Россия не стерпит, рассказ об одной встрече

Россия не стерпит, рассказ об одной встрече

2015-06-04
Блок, Александр Александрович

Январь 1918 года. Это время особенно привлекает исследователей творчества Александра Блока, потому что именно тогда была создана поэма «Двенадцать», которой крупнейший поэт конца XIX века приветствовал наступление новой эпохи. В январе 1918 года Блок переживал высший подъем революционного настроения. «Двенадцать», «Скифы», статья «Интеллигенция и революция» — ярчайшее тому свидетельство.

С особым вниманием просматриваем мы дневники и записные книжки поэта за 1918 год, узнаём, с кем встречался Блок в тот период, пытаемся еще глубже понять круг его чувств и мыслей. К сожалению, не все, далеко не все, знавшие Блока, оставили нам воспоминания о нем, и тем интереснее каждая новая находка, свидетельствующая о настроениях, владевших им в первые годы революции. В дневнике Блока есть одна запись, сделанная зимой 1918 года: «...Обедает Серг. Серг. Анисимов — вечером Ал. Н. Чеботаревская». Было лишь известно, что Сергей Сергеевич Анисимов в 1918 году работал в издательстве «Задруга» и по редакционно-издательским делам посетил Ал. Блока. Никаких других сведений об этом визите найти не удавалось.

И вот в руки мои попала старая папка с бумагами. На папке было написано: «С. С. Анисимов — Ал. Блок. Сохранить». Ее обнаружили в архиве художника Н. Куприна. Вдова художника — Татьяна Сергеевна — была дочерью того самого С. С. Анисимова, запись о встрече с которым сохранилась в дневнике Блока.

В папке оказались фрагменты черновой записи беседы С. С. Анисимова с Блоком, сделанные Сергеем Сергеевичем в 1918 году, и набросок статьи, написанной в 1922 году на основе воспоминаний об этой встрече. И теперь мы можем восстановить подробности беседы.

Короткий зимний день подходил к концу. Александра Николаевна Чеботаревская и Анисимов направлялись к Блоку с Петроградской стороны на Офицерскую. Расстояние неблизкое, а никаких путей сообщения, кроме пешего, не было. Завывал ветер, набрасывал сугробы снега.

Черный вечер.
Белый снег.
Ветер, ветер!
На ногах не стоит человек.

Спутники не вспоминали этих строк из «Двенадцати», но нельзя было точнее описать того вечера в Петрограде. Александра Николаевна выбивалась из сил:

— Если бы не Блок, никогда бы не вышла сегодня из дому.

Они долго шли, местами проваливаясь в снег по пояс. В лицо мела поземка. Улицы освещались только отсветами белой снежной пелены. Лишь на казармах зданий 1-го кадетского корпуса тускло светились электрические огни вывески «Танцулька».

«Александр Александрович сам отпер нам дверь,— пишет Анисимов.

Чеботаревская набросилась на него:

— Как вам не стыдно звать к себе в такую погоду.

Блок виновато ответил:

— Но ведь мы договаривались с Вами позавчера. Я не знал... Вы сами звонили...

— Как не знали, когда уже целый месяц метут метели без перерыва.

— Вьюги, метели под февраль улетели, — сказал мягко Блок, распутывая Александру Николаевну из больших платков, которыми тогда дамы в Петрограде заменяли шляпки и декорировали свои шубы, маскируясь от бандитов.

Хозяин усадил ее к теплой голландской печке. В тепле она сразу смягчилась, оттаяла, начала улыбаться.

— Только к вам я могла прийти в такую погоду.

Блок стал спиной к печи, заложив руки назад, посмотрел в окно и вдруг серьезно спросил:

— Александра Николаевна, а что, вы ходили спасать Учредительное собрание?

Чеботаревская ворчливо ответила:

— Спасайте, пожалуйста, его сами!»

Так Анисимов рассказывает о первых минутах встречи с Блоком. Учредительное собрание, о котором идет речь, было, как известно, распущено 5 января, но плакаты «Вся власть Учредительному собранию!» еще мотались на уровне 4-го и 5-го этажей, протянутых поперек всех больших улиц Петрограда. О них будто забыли, их было трудно снять, никто об этом и не заботился.

— Черт знает, почему не сорвут никак до сих пор этих дурацких плакатов, — сказала Александра Николаевна.

— Высоко висят, — ответил Блок, — они пойдут на добычу ветру».

Здесь следует заметить, что черновик заметок Анисимова фрагментарен, и пришлось восстанавливать общую картину беседы, разбирая и сопоставляя отдельные страницы и даже фразы его черновых заметок.

Анисимов смотрел на Блока и не узнавал его. Это был совсем не тот Блок, что пять лет назад, когда он последний раз видел его на вечере символистов: во всем черном, в высоких белых воротничках.

Записывая свое впечатление от этой встречи, Анисимов рисует выразительный портрет поэта, каким его запомнили современники:

«Блок не выступал. Когда говорили о нем, держался спокойно, сидя на эстраде, будто отсутствовал. Он выглядел на эстраде именно так, как на всех известных его портретах. Лицо, как часто тогда говорили, Аполлона, немного застывшее, с очень гордой осанкой и малоподвижное. Все происходящее до поэта как бы не доходило. Все ваши восторги меня не касаются, как бы говорили его глаза. Они глядели отчужденно на всех».

Война и революция неузнаваемо преобразили Блока. Анисимов не пишет о том, как выглядел поэт во время их встречи, но по другим оставшимся воспоминайиям и фотографиям 1918 года можно нарисовать его портрет. Со времени мобилизации Блок находился под Пинском на строительстве полевых укреплений. И теперь его лицо стало совсем другим — мужественным, чем-то отдаленно напоминающим обветренное лицо моряка. Френч сменил строгий черный сюртук. Он ходил в форме табельщика «Союза земств и городов». Это была форма, как тогда говорили, «земгусаров». Блок носил ее так, как будто всю жизнь был военным.

Хозяин провел гостей в кабинет. Анисимов довольно подробно описывает скромную квартиру на Офицерской. Обстановка была уютная: большой письменный стол, шкаф с книгами, диван, кресла, ковер. Все старое, спокойное. Завязалась беседа.

«— Ну, как, немецкие войска дойдут до Петрограда? спросил Блок. И тотчас ответил: — Этого никогда не будет». С этой его реплики зашел разговор о судьбах России, вспоминает Анисимов. В то время в Бресте велись переговоры о мире, но немецкие войска продолжали занимать один город за другим. У всех возникал вопрос — займут или не займут Петроград.

«Блок весь горел, но без всякой аффектации мрачно повторял:

— Чужеземное владычество — невозможно».

Автор воспоминаний записывает, что он рассказал Блоку, как был в Мариинском театре, когда вдруг во время действия в бывшую царскую ложу вошла военная делегация Вильгельма II. Фигуры генералов как бы символизировали гогенцоллерновский империализм. Они надменно рассматривали в монокли партер. С чувством бессильной злобы и оскорбления многие зрители покинули зал.

О дальнейшей беседе Сергей Сергеевич далее пишет более подробно:

«Блок отрывисто, без видимого волнения, заявил:

— Россия не стерпит!

Он не развивал и не доказывал своей веры, но без сомнений и колебаний верил и выражал это в твердых категорических словах, что иноземный захват России невозможен. Склонившись в кресле близко ко мне и глядя в упор в глаза, он требовал от меня доказательств, что интервенты, невзирая ни на что, потерпят поражение».

В долгой беседе прошли, казалось, все мысленные доводы. Тут были и основы русской культуры, несовместимые с империалистическим мироотношением, и ссылки на неизжитые силы русского народа, и мноюе другое. Анисимов привел Блоку слова Герцена из книги «С того берега», где Герцен говорит: «И не сомневаюсь, что немцы сделают попытку отбросить нас к Уралу, но они нарвутся на неизжитые силы русского народа».

«Александра Александровича поразило провидение Герцена на полвека вперед,— вспоминает автор записок.

— Гениально! — спокойно и твердо сказал он. И еще тверже повторил: — Россия не стерпит.

Блок был доволен поддержкой его веры Герценом. Несомненно, что «Россия не стерпит».

Как обычно в те дни, разговор коснулся анархии в Петрограде. Тогда громили магазины, и едва наступали потемки, па улицах и в домах совершались грабежи. То и дело слышалась стрельба.

По всему Петрограду шли погромы винных складов, на Дворцовой площади стекло от бутылок из погребов Зимнего дворца резало обувь. Недалеко от квартиры Блока в нижнем этаже были вышиблены все окна в помещении винного погреба. Битое стекло засыпало тротуары и мостовую, стоял противный запах сивухи.

Старые обиды! Много обиды! — говорил Блок.— Но в них горит не только месть».

Поэт, подпершись рукой у стола или стоя у печи в кабинете, смотрел прямо перед собой и отдавался розыску того высшего, по его убеждению, что владеет массами в разыгрывающейся революции. Что тут есть нечто высшее, может быть мистическое, он не сомневался и старался только разглядеть его.

Что ими владеет? — упорно спрашивал меня Блок.— Продолжает Анисимов.

Я отвечал:

Основная стихия революции мужицкая. Крестьяне ведут черный передел земли, ликвидируют политическую власть помещика.

— Это не то! В них что-то есть! — говорил Блок».

Что редко бывает при такой непримиримости позиций, он внимательно слушал, вызывая все новые и новые доводы собеседника. Вообще Блок удивил Анисимова в тот вечер своей способностью слушать, казалось бы, несовместимую с его взглядами речь.

Разыгравшуюся бунтарскую стихию он сравнивал с ударами орудия, сорвавшегося с борта корабля во время бури, как описано у В. Гюго.

Несколько раз спор уходил от главного предмета. Говорили о том, как велика стихия государственности русского народа, и что бы далее ни было, он сохранит стихию независимой, как сохранял ее тысячу лет при худшей исторической обстановке. И в этом сходились.

«Часам к двенадцати ночи Блок вдруг решительно заявил как ясновидящий:

— Тут есть Христос! — вспоминает мемуарист.

Это вызвало сильные решительные возражения с моей стороны. Я стал подчеркивать грубо материалистическую, жесткую сущность погромов.

— В них есть Христос! — твердил Блок и исключал всякие доказательства. Наоборот, он требовал от меня, чтобы я доказывал, что Христа нет в нашей революции — как стихии. Я как мог доказывал и это. Он опять слушал. Потом, отходя от печи, облокачивался спиной и, глядя прямо перед собой, опять и опять повторял:

— В них есть Христос!»

На этом и расстались во втором часу. Ал. Н. Чеботаревская и Анисимов пошли домой в темном тумане февральской ночи, в котором то и дело пощелкивали винтовочные выстрелы и встречные обходили друг друга.

Вот какие воспоминания сохранились в архиве художника Куприна.

Вера в Россию, которую исповедовал поэт в ночном споре, убеждение в святости революции — все это хорошо подтверждается дневниковой записью Блока:

«Может быть, весь мир (европейский) озлится, испугается и еще прочнее осядет в своей косности, это не будет надолго. Трудно бороться против «русской заразы», потому что Россия заразила уже здоровьем человечество».

Статьи о литературе

2015-07-21
Поворот неожиданный. Но для Бунина характерный. Его всегда интересовало внутреннее состояние человека в той или иной общественной атмосфере. Рабство и дальнейшее, пореформенное оскудение русских сел не могли не наложить мрачную печать на их обитателей, независимо от того, к какой социальной среде они принадлежали.
2015-06-05
Для того чтобы понять глубину отношения Блока к такому сложному социально-политическому явлению, как Октябрьская революция, необходимо еще раз сказать о своеобразном, «музыкальном» восприятии Блоком мира. Он считал, что внешняя сущность окружающего скрывает глубокую внутреннюю музыкальную стихию, немеркнущее, вечно бушующее пламя, которое в разные исторические эпохи то вырывалось наружу, освещая благородным заревом мир, то глубоко скрывалось в недрах, оставаясь делом лишь бесконечно малого числа избранных.
2015-07-15
Творчество Бунина последнего, эмигрантского периода вызывает противоречивые суждения и оценки. В очень интересной статье «О Бунине» Твардовский делает ряд тонких наблюдений, особенно ценных потому, что в данном случае художник говорит о художнике. Говорит так, как, быть может, не сумеет сказать критик.