Воспоминания и письма

2015-06-04
Блок, Александр Александрович

Более двадцати лет тому назад поднимался я впервые по широкой лестнице старого дома в одном из тишайших московских переулков близ Арбата. Было странно сознавать, что когда-то и Александр Блок подходил к этой дубовой двери на втором этаже и нажимал на черную кнопку старинного электрического звонка.

Я надеялся увидеть реликвии, которые связаны с Александром Александровичем Блоком, быть может, познакомиться с его автографами, обнаружить новые портреты его и близких ему людей. Надежды эти были не лишены оснований. Ведь меня просил прийти двоюродный брат Блока — Феликс Адамович Кублицкий, Фероль, как называл его поэт.

В комнате, куда я вошел, все дышало прошлым — старинная мебель, большие часы с боем, портреты и фотографии на стенах. Хозяин ожидал меня. На изящном письменном столе лежали пачки писем, альбомы с фотографиями, какие-то рисунки, кожаные бювары. Я еще не знал тогда, что несколько лет буду бывать в этом доме и каждый раз узнавать что-то новое о молодом Блоке, о времени, в которое он жил, о людях, его окружавших.

Братья Кублицкие — Андрей и Феликс — друзья детства и юности Блока. Они, будучи немногим младше его, вместе росли и воспитывались, издавали журнал «Вестник», ставили спектакли, проводили лето в играх и забавах в подмосковном имении их деда — А. Н. Бекетова — Шахматове.

Мать Андрея и Феликса Кублицких — Софья Андреевна — родная сестра матери Блока — Александры Андреевны. Кроме того, вторым браком Александра Андреевна вышла замуж за родного брата отца Андрея и Феликса — Франца Феликсовича Кублицкого-Пиоттух.

По-разному и неровно складывались отношения Блока с двоюродными братьями, но, пожалуй, мало кто мог лучше их рассказать о юности поэта. Случилось так, что я был первым, кому читал Феликс Адамович свои записи о молодом Блоке, и понятно, с каким интересом слушал я эти воспоминания.

«Стройный мальчик, с вьющимися волосами, веселый, шаловливый, общительный в детстве, с годами становившийся все более и более замкнутым, чуждающимся людей, «пошлой» житейской обстановки, порой угрюмый — вот портрет Саши Блока. Открытая ясная улыбка сменилась постоянным несколько грустным и даже ироническим выражением лица — по отношению ко всему окружающему и к большинству окружающих. Характер у Саши в юности — мягкий и сдержанный, резкость проявлялась сравнительно редко» —так начинаются эти воспоминания.

«В сущности говоря, у Саши в детстве и ранней молодости не было настоящих близких товарищей, — продолжал Феликс Адамович.— В детстве друзьями игр были мы, двоюродные братья, и другие родственники нашего возраста, Лозинские, Недзвецкие. Товарищ по гимназии Н. Ф. Гун едва ли мог быть действительно близок Блоку, так как по всем своим привычкам и вкусам был далек от духа и интересов, господствовавших в бекетовской семье. Точно так же случайна и кратковременна была неожиданно возникшая дружба с кадетом, а затем молодым офицером Витей Греком. Нелюдимость Блока начинала сказываться уже в ранних годах».

Зимой в Петербурге братья жили довольно далеко друг от друга и видались не так часто. Обычно Саша приезжал к Кублицким по субботам, и дети устраивали возню. Сначала это были просто шалости, затем в моду вошли «представления». В Мариинском театре тогда шел балет «Синяя Борода», на который возили братьев. И вот они втроем стали изображать этот балет.

«Особенно комичен, — вспоминал Феликс Адамович,— был Саша, представлявший одну из жен Синей Бороды: он влезал на шкаф и оттуда махал руками и своими уже длинными ногами, изображая, как призывает на помощь с башни несчастная жена Синей Бороды. В конце прошлого века все больше и больше в моду входила фотография. Именно этим «Кодаком» снимал я в основном летом, снимал этим аппаратом и Саша Блок,— улыбался, показывая мне изящный старинный аппарат и перебирая пожелтевшие фотографии, хозяин, — вот целая серия шахматовских фотографий. Они дают довольно полное представление о небольшом имении нашего общего деда Бекетова — Шахматове, с которым связано большинство моих воспоминаний об Александре Александровиче. Нас троих привозили туда каждый год —примерно в мае, и мы оставались в Шахматове до конца августа или начала сентября, вместе играя в чудной деревенской обстановке. Первой приезжала в деревню бабушка. Затем понемногу съезжались прочие члены семьи».

Вновь приезжающих все ранее приехавшие выходили встречать на дорогу, ждали, прислушивались к колокольчику, когда усталая тройка лошадей в забрызганной коляске въезжала на двор, яростно лаяли дворовые собаки, раздавались шумные приветствия, а мальчики тотчас с восторгом бежали в сад, во флигель, в любимые места, наслаждаясь свободой после городской зимы. Начиналась для детей счастливая летняя пора; никаких занятий и уроков; полная воля, все удовольствия деревенской жизни.

Бекетовы, приезжая на лето в деревню, стремились к одиночеству и отдыху от людей, которые их утомили за зиму в Петербурге. Особенно в этом отошении была нетерпима бабушка Елизавета Григорьевна, весьма строго и остроумно, но не всегда справедливо оценивавшая людей. Поэтому гостей в Шахматове бывало всегда мало, а с соседями совершенно не знались. В этом сказывалась бекетовская исключительность, строгость и требовательность к людям, проявившаяся впоследствии так остро и в характере Блока.

Рассказывая об обитателях Шахматова, Феликс Адамович раскрывал характерные черты семьи Бекетовых, он упоминал, например, об их любви к французам и всему французскому, проявлявшейся даже в прозвищах, которыми А. Н. Бекетов любил награждать людей. Так, одного крестьянина из соседней деревни Гудино Андрей Николаевич, аза ним и все остальные называли «Philippe le Bel», находя в нем сходство с французским королем Филиппом Красивым, а кривого Якова, обитателя заброшенного хутора («усадьба чья-то и ничья») окрестили «Iacob Fidele», хотя он был известный плут, обманщик и любитель чужой собственности.

На одной из любительских фотографий, привлекших мое внимание, изображен шахматовский сад. Глядя на нее, Феликс Адамович вспоминал:

«Саша очень любил разные затеи. На дворе в Шахматове была большая куртина из кустов шиповника, сирени, крокуса и спереи. В этой куртине мы устроили ряд извилистых ходов, площадок и укрытий «для защиты от разбойников». Этой организацией мы вызвали неудовольствие со стороны бабушки, которая находила, что куртина может служить действительно хорошим укрытием, но лишь для кур и цыплят от налетов коршунов; мы же нашими упражнениями разогнали кур, которые перенесли свои действия в сад. Но из сада куры тщательно изгонялись, причем особенно рьяно этим занимался Саша. Гоняясь за курами, в сопровождении отчаянно лаявшей таксы Крабба, он говорил: «Мы с Краббом теперь как §ратья Гонкуры».

«Кстати, о том же пишет и мать Саши в сохранившемся у меня письме, заметил как-то брат поэта и показал мне пожелтевший лист бумаги. С трудом разбирая мелкий почерк, я прочел: «Саша со страстью работает в саду, отделывает дорожки, косит, возит в тачке разные вещи и гоняет кур из сада вместе с Краббом, причем говорит, что они с Краббом братья Гонкуры...»

— Каламбуры Саше удавались всегда. Вот что писала Александра Андреевна моей матери, когда мы жили в 1901 году в Барнауле,— и Феликс Адамович достал еще одно письмо.— «...Мы с Сашурой завтра отправимся в Петербург,— читаю я.— ...В мечтах и разговорах о вашем приезде будущего года Сашура выразился на днях, что приедут два Мамина-Сибиряка. Это хорошо?»

«Часто мы совершали поездки верхом. На деревенских лошадках изъездили мы все окрестности на расстоянии до 10—15 верст от Шахматова в разных направлениях. У каждого было свое английское седло с особым потником, уздечкой и стеком,— продолжал читать свои записки Кублицкий,— Саша всегда старался забраться куда-нибудь подальше, в новые места, в глухие лесные дороги, открыть новые виды и дали, которыми так богата эта часть Московской губернии. Большей частью эти поездки совершались под вечер, когда спадала жара, и лошадей меньше беспокоили мухи и слепни. Часто возвращались домой уже почти в темноте. Вставала красная полная луна, туман белой пеленой стлался вдоль реки и подбирался к усадьбе. Возвращаясь домой, мы любили устраивать скачки, что, конечно, было совсем не полезно для усталых лошадей. Саша обычно обгонял нас с братом на своем сером и более крупном Мальчике. Конь этот был с норовом; в молодости его долго держали в темной конюшне, и потому зрение его было испорчено, и он часто пугался и бросался в сторону, но Саша привык к его замашкам и справлялся с ним довольно хорошо. Помните в «Возмездии»:

Высокий белый конь, ночуя
Прикосновения хлыста,
Уже волнуясь и танцуя,
Его выносит в ворота.

Саша необычайно хорошо относился к животным. Особенно любил он собак, и они любили его. Ирландский сеттер Марс, погибший в Шахматове от чумы, был один из его любимцев. Позднее Саша гулял с таксой своей матери Краббом».

Ф. А. Кублицкий рассказывал, что А. Блок любил физическую работу, временами он даже увлекался ею. Рубил кусты, пилил деревья, скашивал лужайки, расчищая заросли в саду к ужасу Е. Г. Бекетовой, не любившей «чрезмерную», по ее мнению, культурность садовой природы и считавшей, что надо оставить все, как было ранее и как само растет. Он собственноручно с братом Андреем свел небольшую, но очень хорошую березовую рощицу под садом. Взрослые приходили в ужас от такого «вандализма», но впоследствии сами были очень рады ему, так как благодаря этому, открылся далекий и широкий вид с балкона и из дома:

И дверь звенящая балкона
Открылась в липы и в сирень,
И в синий купол небосклона,
И в лень окрестных деревень.
Туда, где вьется пестрым лугом
Дороги узкой колея,
Где обвелась...
Усадьба чья-то и ничья.
Где по холмам и по ложбинам,
Меж полосами светлой ржи,
Бегут, сбегаются к овинам
Темно-зеленые межи.
Стада пасутся, серебрятся
Далекой речки рукава,
Телеги катятся
В пыли, и видная едва
Белеет церковь над рекою.
За ней опять — леса, поля...
И всей весенней красотою
Сияет русская земля.

Интересно пишет Ф. А. Кублицкий о зарождении у Блока склонности к театру: «Любовь к читке стихов и к декламированию монологов проявилась у Саши рано. Он нисколько не стеснялся посторонних и никогда не заставлял себя упрашивать. С удовольствием декламировал шекспировские монологи Отелло, Гамлета, Юлия Цезаря, читал Апухтина «Сумасшедший», даже если среди присутствующих некоторые находили это несколько смешным.

Страсть к театру у Блока проявилась очень рано и усердно культивировалась его матерью. Бесконечны были разговоры об «Александринке», восторги перед Савиной и Комиосаржевской, резкие порицания других артистов. Суждения были строгие, безапелляционные. Побщрялась только русская драма, но, впрочем, посещались и спектакли иностранных гастролеров — Сальвини, Тино ди-Лоренцо и других, о них было бесконечно много разговоров».

Летом в деревне дети давали театральные представления. Блок и Фероль Кублицкий сочинили даже совместно трехактную комедию «Поездка в Италию», заимствовав сюжет из французского рассказа. Представление было дано на балконе шахматовского дома, причем зрители сидели внизу в саду, а актеры играли на балконе, как на сцене.

«К еще более раннему детству относится представление в Шахматовском саду на лужайке «Спора двух древних греческих философов об изящном» по мотивам Козьмы Пруткова, который в то время постоянно читался и цитировался и возбуждал всеобщее восхищение своим остроумием. Отдельные его словечки и выражения остались в памяти и повторялись всей семьей, в том числе и Сашей Блоком, в течение всей жизни.

Более совершенное театральное представление с постоянной декорацией, занавесом, с костюмами и гримом было в Петербурге на нашей квартире. В двух маленьких французских пьесках, которые мы разучивали под руководством нашей гувернантки мадмуазель Мари, Саша исполнял видные роли. Забавен он был в пьесе Скриба, где изображал археолога, раскопавшего разный хлам у себя в саду и выдававшего черепки горшков за фрагменты римской керамики.

Бобловские спектакли относятся к более позднему времени. Приготовлений, разговоров и воспоминаний о них было много. Окрестные крестьяне наполнили бобловский сарай и смотрели, как «наша барышня» и «шахматовский барчук» исполняли Шекспира, Пушкина, Грибоедова. Зрители слушали внимательно, но иногда слышался смех и возгласы удивления. Конечно, это были спектакли для участников, а не для зрителей. После «Гамлета» чудной июльской ночью на большом балконе бобловскоТо дома ужинали. Отец «Офелии» Дм. Ив. Менделеев, у которого в нижнем этаже им построенного дома была устроена лаборатория и которому, очевидно, мешали шумные гости, на ужине не был. К концу ужина он вышел, запахивая свой широкий пиджак, и сказал, обращаясь ко всем: «А вы скоро кончите? » Впрочем, тут же, видя, что до конца далеко, он пригласил одного из присутствовавших играть с ним в шахматы, что тот немедленно исполнил, встав из-за стола и отправившись за Дмитрием Ивановичем».

«Нелюдимость и строгость к людям,— продолжал Феликс Адамович,—бывшие одной из характерных особенностей бекетовской семьи, отразилась и на том, что Саша очень редко посещал своих родственников, живших под Москвой недалеко от Шахматова; так, раз или два ездил в Дедово, близ станции Крюкова (к Соловьевым), но тут играли главную роль не родственные связи, а литературно-философские интересы. Был он также и в маленьком именье тетушки Софьи Григорьевны Карелиной (тети Сони) Трубицыне. Она, между прочим, пыталась ввести его в семью своих соседей и приятелей Тютчевых (Мураново), сына поэта, но Сашу ей не удалось уговорить съездить к ним.

Одной из отличительных черт Саши была искренняя и глубокая любовь ко всему русскому и недружественное, иногда даже неприязненное чувство к «загранице». Неприязненное отношение к иностранному поддерживалось в Саше его матерью, но не вполне соответствовало взглядам деда А. Н. Бекетова, бывшего европейцем и горячим поклонником французской культуры.

Ранние поездки Саши в немецкий курорт Наугейм предпринимались с большой неохотшц исключительно для сопровождения больной матери. Ввсвязи с этими поездками высказывалось немало острых иЧязвительных суждений о немецкой аккуратности, скупости, безвкусице, филистерстве и т. п.».

Действительно, несколько ироническое отношение Блока к поездке в Германию видно из сохранившейся в архиве Кублицких его открытки, адресованной брату.

Поздравляя Ф. Кублицкого с днем рождения, Блок пишет из Берлина 13 июня 1903 года: «Поздравляю тебя,, брат мой, внезапно утраченной мною в Берлине, ходил и искал тебя, но тщетно — наверх не пустили. Некоторые немцы уже начинают изредка удовлетворять мои желания, когда я объясняюсь с ними на туземном наречии. Будь весел и здоров. Твой «Сашура».

В архиве Кублицких сохранилось несколько поздравительных открыток, написанных Блоком. Вот одна из них, посланная в декабре 1903 года, подписанная Блоком и его женой.

«Милый Фероль. Поздравляем тебя с рождеством. Желаем здоровья и счастья.

Сашура и Л. Блок».

Среди бумаг Кублицких я обнаружил интересное письмо Марии Андреевны Бекетовой, первого биографа Блока, адресованное Андрею Адамовичу Кублицкому, которого Блок нежно любил всю жизнь.

«Милый Андрюшечка, посылаю тебе с Дюшэном Сашину старую-престарую рубашку... Она с заплатами, в дегтю, в пятнах, которые нельзя отмыть, но я думаю, что ты все-таки ее будешь носить, потому, что она очень напоминает Сашу: он в ней работал, рубил деревья, сажал цветы, косил. Напиши мне, было ли тебе приятно ее получить, несмотря на все... Мне очень хотелось послать Феролю «Записные книжки» Блока, но их нет в продаже (я искала везде), поэтому посылаю ему свою книгу с Сашиными статьями, которую ему приятно будет иметь...»

Эти реликвии бережно хранили Кублицкие, позже это письмо и блоковскую русскую рубашку с лебедями передал я в соорание Н. П. Ильина в Москве, а книга находится в моей библиотеке.

В оумагах А. А. Кублицкого удалось найти несколько неизвестных автографов Блока.

Шуточное письмо А. Кублицкому написано крупным твердым почерком на двух листах писчей бумаги в своеобразной шутливой манере, отрывистыми фразами и с сознательным нарушением правил грамматики, в подражание особой системе, по которой учили говорить, читать и писать глухонемого Андрея Кублицкого. В конце письма — рисунок смешного человека в котелке, по-видимому, шарж А. Блока на Феликса Фора, президента Франции, о котором упоминается в письме.

Шахматово, 1897 г. 11 (23) августа. Понедельник.

Дорогой Андрэй!!!

Здравствуй. Пожалуйста пиши письмо. Письмо было хорошо; в Шахматове хорошая погода. Я не знаю, кто отец Орелки и сын Арапки? Пожалуйста пиши, кто? Ты написал, что в Мариенбаде много русских и евреев. Пожалуйста целуй всех. Тебе очень весело, и мне тоже: я и тетя Липа всегда театр много.

Балет «Синяя Борода» играет можно, потому что я маленький мальчик-спальчик. Целую тебя, маму, папу,. Фероля и всех русских, а также евреев.

Будь здоров, пиши письмо.

Прощай, Мариенбад!

Твой Сашура». Феликс Фор теперь в Петербурге.

Известно более двадцати писем Блока Андрею Кублицкому. Большинство из них находится в Литературном музее в Москве, публикуемое сохранилось в домашнем архиве Кублицких (позже и его я передал в блоковское собрание Н. П. Ильина). О настроениях, владевших Сашей Блоком в период, к которому относится письмо, вспоминает в своей работе «Шахматово. Семейная хроника» М. А. Бекетова: «Перед отъездом в деревню из города после гимназических экзаменов он приходил в радужное и особенно шаловливое настроение. Да ведь и то сказать — сколько радостей давало ему пребывание в Шахматове: воля, поля, леса, походы за грибами, катание в телегах и, наконец, собаки, из которых самая любимая была Дианка. Один из ее щенков, черно-бурый Арапка, родившийся осенью, когда все еще были в сборе, составлял предмет бесконечных радостей и забав Блока и его двоюродных братьев».

Письма к Андрею Кублицкому добавляют новые сведения к тому, что мы знаем о детстве и юности Блока. Он пишет, например, 2 апреля 1895 года: «Редактор журнала «Вестник» поздравляет с праздником гражданина заведующего картинным отделом и желает всего хорошего. Редактор А. Блок». Журнал «Вестник» издавал Блок вместе с двоюродными братьями. И как видим, «господин редактор» относился к делу весьма серьезно. Андрей Кублицкий с детства проявлял склонность к рисованию. Сохранилась целая пачка его рисунков, выставленных однажды в Шахматове на «выставке художников журнала «Вестник».

О любимых братьями собаках и лошадях сообщает Блок Андрею из Шахматова в Гапсаль: «Пик кланяется тебе, собакам и ежам. Недавно я сильно бил Арапку и Орелку — потому что они кусали лошадь гудинского мужика Никиты. Лошадь испугалась и побежала очень скоро, чуть не сломала телегу, а Никита испугался и прыгнул из телеги, и у него заболела шея.

Никиту очень жаль, потому что он бедный, больной и старый, у него болят ноги. Теперь Арапка меня боится, а Орелка машет хвостом и ворчит, когда я его ласкаю. Арапка плохая собака, он кусает лошадей и рвет платье у баб. Надо посадить его на цепь, потому что он очень большой и сильный и может больно кусаться. Но большие собаки также, однако, кланяются тебе, преимущественно Орелка... Я езжу в Боблово иногда на Гнедом, потому что Мальчик плохо ходит и брыкается задними ногами. Серый кушает много, но ничего не делает. Бурый очень много работает, также и Коська довольно много. У нас есть маленькие цыплята, но Пик не кушает их. Очень странно! Сорок и коршунов также очень много, они лучше умеют кушать кур, чем Пик...»

Не правда ли, какое непосредственное детское письмо... А ведь уже прошел год, как Блок влюбился безоглядно в Любу Менделееву, уже рождались такие, например, стихи:

Зачем, зачем во мрак небытия
Меня влекут судьбы удары?
Ужели все, и даже жизнь моя —
Одни мгновенья долгой кары?
Я жить хочу, хоть здесь и счастья нет,
И нечем сердцу веселиться,
Но все вперед влечет какой-то свет,
И будто им могу светиться...

Очень многое раскрывают в характере Блока, говорят о двуплановости его жизни эти юношеские письма.

Наступало «мистическое лето» 1901 года. Еще из Петербурга пишет Блок брату в Барнаул, где в то время жили Кублицкие, шутливое, ласковое письмо: «У нас очень хорошая погода, на Неве идет лед, но тепло, трава начинает расти в Ботаническом саду и около. Везде очень красиво, потому что яркое солнце, но я мало гуляю — много учусь.

Вчера уехал твой папа, но мы не могли провожать его на вокзал — у нас обедал доктор Каррик. Напиши мне, пожалуйста, что вы делали на Пасхе, весело ли было тебе и что тебе подарили? Я получил очень приятные подарки — стихи Соловьева, его портрет, а также портрет московского артиста Станиславского, который недавно приезжал и очень хорошо играл в Петербурге. Много ли ты, как прежде, читаешь? Я теперь читаю почти только учебники, так как я человек очень умный и образованный, и не похож на тебя,— глупого и грязного господина. У нас, наконец, есть собака такса, по имени Крабб, этому прекрасному животному немного больше двух месяцев — какой великолепный щенок! Он играет с туфлями, рвет их и носит по комнатам... играет с кошкой и грызет ее, но она также играет и редко сердится. Они катаются вдвоем по полу. Он очень громко и весело лает, вообще очен£ веселый...»

У Кублицких сохранилось и несколько почтовых карточек, написанных рукой Блока. Здесь было и поздравление с рождеством: «Желаем здоровья и счастья. Сашура и Л. Блок»; и деловая записка Блока Андрею: «Милый мой Андрей. Гиппиус просит тебя написать ему. Вот его адрес: Забайкальская ж. д. станция Маньчжурия, переселенческий пункт А. В. Гиппиусу. Целую тебя крепко, будь здоров, целуй маму и Фероля. Твой Сашура». Это письмо написано на открытке с видом Бад-Наугейма.

В той же папке, где и письма Блока, хранили Кублицкие и письма Бекетовых, в которых упоминается о нем. Когда внимательно читаешь их, становятся яснее истоки нежно-трогательного отношения Блока к России, русской деревне, русской природе.

Неизвестные ранее строчки А. Блока, воспоминания о нем — штрихи к портрету одного из самых удивительных русских поэтов. И даже мимолетную фразу, случайную строчку, короткую надпись, забытое воспоминание — все должны мы сохранить, объяснить и понять. В этом наш долг перед памятью поэта. Как сказал один из современников Блока: «Драгоценна каждая тропинка, которая помогает нам приблизиться к вершинам».

Статьи о литературе

2015-06-24
Анна Ахматова живет в Мраморном дворце. Дворец — грязный и путаный. Старый, беззубый. Впереди него — Нева, позади — Марсово поле. Простор ветры и небо.
2015-07-05
Немаловажная проблема, когда мы говорим о Есенине сегодня и завтра, самым непосредственным образом связанная с пребыванием поэта в Европе и Америке: встречей «лицом к лицу» с русской эмиграцией — и прежде всего, с возникшим на Западе после Октября 1917 года русским литературным зарубежьем.
2015-07-21
Последние страницы второй книги «Жизни Арсеньева» посвящены поре мужания юного Арсеньева. Удивительная зоркость, тонкое обоняние, совершенный слух открывают перед юношей все новые красоты природы, все новые сочетания между ее компонентами, все новые и прекрасные формы ее созревания, весеннего расцвета.