать мне стихи или подождать? Мне и хочется и нет, и как-то не имею собственного мнения на этот счет».

Первое предложение выпустить сборник стихов Блок получил от владельца московского издательства «Гриф» С. А. Соколова (Кречетова), видимо, в ноябре 1903 года во время приезда Соколова в Петербург. Со свойственной ему точностью занес Блок в записную книжку приблизительную смету расходов на издание и писал отцу: «Стихи появятся в альманахе «Гриф» (вероятно, в январе), то же издательство обещает издать мою первую книжку. Мне хочется издать ее осенью, не знаю наверное, сможет ли сделать это «Гриф». Однако, объявление уже сделано». Но Блок продолжал колебаться, по-видимому, во многом из-за дошедших до Москвы слухов о разногласиях между издательствами — «Скорпионом» и «Грифом». «Я... оторван от Москвы,— писал Блок Белому,— сижу и пишу стихи, распеваю вне партий, страстно хочу так и продолжать». Белый активно советовал другу издавать сборник, утверждал, что им он займет «в поэзии место наравне с Лермонтовым, Фетом, Тютчевым... Твой будущий сборник будет сразу почти на одном уровне с Брюсовым, если мы будем смотреть с чисто формальной точки зрения, и превзойдет его существенностью и интенсивностью настроений».

Вл. Орлов в обзоре «Литературное наследство Александра Блока» (Литнаследство т. 27—28) отмечает, что, видимо, под влиянием этого совета Блок, уезжая весной в Шахматове, записал: «Мой сборник в «Грифе» осенью 1904 года. Приехать летом, прислать стихи». Летом Блок приступил к составлению сборника. У него к этому времени накопилось около 700 стихотворений. В книгу поэт включил всего 93, разбив их на три раздела:

1. Неподвижность; 2. Перекрестки; 3. Ущерб;

Заглавие книги Блок дал то же, что предложил Брюсов — «Стихи о Прекрасной Даме».

«Помню: осенью,— писал А. Белый,— вышли впервые стихи А. А. Блока в книгоиздательстве «Гриф»; вероятно, читателю бросилась бы в глаза немотивированная отметка на книге: «Разрешена цензурою. Нижний Новгород». Книга же вышла в Москве. Нижегородская цензура ее разрешила к печати: боялись мы все, что московские цензоры кое-что могут вычеркнуть в книге, или, что хуже всего: могут книгу отдать для просмотра духовной цензуре; чтобы спасти целость книги, ее мы послали Э. Метнеру, почитателю поэзии Блока. Э. Метнер капризною волей судьбы занимал место цензора в Нижнем, которое вскоре он бросил, схваченный революцией; так желанием сохранить текст нетронутым объясняется эта отметка на книге».

Блок отправил рукопись книги Соколову в начале сентября, и отпечатана она была всего за два месяца тиражом 1200 экземпляров. Так первая книга Блока, помеченная 1905 годом, вышла фактически в конце октября 1904 года. Обложку с готическим рисунком выполнил художник В. Владимиров.

Книга Блока стала праздником для его ближайших литературных друзей и для студентов Петербургского университета. «Молодежь догадалась о ее значении раньше, чем критика»,— писал С. Городецкий. А откликов профессиональной критики на «Стихи о Прекрасной Даме» было немного. Первым из них стал отзыв Вячеслава Иванова в 11 номере журнала «Весы» за 1904 год. Требовательный Вяч. Иванов высоко оценил сборник: «Что ни стихотворение,— из тех, где отсветился лик Прекрасной Дамы,— то мелодический вздох, полузабытая песня за холмом зеленым,— и в сладостной муке прислушивается к ней сердце, сжимаясь родной тоской. «Безжеланная», тающая в светлых тонах поэзия, подобная истончившемуся восковому лицу над парчой погребальной,— горящая, как восковая свеча,— загадочная, как вещий узор серого воску в чаше с чистой водой...» О завораживающем, захватывающем чувстве, рождаемом стихами этой книги, писал и Виктор Гофман, отмечая «вдумчиво-ласковое» дарование автора.

Блок рассылал свой первый сборник многим родственникам, друзьям и знакомым. Послал он ее и в Варшаву отцу, профессору Александру Львовичу Блоку. Книга вызвала ироническую реакцию у отца, о чем уже говорилось выше.

«Мне странно, что Вы находите мои стихи непонятными и даже обвиняете в рекламе и эротизме. Мне кажется, это нужно «понимать в стихах». В непонятности меня, конечно, обвиняют почти все, но на днях мне было очень отрадно слышать, что вся почти книга понята, до тонкости часто, а иногда и до слез,— совсем простыми «неинтеллигентными» людьми. Не выхваляя ни своих форм и ничего вообще, от меня исходящего, я могу с уверенностью сказать, что плохо ли, хорошо ли,— написал стихц о вечном и вполне несомненном, что рано или поздно должно быть воспринято всеми (не стихи, а эта вечная сущность). Что же касается «распродажи» в настоящем, то она идет, разумеется, «туго», что, впрочем, я мог ожидать всегда, и ни на какие доходы не надеялся. Если бы я хоть раз встретился с критикой «по существу», я, разумеется, воспринял бы с благодарностью самые сильные нападки. К сожалению, такая критика была еще пока только устная — и в малом размере. Раскаиваться в том, что книга вышла, я не могу, хотя и славы не ожидаю».

В течение своей жизни Блок по-разному относился к «Стихам о Прекрасной Даме», вошедшим в первый том его собрания стихотворений. Интересна попытка, предпринятая им незадолго до смерти, дополнить эти стихи прозаическим объяснением событий. К сожалению, поэт начал, но не выполнил эту работу.

После выхода первой книги стихов Блок начинает чаще печататься в символистских журналах и альманахах, а через год предлагает владельцу издательства «Скорпион» математику и переводчику С. А. Полякову издать второй сборник стихотворений.

1905 год принес в стихи, вошедшие позднее в этот сборник, получивший название «Нечаянная радость», новые темы, тревогу и трепетное ощущение грядущих перемен. «Бродили в нем большие замыслы,— вспоминал С. Городецкий.— Он говорил, что пишет поэму,— написал только отрывок о кораблях, вошедший в «Нечаянную радость»... Прилив сил, освеженное чувство природы, детски-чистое ощущение цельности мироздания дал Блоку пятый год. Летом он увидел болотного попика, бога тварей, что было большой дерзостью тогда. Долго искал он объединяющего названия для новой книги... Но гибель революции пятого года и связанный с ней расцвет мистического болота не дали всем этим исканиям развернуться в полнозвучную песню. Все же эта книга остается единственной книгой радости Блока».

Намечалось издать второй сборник Блока к осени 1906 года. К концу марта — началу апреля он был автором составлен и выслан издательству. Блок включил в него 82 стихотворения, из них 32 ранее непубликовавшихся, в том числе знаменитую «Незнакомку».

«На днях я посылаю мой сборник стихов,— сообщал Блок фактическому руководителю «Скорпиона» Брюсову 24 марта 1906 года.— Посылаю Вам сборник, пока еще без заглавия... так как я собирался, если это не затруднительно, добавлять стихотворения, если напишутся весной и летом. Семь отделов сборника могут оказаться также временными». Блок внимательно входил в детали издания, обсуждал с Брюсовым качество бумаги, шрифт, расположение стихотворений, обложку.

Издание по ряду причин затягивалось. Брюсов писал об этом: «Первая причина: не было наготове бумаги; это теперь устранено (бумага такая же, как в моем «Венке»). Вторая — все еще продолжалось обсуждение о некоторых мелких подробностях в расположении текста, и в этом теперь достигнуто между нами полное соглашение. Остается третья — рисунки; на днях, вероятно, на этой неделе, я доставлю Вам виньетки, исполненные В. Милиоти. Нам кажется, что они вполне отвечают духу Вашей поэзии. Виньетки эти назначены для 9 № «Весов», и мы надеемся, что Вы согласитесь допустить их в свою книгу. Как только все эти предварительные трудности будут закончены, печатание пойдет очень быстро и в 3—4 недели может быть закончено».

Ко времени подготовки к печати «Нечаянной Радости» отношения Блока с Белым обострились. Блок отказался от намерения посвятить книгу Белому: «Теперь это было бы ложью, потому что я перестаю понимать Тебя»,— пишет он.

Да и стихи «Нечаянной Радости» были далеки от тех экстатических молитв, которые ожидал Белый от Блока. В одном из писем С. Городецкого, полученным Блоком летом 1906 года, есть знаменательные слова, вскрывающие тенденцию развития его поэзии в этот период. «Вчера Иванов сказал мне,— пишет Городецкий,— «смотрите, как Блок идет к реализму». Сегодня Вы пишете: «Искусство должно изображать жизнь...» Именно так воспринимал теперь цели поэзии Блок, заявивший в предисловии к сборнику: «Нечаянная Радость» — это мой образ грядущего мира. В семи отделах я раскрываю семь стран души моей книги. Пробудившаяся земля выводит на лесные опушки маленьких мохнатых существ. Они умеют только кричать «прощай» зиме, кувыркаться и дразнить прохожих. Я привязался к ним только за то, что они — добродушные и бессловесные твари,— привязанностью молчаливой, ушедшей в себя души, для‘которой мир — балаган, позорище... Но над миром, где всегда дует ветер, где ничего не различить сквозь слезы, которыми он застилает глаза,— Осень встает, высокая и широкая. Раскидывается над топью болот и золотою короной лесов упирается в синее небо. Тогда понятно, как высоко небо, как широка земля, как глубоки моря и как свободна луна. Нечаянная Радость близка». Так проникновенно, в лирических образах пытался раскрыть Блок глубинные темы сборника.

Книга Блока вышла во второй половине декабря 1906 года. На серой обложке заглавие отпечатано зеленой краской. Зеленый цвет заглавия остался для всех последующих изданий второй книги поэта.

Этот сборник вызвал значительно больший резонанс в печати, чем первая книга Блока, и это понятно. Имя его уже стало широко известно, и от поэта ждали стихов, в какой-то мере созвучных с песнями Прекрасной Даме. А на страницах его новой книги вдруг, совершенно неожиданно, зашевелились, зашептались, стали перемигиваться и кувыркаться какие-то обитатели земных впадин — «болотные чертенятки»:

И сидим мы, дурачки,—
Нежить, немочь вод.
Зеленеют колпачки
Задом наперед.
Зачумленный сон воды,
Ржавчина волны...
Мы — забытые следы
Чьей-то глубины...

И появился вдруг совершенно очаровательный «болотный попик», как и все блоковские «твари весенние» навеянный мотивами рисунков Т. Н. Гиппиус, чей альбом «Kindisch» с фантастическими рисунками Блок так любил рассматривать:

Тихонько он молится,
Улыбается, клонится,
Приподняв свою шляпу.
И лягушке хромой, ковыляющей,
Травой исцеляющей
Перевяжет болящую лапу.
Перекрестит и пустит гулять:
Вот ступай в родимую гать.
Душа моя рада
Всякому гаду
И всякому зверю,
И о всякой вере».

И в том же сборнике приближается Блок к постижению души России, создавая завораживающие стихи, рисуя «пронзительный» пейзаж Родины в замечательном стихотворении «Осенняя воля».

Проницательный Брюсов, рецензируя «Нечаянную Радость» в журнале «Весы», пожалуй, ближе всех подошел к раскрытию сущности первых книг Блока: «...В книге Блока радует ясный свет высоко поднявшегося Солнца, побеждает уверенность речи, обличающая художника, который уже сознает власть над словом... Александра Блока, после его первого сборника стихов, считали поэтом таинственно! о, мистического. Нам кажется, что это было недоразумением. Таинственность иных стихотворений Блока происходила не оттого, что они говорили о непостижимом, о тайном, но лишь оттого, что поэт много в них недоговаривал. В «Нечаянной Радости» не все отделы равноценны... Но уже в целом ряде... чувства поэта,— большею частью простые и светлые,— нашли себе совершенное выражение в стихах певучих и почти всегда нежных...»

Критики отмечали, что стихами «Нечаянной Радости» поэт открыл себе новые пути, которые лишь намечались в первой его книге. С. Соловьев, один из рыцарей Прекрасной Дамы, отмечал в «Золотом Руне», что многие не узнают Блока, прочтя его новую книгу. И в то же время, уже чувствуя отход Блока от столь близкого ему культа Дамы, Соловьев не мог не отметить, что Блок нашел в этой книге «свой напев, свои краски».

Андрей Белый в журнале «Перевал» стремился проникнуть в причины резкого перелома в музе поэта, казалось, только что «в неуловимых и нежных строчках» воспевавшего приближение «Вечно-женственного начала жизни». Он увидел ее в близости Блока к природе, к земле: «Нечаянная Радость» глубже выражает сущность А. Блока. В этом отношении Блок настолько же выиграл как поэт, насколько упал в наших глазах как предвестник будущего... Второй сборник стихов А. Блока интересней, пышнее первого. Как удивительно соединен тончайший демонизм здесь с простой грустью бедной природы русской, всегда той же, всегда рыдающей ливнями, всегда сквозь слезы пугающей нас оскалом оврагов... Страшна, несказуема природа русская. И Блок понимает ее, как никто... Книга издана с обычным изяществом, присущим всем изданиям «Скорпиона».

«Нечаянная Радость» разошлась по России, открыв ей новое лицо Александра Блока — поэта, пристально всматривающегося в жизнь и напряженно размышляющего над бытием.

Незадолго до смерти в «Записке о «Двенадцати» Блок отметил зиму 1907 года как время, когда он «слепо отдался стихии», равное по интенсивности ощущений лишь с периодами создания «Кармен» и «Двенадцати». В эту зиму, вскоре после выхода «Нечаянной Радости», закружили Блока снежные хороводы и метели Петербурга. Поистине «белоснежней не было зим и перистей тучек», чем в 1906—07 году. Город был изумительно красив. И в этом сказочном городе поэт слагал стихи женщине, представившейся ему загадочной кометой, ворвавшейся в замкнутый круг его жизни.

Героиня «Снежной Маски», актриса театра В. Ф. Комиссаржевской Наталия Николаевна Волохова вспоминала, что поэт стремился оторваться от «земного плана», награждал ее чертами падучей звезды, желая увидеть шлейф ее черного платья усыпанным звездами, что, надо сознаться, было не всегда понятно суховатой, капризной даме.

Стихи «Снежной Маски» слагались стремительно. Весь цикл был написан в течении двух недель, случались дни, когда Блок писал по шесть стихотворений кряду поразительна романтическая напряженность «Снежной Маски». Звуки метели, стремительный полет, звездные бездны, вихри, вьюги — вот ритмы цикла. И в центре его полуреальный, полусказочный образ удивительной женщины:

И вновь, сверкнув из чаши винной,
Ты поселила в сердце страх
Своей улыбкою невинной
В тяжелозмейных волосах.
Я опрокинут в темных струях
И вновь вдыхаю, не любя,
Забытый сон о поцелуях,
О снежных вьюгах вкруг тебя.
И ты смеешься дивным смехом.
Змеишься в чаше золотой,
И над твоим собольим мехом
Гуляет ветер голубой.
И как, глядясь в живые струи,
Не увидать себя в венце?
Твои не вспомнить поцелуи
На запрокинутом лице?

Когда Блок принес Болоховой первые листки со стихами из цикла «Снежная Маска» и прочел их актрисе, она, по ее словам, была удивлена «отдельными оборотами речи и выражениями, которые не соответствовали реальному плану». Блок пытался объяснить, что... в плане поэзии дозволено некоторое преувеличение,— как говорят поэты: «sub specie aeternitatis», что буквально означает,— сказал он с улыбкой,— «под соусом вечности». Так вспоминала та, кому были адресованы слова на «Снежной Маске»: «Посвящаю1 эти стихи тебе, высокая женщина в черном, с глазами крылатыми и влюбленными в огни и мглу моего снежного города».

Отдельной книжкой «Снежная Маска» печаталась в петербургском издательстве Вячеслава Иванова «Оры». «Литературное событие дня,— писал Вяч. Иванов Брюсову,— «Снежная Маска» А. Блока, которая уже набирается в «Орах». Это два цикла стихов («Снега» и «Маски») — вместе 30 стихотворений. Я придаю им величайшее значение. По-видимому, это апогей приближения нашей лирики к стихии музыки. Блок раскрывается здесь впервые вполне и притом по-новому, как поэт истинно дионистских и демонических, глубоко оккультных переживаний. Звук, ритмика и ассонансы пленительны. Упоительное, хмелевое движение. Хмель метели, нега в снежном кружении, сладострастие вихрей влюбленной гибели.— Дивная тоска, и дивная певучая сила!»

«Снежная Маска» вышла 24 марта 1907 года. Изящная маленькая книжечка была украшена фронтисписом Бакста, на котором изображена снежная звездная ночь и стройная женщина в маске, за которой устремляется поэт. Блок переплел экземпляр, предназначавшийся Н. Н. Болоховой, в темно-синий бархат с маленькой бронзовой виньеткой в углу, что очень напоминало молитвенник. Книжечка эта вышла в «Орах» тиражом 950 экземпляров, поэтому сейчас она, как, впрочем, и все книжечки «Ор», очень редка.

Среди критических откликов на «Снежную Маску» сам Блок выделил статью Н. Русова «Поэзия А. Блока», напечатанную 9 июля 1907 года в газете «Вечерняя заря». Примечательно, что в этой небольшой газетной статье критик смело провел аналогию между образом Снежной маски и Россией: «Россия и теперь, как и во всю свою историю, одна Великая Снежная Маска. И хочется долго-долго смотреть в ее холодные очи, хранящие какую-то тайну...»

Блок писал Н. Русову: «Ваша статья о «Снежной Маске» — Дна из самых нужных для меня статей обо мне. С такой критикой, как Ваша, очень хочу и считаю необходимым сообразоваться. Спасибо. Спасибо. Только тон слишком положительный для газеты: ведь книжка до последней степени субъективная, доступная самому маленькому кружку».

Более спокойно оценил «Снежную Маску» Брюсов в журнале «Весы». В конечном счете, он назвал ее «эпизодом» творчества Блока, где рядом «с нежными мелодиями, в которых Блок такой несравненный мастер, стоят и попытки передать мятущиеся чувства — стихом неправильным, разорванными размерами, неверными рифмами». Заканчивалась рецензия чуть-чуть иронично, надеждой, что со своего «снежного костра» поэт невредимо восстанет для новых песен.

В разгар работы над «Снежной Маской» Блок получил от петербургского издательства «Шиповник» предложение издать четвертый сборник стихов. Но вместо книги стихов в феврале 1908 года в «Шиповнике» вышел сборник лирических драм Блока, который составили «Балаганчик», «Король на площади» и «Незнакомка».

«Театральные критики могут сколько угодно рассуждать о несовершенстве пьес Блока,— писал Городецкий в 1922 году.— Но то, что он видел на сцене только «Балаганчик» и, кажется, «Незнакомку», лежит клеймом позора на его эпохе, на ее культуре. Блок мог создать театр... Романтическая лирика неминуемо разрешается театром. Из противоречия между вечными идеалами и остро наблюдаемой реальностью родится ирония... которая может вырасти в сатиру. Театр был самым естественным выходом для Блока на широкий путь».

Видимо, Блок с охотой согласился на издание пьес. Он включил в состав книги «Балаганчик», с таким резонансом поставленный на сцене театра Комиссаржевской, и ожидал с интересом, какова будет общественная реакция на книгу. «Драмы я продал «Шиповнику»,— сообщал Блок матери,— буду получать 150 руб. с тысячи (сразу напечатают только 1000, но сохранят так называемую «матрицу», т. е. нечто вроде стереотипа) и немедленно приступят к изданию второй тысячи, как только на складе останется 200 экземпляров. 150 р.— это очень мало, но по крайней мере это будет книга, по которой я буду видеть наглядно, как относится ко мне публика (ведь если бы раскупили 10000— я получил бы 1500 р.!). Так вот это все дни денежных расчетов, а внутри тихо и грустно... Обложка Сомова к драмам восхитительно пестра (красная, желтая и черная)». Внимательно изучивший проблему «Блок в печати», Вл. Орлов отмечает, что условия, поставленные Блоку «Шиповником», показательны для характеристики взаимоотношений писателя с издательствами в начале века. Кабальные условия «Шиповника» тем более характерны, что это было богатое коммерческое издательство, выпускавшее доходную продукцию — альманахи и собрания сочинений русских и зарубежных авторов.

Надежды Блока на увеличение тиража книги не оправдались. «Лирические драмы» были напечатаны лишь однажды тиражом 1000 экземпляров. Обложка, так понравившаяся Блоку, была выполнена К. Сомовым не только для его сборника, но для серии книг «Театр», издававшейся «Шиповником».

Собирая свои лирические драмы в отдельную книгу, Блок писал, что он решился на это издание только потому, что, как ему кажется, «здесь нашел себе некоторое выражение дух современности, то горнило падений и противоречий, сквозь которые душа современного человека идет к своему обновлению». Автор надеялся, что, быть может, кто-то из читателей найдет в его драмах «указание жизненного пути». Как мы видим, поэт придавал этой книге серьезное, в какой-то мере, принципиальное значение.

Это хорошо понял рецензировавший книгу друг Блока С. Городецкий. Чуткий поэт и критик, Городецкий к «театру Блока» свое отношение выразил недвусмысленно в журнале «Образование» № 8 в 1909 году: «Лирические драмы» Блока принадлежат к тому роду интимных произведений, которые появляются в эпохи переломов как в жизни народов, так и в жизни барометров их — поэтов. Критический возраст русской жизни в острейшем своем моменте совпал с кризисом в творчестве Блока, переходящего от декадентской лирики к общенародной драматургии,— и в результате мы имеем любопытнейшую книгу».

Успеху книги «Лирических драм также во многом помогло оформление книги и приложенные к ней ноты музыки к «Балаганчику». С. Городецкий писал: «Нельзя не упомянуть о рисунке Сомова на обложке и музыке Кузми- на к «Балаганчику». В том, как совпали настроение художника-пессимиста, изображавшего трагическое и комическое под эгидой смерти, раздвигающей занавес, и композитора, сложившего безнадежную и пленительную музыку, с настроениями автора, нельзя не видеть большого и печального смысла, характерного для наших дней».

В оощем поэт был доволен этой книгой. «Лирические драмы» вызвали хороший отклик у тех, чьим именем Блок особенно дорожил, и это не могло не удовлетворять его:

«Я очень рад, что тебе нравится книжка пьес — мне тоже (предисловие)»,— заметил он в письме к матери в Ревель 5 марта 1908 года.

Именно в Ревеле, куда он приезжал весной 1908 года, работал поэт над своим третьим сборником стихов. В книгу вошла целиком, в качестве отдела, «Снежная Маска», поэтому этот сборник Блока считался «третьим».

Подготовить новый сборник стихов предложил Блоку издатель журнала «Золотое Руно», меценат Н. П. Рябушинский. В 1907—1908 годах Блок был тесно связан с этим московским журналом. Именно в «Золотом Руне» напечатал он свои лучшие критические статьи «О реализме», «О драме», «О лирике» и другие, здесь увидела впервые свет пьеса «Король на площади», публиковались циклы его стихов. По заказу журнала «Золотое Руно» писал К. Сомов знаменитый портрет Блока, также опубликованный в журнале.

Первое упоминание о новом сборнике стихов содержится в письме Блока к матери 25 января 1908 года: «С Рябушинским торгуюсь насчет сборника стихов (большой к Пасхе)». А уже через месяц он сообщает с ревельского вокзала жене: «...мы с мамой приготовили соорник стихов. Пусть он называется — «Земля в снегу». Первый цикл «Подруга Светлая», первое стихотворение — «Люблю тебя, Ангел-Хранитель». Поэт включил в новый сборник девяносто шесть стихотворений, распределенных по отделам и циклам. Полностью он закончил работу над книгой в марте, когда была напечатана вступительная заметка «Вместо предисловия».

Введению предпослал Блок два эпиграфа: первый: «Зачем в наш стройный круг ты ворвалась, комета?» — из стихотворения Л. Д. Блок, обращенного к Н. Н. Волоховой, и второй — стихотворение Аполлона Григорьева «Комета», как бы отвечающее на вопрос, заданный женой поэта:

Когда средь сонма звезд, размеренно и стройно,
Как звуков перелив, одна вослед другой,
Определенный круг свершающих спокойно,
Комета пролетит неправильной чертой...

Она

Из лона отчего, из родника творенья
В созданья стройный круг борьбою послана,
Да совершит путем борьбы и испытанья
Цель очищения и цель самосозданья.

Раскрывая перед читателем новые страницы своего лирического дневника, Блок пытается объяснить лирические темы «Земли в снегу» с помощью строк поэтов, особенно много значивших для него на переломе жизни — Ап. Григорьева, Фета и Некрасова. И не случайно, конечно, цитирует он во вступительной заметке к сборнику «Комету» Григорьева, гениальные строки Фета, некогда обращенные к Бржевской:

Где ж это всё? Еще душа пылает,—
По-прежнему готова мир обнять...
Напрасный жар — никто не отвечает!
Воскреснут звуки — и замрут опять...

и «Коробейников» Некрасова, как символ родины, России, к которой ведет поэта его путь.

Определяя на этом пути место «Земли в снегу», Блок писал: «Стихи о Прекрасной Даме» — ранняя утренняя заря — те сны и туманы, с которыми борется душа, чтобы получить право на жизнь. Одиночество, мгла, тишина — закрытая книга бытия, которая пленяет недоступностью, дразнит странным узором непонятных страниц...

«Нечаянная Радость» — первые жгучие и горестные восторги — первые страницы книги бытия...

И вот «Земля в снегу». Плод горестных восторгов, чаша горького вина. Когда безумец потерял дорогу,— уж не вы ли укажете ему путь? Не принимаю — идите своими путями. Я знаю сам страны света, звуки сердца, лесные тропинки, глухие овраги, огни в избах моей родины, яркие очи моей спутницы».

Сборник «Земля в снегу» вышел в свет в первой половине июля 1908 года в издательстве журнала «Золотое Руно» тиражом 2000 экземпляров. Расходился он очень плохо. Готовя к изданию третий том собрания своих стихотворений, поэт писал матери в январе 1911 года: «Земли в снегу», все равно, продано только 1000, остальная 1000 осталась, и придется ждать с третьим томом». Как и все сборники Блока, третий был оформлен очень скромно. Виньетка на обложке, выполненная художником Е. Лансере, ранее была помещена в журнале «Золотое Руно» как заставка к стихотворению Блока «Влюбленность».

Большой рецензией откликнулся на книгу «Земля в снегу» Сергей Соловьев в октябрьском номере журнала «Весы» за 1908 год. Статья эта откровенно пристрастна.

У Блока с С. Соловьевым наметились резкие расхождения во взглядах на поэзию, Блок критиковал новые стихи Соловьева, и отзвук внутреннего раздражения обиженного поэта слышен в рецензии на «Землю в снегу».

Соловьев обвиняет Блока в замкнутости в узкий круг субъективных переживаний, в том, что «муза Блока не видит жизни, с ее сложностью и многообразием». Критик совершенно не почувствовал того пути к реализму, по которому уже шел поэт, и более того, он отказывал Блоку в русской природе его дара — «потенциально весь Блок — в Гейне, отчасти — в Гете». Одним из существенных недостатков этой книги Блока считает Соловьев «отсутствие чувства быта и истории».

Лишь цикл «Вольные мысли» выделяет критик у Блока, оговариваясь, что прекрасные белые ямбы, «звучащие твердо и уверенно», досадно портит «некоторое самолюбование», да отдел «Подруга Светлая», где критик находит отзвуки столь милых ему «Стихов о Прекрасной Даме», с их нежностью и искренностью.

Отклик Соловьева — весьма характерная реакция критики на поэзию Блока. Если отбросить групповые и личные разногласия, безусловно накладывающие отпечаток на литературную жизнь, можно отметить крайнюю субъективность критика, в субъективности же обвиняющего поэта. Конечно, С. Соловьева неприятно поразило, что Блок все дальше уходит от идеи Вечной Женственности, от общего кумира их молодости — Владимира Соловьева. Теперь лирические темы «Земли в снегу» сплетаются с образами грешного и земного Аполлона Григорьева. И появляются в стихах Блока картины зимнего Петербурга, образы цыганки, гитары—«подруги семиструнной», «кометы, «цыганской Руси».

Соловьев не захотел, а может, и не сумел понять логику книги Блока. Он не увидел в конце пути его России, той страны, где разносится, как писал Блок, вспоминая Некрасова, «победно-грустный, призывный напев, разносимый вьюгой:

Ой, полна, полна коробушка,
Есть и ситец и парча,
Пожалей, душа зазнобушка,
Молодецкого плеча!»

В начале января 1908 года В. Ф. Комиосаржевская пригласила Блока для беседы, во время которой она просила поэта дать театру новую пьесу «Песня Судьбы» и перевести для театра к будущему сезону какую-нибудь немецкую пьесу. 7 января Блок писал Комиссаржевской: «Извините, что вследствие простуды, не могу лично принести Вам эти четыре томика драм Грильпарцера. К. А'. Сомов указывал мне именно на первую его юношескую драму «Die Ahnfrau»... Я не знаком ни с одной пьесой Грильпарцера, но потому, что знаю о нем, представляю себе, что его героический (может быть, даже мелодраматический) романтизм мог бы воскреснуть на русской сцене. Поэтому, если Вы найдете это возможным, я с большой охотой возьмусь за перевод». На следующий день Комиссаржевская ответила Блоку, что просит его перевести «Die Ahnfrau» и закончить перевод не позднее конца мая, чтобы очень активно принялся за перевод пьесы, которой он дал русское название «Праматерь». Уже 28 апреля 1908 года он сообщил матери: «Праматерь» кончена (вчерне)». Постановка пьесы готовилась в театре на Офицерской, а отдельное издание — в книгоиздательстве «Пантеон». В 1908 году постановка пьесы на сцене театра Комиссаржевской не была осуществлена. Премьера состоялась 29 января 1909 года.

Книга же вышла в ноябре 1908 года. «Праматерь» выйдет, верно, во вторник...» — сообщал Блок матери 16 ноября. Первоначально предполагалось издать книгу со вступительной статьей Гуго фон Гофмансталя и с рисунком Александра Бенуа. «Бенуа придумал назвать ее «Покойницей» (в скобках — немецкое заглавие) и так поставить и на обложке, и на афише»,— писал Блок. Но в конце концов остановились на названии «Праматерь». Относительно вступительной статьи Блок так же сообщил матери: «...Гофмансталя не будет. Этот идиот написал четыре странички рассуждений о любви и назвал это предисловием к пьесе Грильпарцера. Я написал статью сам и на днях сдаю всю готовую книгу в типографию. Получу за нее 200 р. в два срока — позже».

Что же это за пьеса? Вот что писал сам Блок: «Пьеса, о которой я буду говорить и которая скоро появится в русском переводе, а потом пойдет на русской сцене, по времени написания (1817 год) непосредственно предшествует «Сафо». Следовательно, ей уже девяносто лет». Далее переводчик рассказывает содержание романтической драмы, действие которой происходит в родовом замке графа Боротин, над которым тяготеет древнее проклятье. Словом, милое Блоку средневековье, мрачный романтизм которого всегда так привлекал поэта. «За романтической бутафорией, которой щедро украшена юношеская трагедия Грильпарцера, не сразу можно почувствовать ее таинственный внутренний смысл»,— завершает свое предисловие Блок.

Через десять лет после выхода этой книги, в 1918 году, поэт снова вернулся к драме Грильпарцера и основательно переделал ее перевод для издательства М. и С. Саоашниковых, предложившего Блоку переиздать «Праматерь» в серии «Памятники мировой литературы». Но позже Блок обратился к издательству Сабашниковых с просьбой — «уступить мой перевод «Праматери» Грильпарцера издательству «Всемирная литература». Здесь и был напечатан переработанный перевод, но лишь в 1923 году, через два года после смерти Блока.

Лишь осенью 1910 года приступил Блок к подготовке издания своих новых книг. В это время получил он в Шахматове предложение Андрея Белого участвовать в альманахе недавно созданного в Москве издательства «Мусагет», на что сразу дал согласие. Возвращаясь поздней осенью из Шахматова, Блок заехал на три дня в Москву, где и договорился с главой «Мусагета» Э. К. Метнером об издании трехтомника стихотворений. Поэт тщательно готовил состав каждого тома, дополняя и перераспределяя стихи, вырабатывал определенный тип книги, которого придерживался затем во всех изданиях «Собраний стихотворений». Этот принцип он изложил в «Предисловии к Собранию стихотворений»: «Тем, кто сочувствует моей поэзии, не покажется лишним включение в эту и следующие книги полу-детских или слабых по форме стихотворений; многие из них, взятые отдельно, не имеют цены; но каждое стихотворение необходимо для образования главы; из нескольких глав составляется книга; каждая книга есть часть трилогии, всю трилогию я могу назвать «романом в стихах»: она посвящена одному кругу чувств и мыслей, которому я был предан в течение первых двенадцати лет сознательной жизни».

Первая книга «Собрания стихотворений» вышла из печати в начале мая 1911 года. Блок был доволен внешним видом издания, «превосходно-скромно, книжно, без всякого надоевшего декадентства»,— писал он Белому. Обложка и титульный лист книги были отпечатаны в две краски — черную и красную. В двух последующих — менялся только цвет заглавий — зеленый для второй книги и синий — для третьей. Эти же цвета заглавий, которым Блок придавал особое значение, остались и для последующих прижизненных изданий «Собраний стихотворений». Тираж первого «Собрания стихотворений Блока», как установил Н. П. Ильин, составил 1300 экземпляров. Последний — третий том вышел в марте 1912 года.

Но ранее, чем первый том «Собрания...», Блок начал готовить в Шахматове свой четвертый сборник стихов «Ночные часы», «Я за это время переписал наполовину сборник стихов»,— писал он матери 22 октября 1910 года. Название всему сборнику поэт дал такое же, как и циклу стихов, посланных для альманаха «Мусагат». Вл. Орлов отмечает, что первоначально Блок хотел включить в этот сборник и поэму «Отец» (будущая третья глава поэмы «Возмездие»), над которой он тогда работал. В двух письмах к матери, отправленных в январе 1911 года, Блок рассказывал, как продвигается работа над сборником: «Начать работу, как следует, мне все не удается. Метнер просит присылать и новый сборник, и первый том и пишет, что они постараются издать весной то и другое. Но новый сборник все не готов (и поэма тоже) — кажется лучше отложить до осени. Пошлю только первый том». И в следующем письме: «Сегодня я кончил первый том и посылаю в Москву. Сборник— не механическая работа: надо дописать и поэму, и несколько стихотворений. Я все еще кое-что переделываю и подчищаю. Чем зрелей — тем лучше».

Четвертый сборник вышел из печати в конце октября 1911 года. Издан он более чем скромно, и тираж его, видимо, не превышает 1300 экземпляров. Ко времени выхода «Ночных часов» Блоком все более овладевало чувство отчужденности от литературы. Он отмечал в записной книжке: «Надоели все стихи — и свои. Пришла еще корректура «Ночных часов». Скорее отделаться, закончить и издание «Собрания» — и не писать больше лирических стихов до старости».

В дневнике Блока за 1911 год, который он начал вести с октября месяца, есть несколько отзывов о «Ночных часах», среди которых любопытно мнение Вл. Пяста, отмеченное Блоком 13 ноября: «Ночные часы» через головы «Нечаянной Радости» и «Снежной Маски» протягивают руки к «Стихам о Прекрасной Даме».

Высоко оценил новый сборник Блока Василий Гиппиус: «Какая-то строгая школа пройдена поэтом, недавний новатор дал ряд стихов, которые признает каноническими самый рьяный классик... Русь, о которой еще недавно Блок писал, как романтик, теперь явилась ему в нищей прелести, какой любил ее Тютчев, и что-то еще не петое звучит в его словах о «степном дыме», о «дали дорожной».

А Н. Бернер, рецензируя «Ночные часы», отмечает строгую красоту итальянских стихов и некоторые переводы из Гейне.

После выхода «Ночных часов» и завершения «Собрания стихотворений» Блок до 1916 года не выпустил ни одной новой книги стихов. Среди трех маленьких сборников, которые были составлены, в основном, из старых стихотворений и вышли за эти четыре года, примечательны лишь «Стихи о России».

О значении этой книги хорошо сказал поэт, отправляя «Стихи о России» матери: «Посылаю вам с тетей «Стихи о России». Все — не заказное». В тоненький сборник поэт включил двадцать пять стихотворений, каждое из которых небольшой шедевр, обращенный к родине. Все стихи были ранее опубликованы в сборниках и повременных изданиях, но совершенно по-новому зазвучали собранные вместе.

23 декабря 1914 года А. М. Ремизов предложил Блоку издать книжечку стихов в журнале «Отечество» в пользу раненых. Сборник вышел во второй половине мая 1915 года с обложкой работы Г. Нарбута. Эта обложка была выполнена для всех изданий журнала «Отечество», прибыль от которых поступала в «Общество писателей для помощи жертвам войны». Тираж этого сборника Блока был 3000 экземпляров.

«Стихи о России» вызвали несколько интересных статей, в которых отмечалось отточенное мастерство поэта и высокий патриотический тон его новой книги. «Мы и не подозревали,— писал в журнале «Аполлон» Георгий Иванов,— читая в каталогах об этой маленькой книжечке военных стихов, что на серой бумаге, в грошовом издании нас ожидает книга из числа тех, которые сами собой заучиваются наизусть, чьими страницами можно дышать, как воздухом... Когда читаешь «Стихи о России», вспоминаются слова Валерия Брюсова о книгах, которые нельзя перелистывать, а надо читать, «как роман». «Стихи о России» не сборник последних стихотворений поэта... И читаешь его не как роман, разумеется, а как стройную поэму, где каждое стихотворение звено или глава. Открывается книга стихами о Куликовом поле... Этот цикл определяет тон всей книги — просветленную грусть и мудрую ясно-мужественную любовь поэта к России...»

Критики отмечали красоту и цельность этого сборника Блока по сравнению со множеством литературных поделок, вынесенных в мир в угаре войны. Стихи Блока отличаются большой и сильной любовью к Родине. Навеянные войной,, они напрочь лишены шовинизма,— писали рецензенты.

Читая этот сборник теперь, понимаешь, как бесконечно любил Блок Россию, как верил в ее будущее. И вспоминаются слова, сказанные поэтом еще в 1908 году в письме Станиславскому: «...Стоит передо мной моя тема, тема о России... Этой теме я сознательно и бесповоротно посвящаю жизнь. Все ярче сознаю, что это — первейший вопрос, самый жизненный, самый реальный. К нему-то я подхожу давно с начала своей сознательной жизни, и знаю, что путь мой в основном своем устремлении — как стрела, прямой, как стрела — действенный. Может быть, только не отточена моя стрела». Нет, поэтическая стрела Блока летела точно в цель. Именно стихи о Родине с наибольшей отчетливостью характеризуют путь поэта к революции. И на этом пути заметной вехой стала скромная книжечка «Стихи о России». Не случайно этот сборник стихов так нравился А. М. Горькому, строгому и требовательному ценителю поэзии.

И, быть может, потому особенно, что все шире раскрывалась перед Блоком тема России, с такой радостью принял.

Он предложение книгоиздательства К. Ф. Некрасова составить сборник стихотворений Аполлона Григорьева. Судьба «страстного и грешного» Григорьева, поэзию которого знал Блок с детства, была неотделима для него от России. Символичны слова, которыми Блок закончил рассказ о судьбе Аполлона Григорьева, в статье, предпосланной книге: «Я приложил бы к описанию этой жизни картинку: сумерки; крайняя деревенская изба одним прогнившим углом уходит в землю; на смятом жнивье — худая лошадь, хвост треплется по ветру; высоко из прясла торчит конец жерди; и все это величаво и торжественно до слез: это — наше, русское». Аполлон Григорьев в какой-то мере олицетворял для Блока душу России. В его темах неистово сжигаемой жизни, бродяжничества, гибели слышал Блок звуки и собственной судьбы.

К тому времени, когда Блок взялся за составление сборника Ап. Григорьева, стихи этого поэта вышли в России отдельной книгой лишь единственный раз — в 1846 году, тиражом в пятьдесят экземпляров. Эта редчайшая книжечка была у Блока, ему передала ее его бабушка Е. Г. Бекетова — лично знавшая Григорьева. Уже в юности заносил Блок в свою записную книжку размышления о стихах Ап. Григорьева — это были едва ли не первые «литературно-критические» записи поэта.

На предложение издательства Некрасова Блок ответил, что давно ценит и любит Григорьева и поработать над изданием стихов этого поэта было его давней мечтой.

В записной книжке Блок отметил 13 августа 1914 года: «Ап. Григорьев — начало мыслей», а 4 сентября писал К. Ф. Некрасову: «...томик Ап. Григорьева 46 года очень не полон, я это знаю. Вопрос в том, собрать ли все стихотворения, что он напечатал в журнале, или нет. Об этом я подумаю серьезно. Есть вещи превосходные, а есть совершенно небрежные. Он писал вообще страшно много, прямо «строчил» иногда, даже и стихами, не только прозой. О переводах и говорить нечего — придется сильно выбирать. Спасибо, во всяком случае, что Вы представляете книгу моему усмотрению. Я не буду (да и не могу) делать так, чтобы вышло «ученое» издание, но приложу усилия к тому, чтобы вышла хорошая книга стихов для чтения с соблюдением известных филологических традиций».

Поздней осенью 1914 года Блок работал в библиотеке Академии наук, готовя издание «Стихотворений Аполлона Григорьева». Он был там двадцать шесть раз, разыскивал и переписывал разбросанные по старым журналам забытые публикации. В декабре Блок написал знаменитую статью «Судьба Аполлона Григорьева», а в конце января рукопись книги была отправлена в издательство. Книга вышла в ноябре 1915 года с портретом Григорьева по рисунку Бруни.

Новое открытие для России замечательного поэта — несомненная заслуга Блока. Работа над литературным наследием Григорьева дала поэту возможность узнать ту ветвь русской мысли, которая долгое время оставалась для него сокрытой, но к которой незримо восходили философские раздумья Вл. Соловьева и его последователей.

Книга, собранная Блоком, и его вступительная статья неожиданно вызвали (шла жестокая война и, казалось бы, кому в такое время дело до «судьбы Ап. Григорьева») многие отклики. Некоторые критики писали, что Блок недостаточно точен исторически, что его образ поэта субъективен, упрекали автора и за полемический тон статьи. Но наиболее чуткие поняли, что «истории вообще мало в статье Блока... центр ее и смысл во всяком случае не исторический, то есть никакой объективности в ней нет. Ап. Григорьев под пером Блока вырастает в символический образ; судьба его — судьба русского человека, душа которого «связана с глубинами», с «прозябанием дольной лозы», более сложная, чем души властителей жизни, стоящих только на «славных постах», под знаком «правости и левости». Судьба такого сложного человека — гибель, ибо властители жизни не прощают «касание к мирам иным» — так было сказано по поводу работы Блока в историко-литературном альманахе «Огни» в 1916 году.

В январе 1915 года секретарь издательства «Мусагет» Н. П. Киселев писал приятелю Блока Ю. Н. Верховскому (цитируется по списку, хранившемуся в собрании Н. П. Ильина): «Дорогой и уважаемый Юрий Никандрович. У меня к Вам большая просьба: не поговорите ли Вы — приватно — с А. А. Блоком относительно переиздания в «Муса-гете» собрания его стихотворений?.. Я здесь слышал из разных и достоверных источников, что «Сирин» прекратил свою деятельность на все время войны, а между тем на книжном рынке спрос на стихи Блока не падает. «Мусагет» же лишен возможности удовлетворить заказчиков, не имея более ни единого экземпляра. Если такое положение дела Александру Александровичу неприятно и если, далее, остановка в «Сирине» грозит перейти в ликвидацию, то «Мусагет» охотно вступил бы с ним в переговоры относительно условий нового издания... Серьезное затруднение: если Блок за последнее время печатал или думает печатать стихи шовинистические и направленные против германцев, то издание его в «Мусагете» является вещью абсолютно невозможной. Сергею Соловьеву последние учиненные им неприятности в этом роде закрыли двери «Мусагета» навсегда...»

Блок согласился на предложение «Мусагета» и в апреле 1915 года подписал договор на издание четырех книг — трех книг стихотворений и тома — «Театр».

Ровно через год вышел первый том стихотворений, значительно переработанный автором, и книга «Театр», в которую были включены: «Балаганчик», «Король на площади», «Незнакомка», «Действо о Теофиле», «Роза и крест».

Изящные, напечатанные на прекрасной бумаге, книги расходились очень быстро. «Мои книжные дела блестящи,— писал Блок матери.— «Театра» в две недели распродано около 2000, и мы приступаем уже к новому изданию. «Мусагет» будет выплачивать мне ежемесячно по 250 р. и надеется, что наши счеты кончатся нескоро. К сожалению, такой бумаги уже нельзя найти». Бумага для этого издания была специально заказана «Мусагетом», часть тиража была в матерчатых переплетах. Успех издания был так велик, что тираж третьего тома стихотворений пришлось увеличить вдвое — он составил 6000 экземпляров.

Именно в издании 1916 года, отмечал Вл. Орлов, Блок уже выработал в общих чертах тип собрания своих стихотворений и драматических произведений, закрепленный в последующих изданиях.

Собрание сочинений 1916 года было последним книжным изданием Блока, вышедшим до революции.

В послереволюционную эпоху при жизни Блока выходит еще целый ряд его книг, среди которых отдельные издания поэмы «Двенадцать», новое издание четырехтомника, поэма «Соловьиный сад», драма «Песня Судьбы» и другие книги, многие из которых были подготовлены знаменитым издательством «Алконост».

Книги Александра Блока неотделимы от судьбы поэта. Сознавая это, перелистаем еще раз их страницы и вспомним слова, которые Блок обратил к нам, потомкам: «Когда умру — пусть найдутся только руки, которые сумеют наилучшим образом передать продукты моего труда тем, кому они нужны».

Статьи о литературе

2015-07-21
Бунин тщательно исследует все внутренние пружины любви и приходит к выводу, что только сочетание духовной и физической близости рождает недолговечное счастье человека. Сами же причины недолговечности счастья могут быть самыми различными, такими, какими они бывают в многообразной действительности. Внимание Бунина привлекает сложность человеческих чувств и переживаний.
2015-07-15
Творчество Бунина последнего, эмигрантского периода вызывает противоречивые суждения и оценки. В очень интересной статье «О Бунине» Твардовский делает ряд тонких наблюдений, особенно ценных потому, что в данном случае художник говорит о художнике. Говорит так, как, быть может, не сумеет сказать критик.
2015-07-21
Под пером Бунина восторг обладания, близость являются отправной точкой для раскрытия сложной гаммы чувств и отношений между людьми. Недолгое счастье, рожденное сближением, не тонет в реке забвения. Человек проносит воспоминания через всю жизнь потому, что считанные дни счастья были высочайшим взлетом в его жизни, открыли ему в огромном канале чувств не изведанное ранее прекрасное и доброе.