Воспоминания и письма

2015-06-04
Блок, Александр Александрович

Более двадцати лет тому назад поднимался я впервые по широкой лестнице старого дома в одном из тишайших московских переулков близ Арбата. Было странно сознавать, что когда-то и Александр Блок подходил к этой дубовой двери на втором этаже и нажимал на черную кнопку старинного электрического звонка.

Я надеялся увидеть реликвии, которые связаны с Александром Александровичем Блоком, быть может, познакомиться с его автографами, обнаружить новые портреты его и близких ему людей. Надежды эти были не лишены оснований. Ведь меня просил прийти двоюродный брат Блока — Феликс Адамович Кублицкий, Фероль, как называл его поэт.

В комнате, куда я вошел, все дышало прошлым — старинная мебель, большие часы с боем, портреты и фотографии на стенах. Хозяин ожидал меня. На изящном письменном столе лежали пачки писем, альбомы с фотографиями, какие-то рисунки, кожаные бювары. Я еще не знал тогда, что несколько лет буду бывать в этом доме и каждый раз узнавать что-то новое о молодом Блоке, о времени, в которое он жил, о людях, его окружавших.

Братья Кублицкие — Андрей и Феликс — друзья детства и юности Блока. Они, будучи немногим младше его, вместе росли и воспитывались, издавали журнал «Вестник», ставили спектакли, проводили лето в играх и забавах в подмосковном имении их деда — А. Н. Бекетова — Шахматове.

Мать Андрея и Феликса Кублицких — Софья Андреевна — родная сестра матери Блока — Александры Андреевны. Кроме того, вторым браком Александра Андреевна вышла замуж за родного брата отца Андрея и Феликса — Франца Феликсовича Кублицкого-Пиоттух.

По-разному и неровно складывались отношения Блока с двоюродными братьями, но, пожалуй, мало кто мог лучше их рассказать о юности поэта. Случилось так, что я был первым, кому читал Феликс Адамович свои записи о молодом Блоке, и понятно, с каким интересом слушал я эти воспоминания.

«Стройный мальчик, с вьющимися волосами, веселый, шаловливый, общительный в детстве, с годами становившийся все более и более замкнутым, чуждающимся людей, «пошлой» житейской обстановки, порой угрюмый — вот портрет Саши Блока. Открытая ясная улыбка сменилась постоянным несколько грустным и даже ироническим выражением лица — по отношению ко всему окружающему и к большинству окружающих. Характер у Саши в юности — мягкий и сдержанный, резкость проявлялась сравнительно редко» —так начинаются эти воспоминания.

«В сущности говоря, у Саши в детстве и ранней молодости не было настоящих близких товарищей, — продолжал Феликс Адамович.— В детстве друзьями игр были мы, двоюродные братья, и другие родственники нашего возраста, Лозинские, Недзвецкие. Товарищ по гимназии Н. Ф. Гун едва ли мог быть действительно близок Блоку, так как по всем своим привычкам и вкусам был далек от духа и интересов, господствовавших в бекетовской семье. Точно так же случайна и кратковременна была неожиданно возникшая дружба с кадетом, а затем молодым офицером Витей Греком. Нелюдимость Блока начинала сказываться уже в ранних годах».

Зимой в Петербурге братья жили довольно далеко друг от друга и видались не так часто. Обычно Саша приезжал к Кублицким по субботам, и дети устраивали возню. Сначала это были просто шалости, затем в моду вошли «представления». В Мариинском театре тогда шел балет «Синяя Борода», на который возили братьев. И вот они втроем стали изображать этот балет.

«Особенно комичен, — вспоминал Феликс Адамович,— был Саша, представлявший одну из жен Синей Бороды: он влезал на шкаф и оттуда махал руками и своими уже длинными ногами, изображая, как призывает на помощь с башни несчастная жена Синей Бороды. В конце прошлого века все больше и больше в моду входила фотография. Именно этим «Кодаком» снимал я в основном летом, снимал этим аппаратом и Саша Блок,— улыбался, показывая мне изящный старинный аппарат и перебирая пожелтевшие фотографии, хозяин, — вот целая серия шахматовских фотографий. Они дают довольно полное представление о небольшом имении нашего общего деда Бекетова — Шахматове, с которым связано большинство моих воспоминаний об Александре Александровиче. Нас троих привозили туда каждый год —примерно в мае, и мы оставались в Шахматове до конца августа или начала сентября, вместе играя в чудной деревенской обстановке. Первой приезжала в деревню бабушка. Затем понемногу съезжались прочие члены семьи».

Вновь приезжающих все ранее приехавшие выходили встречать на дорогу, ждали, прислушивались к колокольчику, когда усталая тройка лошадей в забрызганной коляске въезжала на двор, яростно лаяли дворовые собаки, раздавались шумные приветствия, а мальчики тотчас с восторгом бежали в сад, во флигель, в любимые места, наслаждаясь свободой после городской зимы. Начиналась для детей счастливая летняя пора; никаких занятий и уроков; полная воля, все удовольствия деревенской жизни.

Бекетовы, приезжая на лето в деревню, стремились к одиночеству и отдыху от людей, которые их утомили за зиму в Петербурге. Особенно в этом отошении была нетерпима бабушка Елизавета Григорьевна, весьма строго и остроумно, но не всегда справедливо оценивавшая людей. Поэтому гостей в Шахматове бывало всегда мало, а с соседями совершенно не знались. В этом сказывалась бекетовская исключительность, строгость и требовательность к людям, проявившаяся впоследствии так остро и в характере Блока.

Рассказывая об обитателях Шахматова, Феликс Адамович раскрывал характерные черты семьи Бекетовых, он упоминал, например, об их любви к французам и всему французскому, проявлявшейся даже в прозвищах, которыми А. Н. Бекетов любил награждать людей. Так, одного крестьянина из соседней деревни Гудино Андрей Николаевич, аза ним и все остальные называли «Philippe le Bel», находя в нем сходство с французским королем Филиппом Красивым, а кривого Якова, обитателя заброшенного хутора («усадьба чья-то и ничья») окрестили «Iacob Fidele», хотя он был известный плут, обманщик и любитель чужой собственности.

На одной из любительских фотографий, привлекших мое внимание, изображен шахматовский сад. Глядя на нее, Феликс Адамович вспоминал:

«Саша очень любил разные затеи. На дворе в Шахматове была большая куртина из кустов шиповника, сирени, крокуса и спереи. В этой куртине мы устроили ряд извилистых ходов, площадок и укрытий «для защиты от разбойников». Этой организацией мы вызвали неудовольствие со стороны бабушки, которая находила, что куртина может служить действительно хорошим укрытием, но лишь для кур и цыплят от налетов коршунов; мы же нашими упражнениями разогнали кур, которые перенесли свои действия в сад. Но из сада куры тщательно изгонялись, причем особенно рьяно этим занимался Саша. Гоняясь за курами, в сопровождении отчаянно лаявшей таксы Крабба, он говорил: «Мы с Краббом теперь как §ратья Гонкуры».

«Кстати, о том же пишет и мать Саши в сохранившемся у меня письме, заметил как-то брат поэта и показал мне пожелтевший лист бумаги. С трудом разбирая мелкий почерк, я прочел: «Саша со страстью работает в саду, отделывает дорожки, косит, возит в тачке разные вещи и гоняет кур из сада вместе с Краббом, причем говорит, что они с Краббом братья Гонкуры...»

— Каламбуры Саше удавались всегда. Вот что писала Александра Андреевна моей матери, когда мы жили в 1901 году в Барнауле,— и Феликс Адамович достал еще одно письмо.— «...Мы с Сашурой завтра отправимся в Петербург,— читаю я.— ...В мечтах и разговорах о вашем приезде будущего года Сашура выразился на днях, что приедут два Мамина-Сибиряка. Это хорошо?»

«Часто мы совершали поездки верхом. На деревенских лошадках изъездили мы все окрестности на расстоянии до 10—15 верст от Шахматова в разных направлениях. У каждого было свое английское седло с особым потником, уздечкой и стеком,— продолжал читать свои записки Кублицкий,— Саша всегда старался забраться куда-нибудь подальше, в новые места, в глухие лесные дороги, открыть новые виды и дали, которыми так богата эта часть Московской губернии. Большей частью эти поездки совершались под вечер, когда спадала жара, и лошадей меньше беспокоили мухи и слепни. Часто возвращались домой уже почти в темноте. Вставала красная полная луна, туман белой пеленой стлался вдоль реки и подбирался к усадьбе. Возвращаясь домой, мы любили устраивать скачки, что, конечно, было совсем не полезно для усталых лошадей. Саша обычно обгонял нас с братом на своем сером и более крупном Мальчике. Конь этот был с норовом; в молодости его долго держали в темной конюшне, и потому зрение его было испорчено, и он часто пугался и бросался в сторону, но Саша привык к его замашкам и справлялся с ним довольно хорошо. Помните в «Возмездии»:

Высокий белый конь, ночуя
Прикосновения хлыста,
Уже волнуясь и танцуя,
Его выносит в ворота.

Саша необычайно хорошо относился к животным. Особенно любил он собак, и они любили его. Ирландский сеттер Марс, погибший в Шахматове от чумы, был один из его любимцев. Позднее Саша гулял с таксой своей матери Краббом».

Ф. А. Кублицкий рассказывал, что А. Блок любил физическую работу, временами он даже увлекался ею. Рубил кусты, пилил деревья, скашивал лужайки, расчищая заросли в саду к ужасу Е. Г. Бекетовой, не любившей «чрезмерную», по ее мнению, культурность садовой природы и считавшей, что надо оставить все, как было ранее и как само растет. Он собственноручно с братом Андреем свел небольшую, но очень хорошую березовую рощицу под садом. Взрослые приходили в ужас от такого «вандализма», но впоследствии сами были очень рады ему, так как благодаря этому, открылся далекий и широкий вид с балкона и из дома:

И дверь звенящая балкона
Открылась в липы и в сирень,
И в синий купол небосклона,
И в лень окрестных деревень.
Туда, где вьется пестрым лугом
Дороги узкой колея,
Где обвелась...
Усадьба чья-то и ничья.
Где по холмам и по ложбинам,
Меж полосами светлой ржи,
Бегут, сбегаются к овинам
Темно-зеленые межи.
Стада пасутся, серебрятся
Далекой речки рукава,
Телеги катятся
В пыли, и видная едва
Белеет церковь над рекою.
За ней опять — леса, поля...
И всей весенней красотою
Сияет русская земля.

Интересно пишет Ф. А. Кублицкий о зарождении у Блока склонности к театру: «Любовь к читке стихов и к декламированию монологов проявилась у Саши рано. Он нисколько не стеснялся посторонних и никогда не заставлял себя упрашивать. С удовольствием декламировал шекспировские монологи Отелло, Гамлета, Юлия Цезаря, читал Апухтина «Сумасшедший», даже если среди присутствующих некоторые находили это несколько смешным.

Страсть к театру у Блока проявилась очень рано и усердно культивировалась его матерью. Бесконечны были разговоры об «Александринке», восторги перед Савиной и Комиосаржевской, резкие порицания других артистов. Суждения были строгие, безапелляционные. Побщрялась только русская драма, но, впрочем, посещались и спектакли иностранных гастролеров — Сальвини, Тино ди-Лоренцо и других, о них было бесконечно много разговоров».

Летом в деревне дети давали театральные представления. Блок и Фероль Кублицкий сочинили даже совместно трехактную комедию «Поездка в Италию», заимствовав сюжет из французского рассказа. Представление было дано на балконе шахматовского дома, причем зрители сидели внизу в саду, а актеры играли на балконе, как на сцене.

«К еще более раннему детству относится представление в Шахматовском саду на лужайке «Спора двух древних греческих философов об изящном» по мотивам Козьмы Пруткова, который в то время постоянно читался и цитировался и возбуждал всеобщее восхищение своим остроумием. Отдельные его словечки и выражения остались в памяти и повторялись всей семьей, в том числе и Сашей Блоком, в течение всей жизни.

Более совершенное театральное представление с постоянной декорацией, занавесом, с костюмами и гримом было в Петербурге на нашей квартире. В двух маленьких французских пьесках, которые мы разучивали под руководством нашей гувернантки мадмуазель Мари, Саша исполнял видные роли. Забавен он был в пьесе Скриба, где изображал археолога, раскопавшего разный хлам у себя в саду и выдававшего черепки горшков за фрагменты римской керамики.

Бобловские спектакли относятся к более позднему времени. Приготовлений, разговоров и воспоминаний о них было много. Окрестные крестьяне наполнили бобловский сарай и смотрели, как «наша барышня» и «шахматовский барчук» исполняли Шекспира, Пушкина, Грибоедова. Зрители слушали внимательно, но иногда слышался смех и возгласы удивления. Конечно, это были спектакли для участников, а не для зрителей. После «Гамлета» чудной июльской ночью на большом балконе бобловскоТо дома ужинали. Отец «Офелии» Дм. Ив. Менделеев, у которого в нижнем этаже им построенного дома была устроена лаборатория и которому, очевидно, мешали шумные гости, на ужине не был. К концу ужина он вышел, запахивая свой широкий пиджак, и сказал, обращаясь ко всем: «А вы скоро кончите? » Впрочем, тут же, видя, что до конца далеко, он пригласил одного из присутствовавших играть с ним в шахматы, что тот немедленно исполнил, встав из-за стола и отправившись за Дмитрием Ивановичем».

«Нелюдимость и строгость к людям,— продолжал Феликс Адамович,—бывшие одной из характерных особенностей бекетовской семьи, отразилась и на том, что Саша очень редко посещал своих родственников, живших под Москвой недалеко от Шахматова; так, раз или два ездил в Дедово, близ станции Крюкова (к Соловьевым), но тут играли главную роль не родственные связи, а литературно-философские интересы. Был он также и в маленьком именье тетушки Софьи Григорьевны Карелиной (тети Сони) Трубицыне. Она, между прочим, пыталась ввести его в семью своих соседей и приятелей Тютчевых (Мураново), сына поэта, но Сашу ей не удалось уговорить съездить к ним.

Одной из отличительных черт Саши была искренняя и глубокая любовь ко всему русскому и недружественное, иногда даже неприязненное чувство к «загранице». Неприязненное отношение к иностранному поддерживалось в Саше его матерью, но не вполне соответствовало взглядам деда А. Н. Бекетова, бывшего европейцем и горячим поклонником французской культуры.

Ранние поездки Саши в немецкий курорт Наугейм предпринимались с большой неохотшц исключительно для сопровождения больной матери. Ввсвязи с этими поездками высказывалось немало острых иЧязвительных суждений о немецкой аккуратности, скупости, безвкусице, филистерстве и т. п.».

Действительно, несколько ироническое отношение Блока к поездке в Германию видно из сохранившейся в архиве Кублицких его открытки, адресованной брату.

Поздравляя Ф. Кублицкого с днем рождения, Блок пишет из Берлина 13 июня 1903 года: «Поздравляю тебя,, брат мой, внезапно утраченной мною в Берлине, ходил и искал тебя, но тщетно — наверх не пустили. Некоторые немцы уже начинают изредка удовлетворять мои желания, когда я объясняюсь с ними на туземном наречии. Будь весел и здоров. Твой «Сашура».

В архиве Кублицких сохранилось несколько поздравительных открыток, написанных Блоком. Вот одна из них, посланная в декабре 1903 года, подписанная Блоком и его женой.

«Милый Фероль. Поздравляем тебя с рождеством. Желаем здоровья и счастья.

Сашура и Л. Блок».

Среди бумаг Кублицких я обнаружил интересное письмо Марии Андреевны Бекетовой, первого биографа Блока, адресованное Андрею Адамовичу Кублицкому, которого Блок нежно любил всю жизнь.

«Милый Андрюшечка, посылаю тебе с Дюшэном Сашину старую-престарую рубашку... Она с заплатами, в дегтю, в пятнах, которые нельзя отмыть, но я думаю, что ты все-таки ее будешь носить, потому, что она очень напоминает Сашу: он в ней работал, рубил деревья, сажал цветы, косил. Напиши мне, было ли тебе приятно ее получить, несмотря на все... Мне очень хотелось послать Феролю «Записные книжки» Блока, но их нет в продаже (я искала везде), поэтому посылаю ему свою книгу с Сашиными статьями, которую ему приятно будет иметь...»

Эти реликвии бережно хранили Кублицкие, позже это письмо и блоковскую русскую рубашку с лебедями передал я в соорание Н. П. Ильина в Москве, а книга находится в моей библиотеке.

В оумагах А. А. Кублицкого удалось найти несколько неизвестных автографов Блока.

Шуточное письмо А. Кублицкому написано крупным твердым почерком на двух листах писчей бумаги в своеобразной шутливой манере, отрывистыми фразами и с сознательным нарушением правил грамматики, в подражание особой системе, по которой учили говорить, читать и писать глухонемого Андрея Кублицкого. В конце письма — рисунок смешного человека в котелке, по-видимому, шарж А. Блока на Феликса Фора, президента Франции, о котором упоминается в письме.

Шахматово, 1897 г. 11 (23) августа. Понедельник.

Дорогой Андрэй!!!

Здравствуй. Пожалуйста пиши письмо. Письмо было хорошо; в Шахматове хорошая погода. Я не знаю, кто отец Орелки и сын Арапки? Пожалуйста пиши, кто? Ты написал, что в Мариенбаде много русских и евреев. Пожалуйста целуй всех. Тебе очень весело, и мне тоже: я и тетя Липа всегда театр много.

Балет «Синяя Борода» играет можно, потому что я маленький мальчик-спальчик. Целую тебя, маму, папу,. Фероля и всех русских, а также евреев.

Будь здоров, пиши письмо.

Прощай, Мариенбад!

Твой Сашура». Феликс Фор теперь в Петербурге.

Известно более двадцати писем Блока Андрею Кублицкому. Большинство из них находится в Литературном музее в Москве, публикуемое сохранилось в домашнем архиве Кублицких (позже и его я передал в блоковское собрание Н. П. Ильина). О настроениях, владевших Сашей Блоком в период, к которому относится письмо, вспоминает в своей работе «Шахматово. Семейная хроника» М. А. Бекетова: «Перед отъездом в деревню из города после гимназических экзаменов он приходил в радужное и особенно шаловливое настроение. Да ведь и то сказать — сколько радостей давало ему пребывание в Шахматове: воля, поля, леса, походы за грибами, катание в телегах и, наконец, собаки, из которых самая любимая была Дианка. Один из ее щенков, черно-бурый Арапка, родившийся осенью, когда все еще были в сборе, составлял предмет бесконечных радостей и забав Блока и его двоюродных братьев».

Письма к Андрею Кублицкому добавляют новые сведения к тому, что мы знаем о детстве и юности Блока. Он пишет, например, 2 апреля 1895 года: «Редактор журнала «Вестник» поздравляет с праздником гражданина заведующего картинным отделом и желает всего хорошего. Редактор А. Блок». Журнал «Вестник» издавал Блок вместе с двоюродными братьями. И как видим, «господин редактор» относился к делу весьма серьезно. Андрей Кублицкий с детства проявлял склонность к рисованию. Сохранилась целая пачка его рисунков, выставленных однажды в Шахматове на «выставке художников журнала «Вестник».

О любимых братьями собаках и лошадях сообщает Блок Андрею из Шахматова в Гапсаль: «Пик кланяется тебе, собакам и ежам. Недавно я сильно бил Арапку и Орелку — потому что они кусали лошадь гудинского мужика Никиты. Лошадь испугалась и побежала очень скоро, чуть не сломала телегу, а Никита испугался и прыгнул из телеги, и у него заболела шея.

Никиту очень жаль, потому что он бедный, больной и старый, у него болят ноги. Теперь Арапка меня боится, а Орелка машет хвостом и ворчит, когда я его ласкаю. Арапка плохая собака, он кусает лошадей и рвет платье у баб. Надо посадить его на цепь, потому что он очень большой и сильный и может больно кусаться. Но большие собаки также, однако, кланяются тебе, преимущественно Орелка... Я езжу в Боблово иногда на Гнедом, потому что Мальчик плохо ходит и брыкается задними ногами. Серый кушает много, но ничего не делает. Бурый очень много работает, также и Коська довольно много. У нас есть маленькие цыплята, но Пик не кушает их. Очень странно! Сорок и коршунов также очень много, они лучше умеют кушать кур, чем Пик...»

Не правда ли, какое непосредственное детское письмо... А ведь уже прошел год, как Блок влюбился безоглядно в Любу Менделееву, уже рождались такие, например, стихи:

Зачем, зачем во мрак небытия
Меня влекут судьбы удары?
Ужели все, и даже жизнь моя —
Одни мгновенья долгой кары?
Я жить хочу, хоть здесь и счастья нет,
И нечем сердцу веселиться,
Но все вперед влечет какой-то свет,
И будто им могу светиться...

Очень многое раскрывают в характере Блока, говорят о двуплановости его жизни эти юношеские письма.

Наступало «мистическое лето» 1901 года. Еще из Петербурга пишет Блок брату в Барнаул, где в то время жили Кублицкие, шутливое, ласковое письмо: «У нас очень хорошая погода, на Неве идет лед, но тепло, трава начинает расти в Ботаническом саду и около. Везде очень красиво, потому что яркое солнце, но я мало гуляю — много учусь.

Вчера уехал твой папа, но мы не могли провожать его на вокзал — у нас обедал доктор Каррик. Напиши мне, пожалуйста, что вы делали на Пасхе, весело ли было тебе и что тебе подарили? Я получил очень приятные подарки — стихи Соловьева, его портрет, а также портрет московского артиста Станиславского, который недавно приезжал и очень хорошо играл в Петербурге. Много ли ты, как прежде, читаешь? Я теперь читаю почти только учебники, так как я человек очень умный и образованный, и не похож на тебя,— глупого и грязного господина. У нас, наконец, есть собака такса, по имени Крабб, этому прекрасному животному немного больше двух месяцев — какой великолепный щенок! Он играет с туфлями, рвет их и носит по комнатам... играет с кошкой и грызет ее, но она также играет и редко сердится. Они катаются вдвоем по полу. Он очень громко и весело лает, вообще очен£ веселый...»

У Кублицких сохранилось и несколько почтовых карточек, написанных рукой Блока. Здесь было и поздравление с рождеством: «Желаем здоровья и счастья. Сашура и Л. Блок»; и деловая записка Блока Андрею: «Милый мой Андрей. Гиппиус просит тебя написать ему. Вот его адрес: Забайкальская ж. д. станция Маньчжурия, переселенческий пункт А. В. Гиппиусу. Целую тебя крепко, будь здоров, целуй маму и Фероля. Твой Сашура». Это письмо написано на открытке с видом Бад-Наугейма.

В той же папке, где и письма Блока, хранили Кублицкие и письма Бекетовых, в которых упоминается о нем. Когда внимательно читаешь их, становятся яснее истоки нежно-трогательного отношения Блока к России, русской деревне, русской природе.

Неизвестные ранее строчки А. Блока, воспоминания о нем — штрихи к портрету одного из самых удивительных русских поэтов. И даже мимолетную фразу, случайную строчку, короткую надпись, забытое воспоминание — все должны мы сохранить, объяснить и понять. В этом наш долг перед памятью поэта. Как сказал один из современников Блока: «Драгоценна каждая тропинка, которая помогает нам приблизиться к вершинам».

Статьи о литературе

2015-06-04
Летом 1912 года Мейерхольд и его труппа дали несколько представлений в Териоках — небольшом финском водном курорте в двух часах езды по железной дороге от Петербурга. Артисты сняли на все лето просторный загородный дом, окруженный огромным парком. Именно сюда почти каждую неделю Блок приезжает к жене. Играют Стриндберга, Гольдони, Мольера, Бернарда Шоу. Любови Дмитриевне поручены ответственные роли, она в восторге. Она любит общество, веселье, переезды, оперу, Вагнера, танцевальные вечера Айседоры Дункан, всяческую жизнь и движение. Ее счастье радует Блока. Его чествуют в Териоках, но он все сильнее ощущает усталость.
2015-07-21
Иван Алексеевич часто говорил о неискоренимых началах «русской души», имея в виду некие исконные, подсознательные силы. Но в художественных произведениях «подсознательное» и «бессознательное» слиты в некое единое целое. Обратимся к рассказу Бунина «Я все молчу» (1913).
2015-08-27
15 мая 1922 года Цветаева с десятилетней дочерью Ариадной приехала в Берлин. Несмотря на то, что Берлин был тогда для русских писателей в изгнании своеобразной столицей, 1 августа того же года Цветаева уехала оттуда в Чехию. Жила там в деревнях Дольние и Горние Мокропсы, Новые Дворы, Иловищи, Вшеноры, бывала в Праге. Потом жила во Франции — под Парижем, в Париже. Россию не видала семнадцать лет.