Поэт и режиссер, переписка Блока и Мейерхольда

2015-06-04
Блок, Александр Александрович

Александр Блок с юности любил театр. До нас дошли воспоминания его младших современников, участвовавших вместе с Сашурой Блоком в детских спектаклях зимой в Петербурге, летом — в подмосковном Шахматове. Репертуар был разнообразен — отрывки из «Ромео и Джульетты», сочиненная Блоком совместно с Ф. Кублицким пьеса «Поездка в Италию», одна из комедий Лабиша на французском языке. «Конечно, инициатором и режиссером был Сашура»,— пишет участница некоторых спектаклей О. К. Самарина (Недзвецкая).

Несколько позже начались представления в расположенном неподалеку от Шахматова имении Д. И. Менделеева Боблово. Приготовлений, разговоров, воспоминаний о них было очень много. Серьезно подбирался и репертуар. Вот отрывок из письма матери Блока его двоюродному брату, где речь идет о девятнадцатилетнем Александре: «К Менделеевым он ездит не часто. Театр будет в июле, будет пушкинский: «Евгений Онегин», «Дон Жуан», «Скупой рыцарь», «Дмитрий Самозванец». В Боблове все преимущественно дамы, и Сашура один господин, будет играть все роли мужчин. Трудно будет, много работы...»

Одно время Блок мечтал о выступлениях на профессиональной сцене. Но, замечал Ф. А. Кублицкий — мемуарист точный и объективный, «к драматургическому искусству — надо сказать откровенно — Саша был мало способен, но у него была несомненная наблюдательность и способность комически изображать с легким шаржем разных известных лиц, а также родных и знакомых». Блок не стал актером, но любовь к театру вошла в жизнь его с юности и навсегда.

В театр Александр Блок приходит как драматург. Но печальна сценическая судьба его пьес. Блок не увидел на сцене «Розу и Крест», о постановке которой в Московском Художественном театре мечтал, не были сыграны ни «Король на площади», ни «Песня Судьбы». Лишь «Балаганчик» и «Незнакомка» были поставлены Всеволодом Мейерхольдом. Поэт назвал постановку «Балаганчика» в 1906 году в театре В. Ф. Комиссаржевской идеальной, заметив, что обязан этим Мейерхольду, его труппе, М. А. Кузмину, написавшему музыку, и художнику Н. Н. Сапунову.

Спектакль этот стал важным этапом и на режиссерском пути Мейерхольда. «Первый толчок к определению путей моего искусства,— писал он в предисловии к книге «О театре»,— дан был, однако, счастливой выдумкой планов к чудесному «Балаганчику» А. Блока».

Сохранилась фотографическая карточка В. Мейерхольда со словами: «Александра Александровича Блока я полюбил еще до встречи с ним. Когда расстанусь с ним, унесу с собой любовь к нему прочную навсегда. Люблю стихи его, люблю глаза его. А меня он не знает...» А в одном из частных собраний находится листок из блокнота Блока, на котором он записал в 1914 году: «Мейерхольд — необыкновенно милый и грустный человек».

Отношения двух художников складывались неровно. Блок многое не принимал в теории и театральной практике Мейерхольда. Известны записи поэта, где он чрезвычайно резко высказывается о режиссере и его сценических экспериментах. Но при этом Блок всегда верил в талант режиссера.

Очень интересно вспоминает о Блоке и Мейерхольде актриса В. Веригина. Слова внимательной и талантливой мемуаристки, возможно, дадут ключ к верной оценке противоречивых высказываний Блока о Мейерхольде: «...У Блока не было слов без глубокого содержания, причем у него они рождались из уверенности в их значимости, поэтому он очень сердился на всех тех, кто в словах находил лишь внешность. Когда поэт веселился и шутил, он шутил в области, где можно быть легкомысленным; в противоположность, например, Мейерхольду, который мог шутить всем. Так, Мейерхольд иногда увлекательно развивал какую-нибудь идею, казался влюбленным в нее и через короткий промежуток времени мог издеваться над любимым. Я знала, что Александр Александрович такого отношения не прощал, но сама я невольно прощала это Мейерхольду, потому что в нем — художнике и режиссере — я не видела никаких недостатков, была совершенно покорена его театральными замыслами. Блок относился к нему по-разному. В некоторых постановках видел он черты гениальности, другие отвергал. Мейерхольд говорил мне полушутя: «Я всегда ношу маску», — и мне кажется, что в моменты, когда на нем бывала маска, которой он овладевал до конца, Блок принимал его, когда же он примерял какую-нибудь новую и чувствовал себя в ней неуверенно, Александр Александрович отшатывался от него».

Дневники, записные книжки и письма Блока к ряду лиц, где упоминается Мейерхольд, некоторые мемуары, статьи, книги о театре Блока и режиссере Мейерхольде, появившиеся недавно, дают нам некоторое представление о взаимоотношениях поэта и режиссера. И все же без переписки двух художников трудно было бы более или менее достоверно представить картину их отношений. Ныне переписка эта, вернее, сохранившаяся часть ее, находится в рукописном отделе ГБЛ.

Известно, что сам режиссер опубликовал в 1921 году адресованное ему письмо Блока, в котором поэт развивает свои взгляды на современный театр и делится впечатлениями от генеральной репетиции «Балаганчика». Остальные письма долгое время оставались вне внимания исследователей.

Основываясь на этих письмах, и поведем наш дальнейший рассказ.

Осенью 1906 года А. А. Блок читал в театре В. Ф. Комиссаржевской пьесу «Король на площади». В. П. Веригина вспоминала: «Блок сам — его внешность, голос и манера чтения — гармонировала с его стихами. Пьеса, навеянная современностью, получилась все же неожиданной и далекой от надоевшей повседневности... этот вечер можно считать началом тесной дружбы Александра Блока с небольшой группой актеров, которая впоследствии принимала участие в его «снежных хороводах». После чтения 16 октября 1906 года Мейерхольд пишет Блоку:

«Дорогой Александр Александрович!
Театр В. Ф. Комиссаржевской решил в этом же сезоне поставить Вашу пьесу «Король на площади». Просим Вас как можно скорее прислать нам экземпляр названной пьесы, и мы немедленно представим ее в цензуру. Пьесу присылать по адресу: Офицерская 37, кв. 6, мне.
Уважающий Вас
Вс. Мейерхольд».

Как желанный и нужный автор входил Блок в мир театра, и он, человек бесконечно театральный, необычайно дорожил открывшейся перспективой творческой дружбы с молодым театром В. Ф. Комиссаржевской.

«Вчера получил письмо от Мейерхольда,— сообщает он матери 18 октября 1906 года,— пишет, что решили поставить «Короля на площади» в этом же сезоне. Тороплюсь переписывать для драмат. цензуры так, что палец болит». Тут же Блок отправляет письмо Мейерхольду:

«Многоуважаемый Всеволод Эмильевич.
Большое спасибо за Ваше письмо. Спешу переписывать «Короля на площади». Хотел отдать переписать на машинке, но в короткий срок не берутся, да и ошибок наделают — черновик, по которому я читал, неразборчив. Во всяком случае, доставлю Вам рукопись никак не позже субботы (21), или пришлю или сам занесу. Вас мы будем всегда рады видеть у себя, а в тот час, о котором Вы говорили (5—7), я только по исключению не бываю дома. Пожалуйста, передайте мой поклон Ольге Михайловне.
Искренне любящий Вас
Александр Блок
17 окт. 1906 года».

Но «Король на площади» не был пропущен цензурой и постановка его в театре В. Ф. Комиссаржевской не состоялась.

Несколько писем посвящены подготовке и репетициям «Балаганчика». Как известно, Мейерхольд был не только постановщиком пьесы, но и играл в ней роль Пьеро. Современный исследователь театра Блока замечав, что это дало ему возможность увидеть подтекст пьесы изнутри. Видимо, немало волнения доставила Мейерхольду эта роль. Он пишет, приглашая Блока на предгенеральную репетицию пьесы: «Очень жалею, что Вы не получили повестки вовремя. Я так ждал Вас. Г. И. Чулкову очень понравился «Балаганчик» даже в том еще сыром виде, в каком был он на сцене сегодня...» И далее: «Ах, как я волнуюсь за Пьеро! Боюсь, не выйдет у меня». Ответное, уже упоминавшееся письмо Блока, опубликованное самим Мейерхольдом, в котором поэт создает целую эстетическую программу преодоления мертвенности мира силой сценического искусства, заканчивается словами: «О Пьеро Вам нечего говорить, Вы и так очень поняли его, и знаю, что хорошо сыграете».

В. Мейерхольд проникновенно сыграл Пьеро. «Занавес опускался за ним,— пишет Веригина,— и он оказывался лицом к лицу с публикой. Теперь он смотрел на нее в упор... казалось, что Пьеро смотрит каждому зрителю в глаза. В этом взгляде было нечто неотразимое».

Зима 1906/07 года сблизила Блока с актерами театра В. Ф. Комиссаржевской. Маленькую изящную книжку «Снежная маска», посвященную актрисе театра Н. Н. Волоховой, Блок послал Мейерхольду и получил в ответ письмо:

«Дорогой Александр Александрович.
Вы помните, у Чехова в «Чайке» Маша просит Тригорина прислать книжку его с автографом и предупреждает: «Только не пишите «многоуважаемой», а просто так: «Марье, родства не помнящей...» и т. д.
Когда я открыл Вами присланную «Снежную маску»... мне вспомнилась Маша из «Чайки», и я пожалел, что уже поздно предупреждать, чтобы Вы не писали мне «многоуважаемому», а просто так: «Всеволоду...» Крепко жму Вашу руку и крепко благодарю за память. Очень хочется посмотреть на Вас, послушать Вас. Не хотите ли приехать к нам, погулять на берегу Финского залива? Море уже очистилось от льда. Приезжайте. Будем очень-очень рады.
Ваш
Вс. Мейерхольд»

Ответ Блока:

«Дорогой Всеволод Эмильевич.
За письмо Ваше спасибо. Исправлю свою банальность надписью на карточке, которую Вы у меня просили зимой. Если дадите мне свою — буду очень тронут и благодарен.
А «многоуважаемому»... и т. д. писал, высунув язык от усталости — очень много книжек рассылал и надписей делал.
Да и вообще к концу сезона устал ужасно. Хочу остаться один и писать. Поэтому не знаю, воспользуюсь ли Вашим приглашением в ближайшем будущем. А оно для меня очень заманчиво — спасибо.
Скоро перееду в казармы (Гренадерская, кв. 13, где Вы были), хочу писать пьесу, и лето почти все проведу в СПб. Если соберетесь написать, пишите туда, а если навестите, буду ужасно рад Вам. Ольге Михайловне от меня, пожалуйста, поклонитесь. А кто это барон Унгерн?
Любящий Вас
Александр Блок».
Блок в это время задумывает пьесу «Песня Судьбы», о которой и идет речь в письме. Мейерхольд хотел впоследствии поставить «Песню Судьбы» на Александрийской сцене. Постановка эта не была осуществлена. Поэт послал режиссеру фотографию с дружественной надписью. Тронутый Мейерхольд отвечал: «Большое спасибо, дорогой Александр Александрович, за Ваш портрет.
Свой пришлю Вам непременно. Вы не подумайте, что я обиделся за «многоуважаемого». Я, видите ли, испугался. Показалось, что Вы разлюбили меня.
А все-таки не теряю надежды когда-нибудь увидеть Вас у себя, в Куоккале.
Барон Унгерн? Это режиссер Товарищества Новой драмы, который приглашен в качестве «режиссера-репетитора». Он будет заменять меня в те дни, когда я должен на время отойти от пьесы, чтобы не привыкать к своим ошибкам. На обязанности его будет еще — проходить с «сотрудниками» общие сцены по моему указанию.
Вчера были у меня Кузмин и Ремизов. Кузмин читал «Св. Евдокию», которая мне очень-очень понравилась.
Желаю Вам вдохновения в работе над новой пьесой. Буду ждать ее с нетерпением. Хотелось бы, чтобы к осени она уже была готова.
До свиданья.
Любящий Вас
Вс. Мейерхольд».

К концу 1907 года в театре Комиссаржевской назрел конфликт. Авторитет Мейерхольда был цодорван московскими гастролями театра, актеры устали от экспериментов режиссера. Блок отказался отдать театру «Песню Судьбы» и весьма скептически следил за попытками режиссера вдохнуть жизнь в «неподвижный театр».

В эти дни Блок пишет резкую критическую статью о постановке Мейерхольдом пьесы Метерлинка «Пеллеас и Мелизанда», высоко оценивая пьесу, подчеркивая ее простоту, которую и следовало воплотить на сцене. Театр не сумел этого сделать. Блок резко критикует «пошлую мазню» художника Денисова, создавшего декорацию, и Мейерхольда, позволившего эту мазню вынести на сцену. Блок заканчивает статью словами, характеризующими тупик, в который зашел Мейерхольд в этом спектакле: «Постановка «Пеллеаса» доказала, что те приемы, с которыми он поставлен,— суть дурная бесконечность. Отчаявшись в этих приемах, мы не отчаиваемся в живых людях, которые жестоко ошиблись, но действительно любят искусство. Пусть они докажут, что имеют силы развязаться с тем дурным, что было в их прошлом, во имя лучшего будущего, которое всецело в их молодых и сильных руках». Эти — последние фразы относятся, конечно, в первую очередь к Мейерхольду, в талант которого Блок верил. Статья совершенно случайно не увидела свет, но, «человек бесстрашной искренности», Блок прочел ее режиссеру. «Дело в том, — пишет А. Блок 20 октября 1907 года из Петербурга в Москву В. Брюсову,— что я написал настолько решительную и резкую заметку о постановке «Пеллеаса»... что чувствую потребность не забрасывать этого дела и тянуть всеми силами Мейерхольда из болот дурного модернизма. Это тем более, что, прочтя свою заметку предварительно самому Мейерхольду, я увидел, что он почти во всем согласен с ней. Быть может, удастся и мне сказать хоть несколько ценных слов о театре, — столь близкой и родной для меня издавна стихии».

В статье о постановке пьесы Метерлинка «Пеллеас и Мелизанда» Блок утверждает, что воплощение на сцене этой щемяще грустной пьесы требовало прежде всего простоты, заложенной автором, но не понятой режиссером. Необычно для себя резко пишет Блок об оформлении спектакля, где пошлая декадентская красивость забивает строгую красоту сцены. И вновь повторяет Блок: «проще, проще, проще — и насколько красивее». Блок считает, что вместо углубления пьесе трагического начала Мейерхольд пошел на крайние формальные эксперименты, нисколько не заботясь о ее сути. Трагедия должна была ворваться в пьесу уже в первой картине, считает Блок. «При такой постановке все было бы понятнее, проще и красивее, и иной постановки не допускает самый текст драмы». Мейерхольда же не интересовала человеческая позиция, с которой надо ставить эту пьесу Метерлинка, ему было неинтересно «большое действие». Современный исследователь театра начала XX века Т. Родина считает, что именно в этой постановке Мейерхольд пошел по пути, предвещавшем появление кубизма и конструктивизма на русской сцене. Последовательно отстаивая свою эстетическую программу, требующую значимости искусства, Блок решительно возражает против режиссерского метода Мейерхольда: «Наконец, визжит, свиристит и раздвигается грязная занавеска. У меня чувство полученной оплеухи. Среди сцены, без того уменьшенной, стоит высокий кубик, на кубике нагорожены три утлых стенки, над ними еще какие-то декадентские цветы или черт его знает что. Вокруг кубика — убийственная пустота...» Впечатление от постановки Блок называет «дурным сном», дурной бесконечностью. Тревогой проникнуты слова критика о театре, на сцене которого происходит все это. «Вывод ясен,— пишет Блок,— театр должен повернуть на новый путь, если он не хочет убить себя. Мне горько говорить это, но я не могу иначе, слишком ясно все». Несколько позже в статье «О театре» назвал Блок современное ему состояние театра «медленной агонией», «длинным рядом компромиссов» и считает выходом из тупика— «народный театр», зрительный зал которого — рабочие и крестьяне «требуют от театра не только развлечения, а что-то более высокого, я полагаю — высокого искусства». Так, проблема народности, проблема истинного искусства, возникшая перед Блоком в период, последовавший за первой русской революцией, разрешалась, по его мнению, в выходе этого искусства к самим массам, к народу.

Несмотря на кризис театра Мейерхольда, Блок хочет доверить ему постановку драмы «Незнакомка». Еще в начале 1907 года он сообщает А. В. Гиппиусу, что «Незнакомку», возможно, поставят в будущем сезоне. Это желание совпало с интересом Мейерхольда к пьесе, и он сообщает в ноябре 1907 года Блоку:

«Дорогой Александр Александрович, не бойтесь разрешать чтение «Незнакомки» за столом. Это может выйти очень интересно. Я уверен, что чтение за столом никогда не может испортить произведение.
Ваш Вс. Мейерхольд».

Последняя часть лирической трилогии Блока «Незнакомка» долго дожидалась своего сценического воплощения. Во всяком случае, осенью 1907 года далее чтения дело не пошло. Блок в следующем письме четко определяет исполнителей ролей, подчеркивая, что роль Незнакомки может читать лишь Н. Н. Волохова, героиня «Снежной маски».

«Дорогой Всеволод Эмильевич!
Твердое условие мое относительно «Незнакомки»: роль ее может прочесть только Наталья Николаевна, если она согласится. А мне — «голубого». Кроме того, 5-го никак невозможно: вечер Дункан. Стоит ли читать всю «Незнакомку», м. б. один только второй акт? А впрочем, как хотите, 6-го могу. Крепко жму Вашу руку.
Любящий Вас
Ал. Блок».

Сведения об этом чтении дошли до нас в письме поэта к матери, грустном и ясном. Блок соглашается с матерью в оценке своих стихов и, подводя итоги литературной жизни за год, говорит многозначимые слова о грядущем большом писателе из бездны народа.

В это время пути В. Ф. Комиссаржевской и В. Мейерхольда расходятся. Блок еще переводит для Комиссаржевской «Действо о Теофиле» Рютбефа и «Праматерь» Гриль-парцера, ставшую последней постановкой театра на Офицерской.

Из двух писем Блока за 1908 год одно содержит приглашение Мейерхольда на чтение «Песни Судьбы» 15 июля 1908 года. «Я прочту «Песню Судьбы», которую наконец, переделал,— сообщает Блок. Очень бы хотелось видеть Вас и слышать, что Вы скажете». А через несколько дней поэт сообщил матери, что чтение состоялось. «Мейерхольд сказал очень много ценного — сильно критиковал. Я опять усумнился в пьесе».

В мае 1911 года Мейерхольд пишет Блоку благодарственное письмо в ответ на присылку «Стихов о Прекрасной Даме» (т. I, изд. «Мусагет», 1911). Известны две дарственные надписи Блока на книгах, подаренных Мейерхольду — на III томе стихов, изданных в 1912 году, и на «Снежной маске».

«Спешу письмом отблагодарить,— сообщает, в частности, он. — Хоть и продолжаю собираться к Вам, чуть ли не ежедневно, боюсь — опять будет много помех.
А я здесь один. У меня балкон. Живу я очень высоко, и звезды близко. Будете в моих краях, рискните постучаться в мои двери. Вы и Любовь Дмитриевна. Будем пить чай на балконе. Я постараюсь быть не очень скучным. Люблю Вас обоих по-прежнему. А «Стихи о Прекрасной Даме» снова взволновали меня».

Блок тут же отвечает:

«Дорогой Всеволод Эмильевич. Спасибо за письмо, милое и тронувшее меня. Получил его в день отъезда. Л. Д. уже в Берлине, а я совсем отвык от мира, как всегда в деревне. Скучно. В июле поеду за границу.
Целую Вас крепко. Ваш Ал. Блок».

В ноябре 1911 года Мейерхольд в письме благодарит Блока еще за одну книгу. «Книгу получил,— пишет он,— я говорю о «Ночных часах» любимого моего поэта. Спасибо, дорогой Александр Александрович!»

За 1912 год сохранилось лишь одно письмо Блока. Следующие письма относятся к 1914-му и последующим годам и во многом затрагивают работу Блока в качестве редактора отдела поэзии в организованном Мейерхольдом журнале «Любовь к трем апельсинам». В них весьма интересны по-блоковски краткие и точные характеристики поэтов, участвовавших в журнале. Мейерхольд в своих письмах постоянно ставит перед Блоком вопросы, касающиеся выбора для журнала стихов. В письмах часто встречаются имена Ф. Сологуба, Парнаха, Верховского, Радлова, В. Княжнина и других.

«Сейчас я получил прилагаемые стихи от автора,— пишет Блок о стихах Вал. Парнаха.— По-моему, все довольно равноценны, не слишком самостоятельны, но приличны. Если не хотите печатать всех, можно напечатать посвященное Гнесину».

В третьей книжке журнала было напечатано стихотворение Парнаха «Араб», о котором Блок заметил в письме 12 февраля 1914 года: «Парнах — не лучше ли Радлова? Как-то праздничнее, все-таки «араб». Радлов же зато прислал стихи прежде. Может быть, всех троих (в таком случае лучшее из стихов Верховского, мне кажется, «Годовщина»). Я думаю пожалеть можно только места, а стихи всегда будут — экономить нечего. Одного ли Парнаха, или одного Радлова, или всех трех — с Верховским, решайте в зависимости от места».

26 мая 1914 года: «Стихи Бориса Пестовского не радуют, отложим их пока, может быть, и пригодятся на какой-нибудь китайский случай».

13 января 1915 года: «Дм. Крючков всегда мне казался человеком литературным, умным, очень чистым и очень мало даровитым в стихах. Он гораздо лучше Парнаха, например, которого мы печатаем. В этом стихотворении есть какая-то сжатость, несмотря на то, что есть все выше указанные свойства».

Здесь, видимо, речь идет о стихотворении Д. Крючкова «В театре»: «Надела зала сумрачные латы. Все люстры погасили вдруг круги».

22 мая 1914 года он писал матери: «Ты спрашиваешь о Мейерхольде. Мне кажется, он не врал и искренно меня любит. Мы говорили с ним тихо — о Лермонтове, о «Зеленом кольце», о цензуре «Розы и Креста». А когда пьесу эту ставили в Александрийском театре, Блок бывал с автором на репетициях. 9 февраля 1915 года он пишет Любови Дмитриевне: «...За это время побывал я, наконец, у Жени, обедал там. Потом — был с Зин. Ник. Гиппиус на репетиции «Зеленого кольца». Очень хороша темная Александринка, сцена, артистич. фойе и коридоры. Савина на репетицию не приехала. Я говорил с Рощиной-Инсаровой. Еще из «известных» играют Петровский, Домашева и Юрьев. Мейерхольд говорил хорошую речь актерам. Все это было преинтересно, но с точки зрения «воплощения Зин. Гиппиус», пожалуй, безнадежно. Зин. Ник., как ты можешь представить, говорить с актерами не умеет, конфузится, как девочка, и цепляется за меня...»

Блок был прав, говоря, что актеры не справятся с пьесой. «Актеры сыграли пьесу в четверть ее роста,— пишет он.— Пьеса неумелая, с массой недостатков, и все-таки какого она роста, какой зрелости даже в руках актеров». Блок продолжает в том же письме Мейерхольду от 10 февраля: «Всякий раз, говоря с Вами по телефону, забываю спросить, позволите ли Вы мне посвятить Вам «Балаганчик»? Он, конечно, давно уже Ваш, но в новом издании, которое, может быть, будет осенью, я хотел бы это отметить».

«Дорогой Александр Александрович, прежде всего благодарю за «Балаганчик»,— отвечал режиссер.— Можно ли спрашивать? Счастье мое очень велико — увидеть свою фамилию в строчке посвящения от Вас и на «Балаганчике», который доставил мне когда-то такую радость...

Крепко целую Вас и буду ждать с нетерпением, когда придет этот чудесный подарок: второе издание люоимого «Балаганчика».

Второму изданию «Балаганчика» были предпосланы слова: «Посвящается Всеволоду Эмильевичу Мейерхольду».

Интересны письма, которыми обменялись Блок с Мейерхольдом по поводу пьесы «Роза и Крест», постановка которой предполагалась в Александрийском театре. Мейерхольд, отдавший пьесу на цензуру, пишет, что Генрих Федорович Нотман сообщает ему, побывав у цензора, «что пьеса Ал. Блока «Роза и Крест» может быть пропущена цензурой только в том случае, если название пьесы будет изменено, а также переделаны фразы на стр. 211: «на груди твой крест горит», на стр. 215: «что чернеет на кресте у него» — причиной этих изменений он назвал «крест», который, раз он упоминает в пьесе, актер должен будет надеть на себя, что на русской сцене недопустимо».

Блока огорчило это письмо. Получил его он в тихом Шахматове и с обычной пунктуальностью пометил в записной книжке 14 июня 1914 года: «...письмо от Мейерхольда (барон Дризен артачится насчет «Розы и Креста»)», а через четыре дня в Петербург пошел ответ:

«С. Шахматово
Дорогой Всеволод Эмильевич.
Спасибо Вам за все хлопоты и вести. Письмо Ваше я получил уже в Шахматове. Не очень все это весело. Сейчас пишу Дризену, как Вы советуете, только не могу назначить приезда на июль, я думаю, можно отложить свидание с Дризеном и до осени, если мне не удастся вернуться летом. Из трех поправок могу согласиться только на одну: «что чернеет на кресте у него?». Можно сказать: «что чернеет на груди у него?». Особенно заглавие пьесы изменить невозможно. Поговорим.
На днях я Вас увидел во сне, что Вы гостите у нас в деревне и ходите по двору в фраке, гениально сшитом, причем подкладка фрака из нежнейшего белого атласа, который выпущен какими-то красивыми воланами из рукавов и из-за обшлагов. Только, смотря на Вашу спину, я с сожалением думал, что Вы поплотнели, и у Вас сделалась актерская шея. Надеюсь, это только в сне. Целую Вас крепко.
Ваш Ал. Блок».

Пьеса Блока, как известно, ни на одной из ведущих сцен, ни одним из крупных режиссеров, включая Станиславского, Мейерхольда и Таирова, поставлена не была.

Последующие письма корреспондентов относятся к крохотному журналу «Любовь к трем апельсинам». 3 февраля 1916 года в своем письме Блоку Мейерхольд, выражая поэту признательность за согласие продолжать редактирование отдела поэзии, указывает на расхождения, которые наметились у Блока с редакцией журнала во взглядах на театр.

Блок считал, что журнал уклоняется в сторону «театральной археологии», Мейерхольд замечает: «наш журнал отнюдь не преследует каких-либо реконструкционных задач,— он только разрабатывает некоторые вопросы, связанные с проблемой формы в искусстве театра. Этим и объясняется тот теоретизм, который ставит Вас как бы в некоторое несогласие с нами.

Что же касается Вашей мысли о том, что путем археологии нельзя вдохнуть новую душу в театр, то мы вполне согласны с Вами (оттого, например, мы боремся со стилизацией в театре)».

Вряд ли убедили поэта эти слова, но он не прекратил сотрудничества в журнале и продолжал вести в нем отдел поэзии.

В ответе А. Блок не стал вдаваться в полемику по поводу теории театра:

«7 февраля 1916
Дорогой Всеволод Эмильевич.
Вот что я придумал: сговоритесь с Княжниным, если лично его не видите (как и я), можно к нему позвонить в Архив Акад. Наук (538—78); не согласен ли он опубликовать те стихия Ап. Григорьева, которые ему удалось найти (а мне не удалось)? Если не все, то те, которые он не поместит в друг, месте (напр., в «Рус. мысли»). Среди них есть очень интересные. Во-вторых, не даст ли он собственное стихотворение (или несколько); кажется, у него было. Со своей стороны я бы, если Вы не имеете против, мог прибавить своего — давно написанного, у меня есть стихи совсем т. н. «непонятные», «тайнопись» своего рода, которая, мож. быть, и даст нечто немногим, и именно только в журнале «для немногих» я бы это мог напечатать. Об этом я, все-таки, еще не отчетливо понимаю.
Еще соображение, уже не об отделе стихов. Княжнин знает ход к драме Аполлона Григорьева в стихах (кажется, «Отец и сын»), шедшей когда-то на Александрийской сцене и никогда не напечатанной. Вот если бы напечатать ее. Она, если не ошибаюсь, даеяна лермонтовским духом так же как «Два Эгоизма» («Репертуар и Пантеон» 1846, в книжке, собранной мною) и написана тогда же.
А вот еще если бы, вместо всех стихов, которые я имею Вам предложить, дал отрывок или отрывки Маяковский, было бы интереснее.
Все эти соображения, явившиеся у меня в ответ на Ваше дружеское письмо, Вам и посылаю.
Ваш Ал. Блок».

Таким образом, теперь, благодаря сохранившимся письмам Блока и Мейерхольда, отчетливее становится сложная картина их взаимоотношений, неразрывных с литературной и театральной жизнью России в начале XX века.

Статьи о литературе

2015-06-04
Война застигла Блока в Шахматове. Он встретил ее как новую нелепость и без того нелепой жизни. Он любил Германию, немецкие университеты, поэтов, музыкантов, философов; ему трудно понять, почему народы должны сражаться в угоду своим властителям. Самый тяжелый и позорный мир лучше, чем любая война. Любовь Дмитриевна сразу же выучилась на сестру милосердия и отправилась на фронт. Михаил Терещенко отказался от всякой литературной деятельности.
2015-05-12
Широкая синяя Нева, до моря рукой подать. Именно река заставила Петра принять решение и заложить здесь город. Он дал ему свое имя. Но Нева не всегда бывает синей. Нередко она становится черно-серой, а на шесть месяцев в году замерзает. Весной невский и ладожский лед тает, и огромные льдины несутся к морю. Осенью дует ветер, и туман окутывает город — «самый отвлеченный и самый умышленный город на всем земном шаре».
2015-07-21
Бедность, равнодушие издательств тягостно переносились Иваном Алексеевичем. Неизмеримо острее, однако, воспринимались страшные события, начавшиеся с приходом к власти фашистов. В октября 1936 года Бунин сам оказался жертвой их жестоких и бессмысленных порядков. В немецком городке Линдау он был задержан, раздет догола, грубо обыскан, бесстыдно допрошен. В результате писатель заболел и вынужден был, едва достигнув Женевы, вернуться в Париж.