Семья Блоков

2015-06-04
Блок, Александр Александрович

Александр Блок, воспитываясь в семье матери, урожденной Бекетовой, мало знал своего отца и редко встречался с его родственниками — Блоками, живущими в Петербургу Но это вовсе не значит, что семья Блоков не оказала пусть скрытого, но существенного влияния на его личность и творчество. Наибольший интерес в этой разветвленной семье представляет для нас характер отца поэта — Александра Львовича Блока, — человека незаурядного, во многом загадочного, не оцененного по достоинству современниками да и потомками.

Чтобы приблизиться к пониманию этого характера, нам предстоит перенестись в Германию, где 19 сентября 1698 года в Шверине, в Мекленбургской соборной общине был окрещен ребенок Людвиг Блок — сын Христиана Блока. Для нас это один из первых известных представителей семьи, давшей через столетия России великого поэта. В дальнейшем рассказе о предках Александра Блока вплоть до конца XVIII века мы прибегнем к сведениям, систематизированным в насыщенной фактами работе Н. П. Ильина и С. А. Небольсина «Предки Блока. Семейные предания и документы», и к архивным материалам, полученным нами из ГДР. Когда-то первый биограф Блока Мария Андреевна Бекетова, подготавливая биографию племянника, обратилась в Мекленбургско-Шверинский государственный архив с запросом о немецких предках Блока. В упомянутой работе впервые полностью приводится в переводе на русский язык ответ из Германии. «Семья... была бюргерской»,— говорится в том документе. И действительно, Людвиг Блок был гарнизонным фельдшером в крепости Дёмитцна реке Эльбе, назначенным туда герцогом Карлом Леопольдом 8 сентября 1733 года. Вел далекий предок поэта поначалу, видимо, жизнь достаточно вольную. Во всяком случае, он бросил законным образом обрученную с ним невесту, дочь дьячка Маргарет Элизабет Нине и свою внебрачную дочь Марию Луизу и женился вновь, обвенчавшись в чужой общине с Зузанной Катариной Зиль, дочерью пекаря Юргена Петера Зиля из Дёмитца. От этого брака родилось шестеро детей, один из которых Йохан Фридрих, крещенный 10 октября 1735 года, и стал родоначальником русской фамилии Блоков. Но для этого предстояло ему совершить длительное путешествие в суровую Россию. И здесь возникает первая загадка. В автобиографии Александр Александрович Блок писал: «Дед мой — лютеранин, потомок врача царя Алексея Михайловича, выходца из Мекленбурга...» Поэт повторяет версию, высказанную биографом его отца Е. Спекторским в книге «Александр Львович Блок, государствовед и философ», к которой мы еще не раз обратимся. Видимо, эта версия неверна и основана на искаженно понятой биографом информации. Практически невероятно, чтобы немецкий лекарь в середине семнадцатого века, уже послужив врачом русского царя, затем вернулся в родной Мекленбург, где внук его стал заурядным гарнизонным фельдшером. Первыми из Блоков, отправившихся в Россию, были, конечно, Йохан Фридрих и его старший брат Христиан Людвиг, перешедшие в русскую службу в середине XVIII века. То было время массового вступления иностранцев на должности в России. Но для путешествия Блоков могла быть, кроме общей тенденции, и более частная причина. Для выяснения ее придется вспомнить вкратце историю одного из звеньев русского царствующего дома.

Когда скончалась дочь Иоанна V Анна Иоанновна, на престол вступил ее внук Иоанн Антонович, новорожденный младенец. Регентом при нем был назначен Бирон. Падение Бирона было предопределено ненавистью, которую возбудил он в кругах русского офицерства, гвардии и высшей администрации. Фельдмаршал Миних совершил переворот, в результате которого Бирон был отправлен в ссылку, а регентом при малолетнем сыне стала принцесса Анна Леопольдовна. Для России мало что изменилось. Историк Сергей Михайлович Соловьев писал: «Мы видели, как народное чувство, оскорбленное господством Иностранцев, высказалось тотчас же при смерти императрицы Анны, когда герцог курляндский объявил себя регентом. Падение Бирона приняли с восторгом; но скоро увидели, что прежний порядок вещей оставался, только ослабел вследствие резни, усобицы его представителей».

Для нашего рассказа важно, кем была принцесса Анна, не умевшая управлять, манкировавшая делами и все же незадачливо правившая Россией в течение целого года. Вступив на престол, ее тетка императрица Анна Иоанновна решила укрепить наследную линию отца, выдав свою племянницу, дочь герцогини Мекленбургской Екатерины Иоанновны за принца брауншвейгского Антона. Так мы подходим к, быть может, косвенной, но тем не менее отчетливо прослеживаемой связи, которая установилась у герцогства Мекленбургского с Россией. Тот самый герцог Карл Леопольд, назначивший немецкого предка Александра Блока гарнизонным фельдшером в своей крепости, вследствие сложных династических коллизий оказался дедом русского императора и отцом правящей царицы-матери. Человек грубый, неуравновешенный, горячий, герцог мекленбургский одно время даже внушал опасение тем, кто видел возможность усиления его влияния в России. «Если приедет, всем головы перерубит»,— говаривали вельможи. В то время, когда Анна Леопольдовна правила Россией, Йохан Фридрих Блок был ребенком.

Мы знаем, какова была дальнейшая судьба Брауншвейгской фамилии. С помощью роты гренадеров Преображенского полка дочь Петра I Елизавета в ночь на 25 декабря 1741 года пришла к власти. И с первых же дней стало ясно, что наступило время возвращения к политике Петра Великого. Одним из его правил было: «должно пользоваться искусными иностранцами, принимать их в службу, но не давать им предпочтения перед русскими и важнейшие места в управлении занимать исключительно последними».

Йохан Фридрих и Христиан Людвиг Блоки, получившие изрядное по тому времени медицинское образование в Германии, не претендовали на правительственные должности. Несмотря на то что Анна Леопольдовна давно скончалась, а семья ее была заброшена в далекие окраины России, на службе русской находилось еще немало выходцев из Мекленбурга, приехавших во время правления их герцогини и готовых оказать нужную протекцию двум юным энергичным ученым землякам. Да и Россия крайне еще нуждалась в знающих профессионалах. В том числе особо — в лекарях.

Госпитальные школы не могли доставить должного количества врачей; только что был учрежден медицинский факультет при Московском университете, однако лекарскому искусству часто пока обучали на дому кустарно. В таких условиях приезд врачей из Германии был желанным. Встречали их как необходимых учителей и работников.

Потеряв отца, юные Христиан Людвиг и Йохан Фридрих отправились в Россию. На русскую службу вступили они в 1755 году, за год до начала Семилетней войны. Был прапрадед Блока в те годы подлекарем, а затем лекарем в Новгородском пехотном полку. Документы доносят до нас не много сведений о деятельности его в России. Но известно, что врастал он постепенно в русский быт, был врачом искусным и известным. Учивший детей харьковского помещика Щербинина пастор Виганд рассказывал, что Блок сделал его воспитаннику в Петербурге «удачную, очень трудную операцию». В «Энциклопедическом лексиконе» Плюшара читаем о Иване Леонтьевиче (такое отчество Блок принял в России): «...В 1777 переведен в Измайловский полк штаб-лекарем, а оттуда принят (1785) к Высочайшему двору лейб-хирургом с чином коллежского советника, и состоял при Государе Великом князе Павле Петровиче и Государыне Великой княгине Марии Федоровне. Блок имел счастье сопровождать Великих князей Александра Павловича и Константина Павловича во время их путешествия за границу...» При Павле I был Иван Леонтьевич Блок возведен в российское дворянство, ему было пожаловано «600 душ с землей и угодьями в Ямбургском уезде».

Пытаясь проследить в глуби истории судьбы предков Александра Блока, мы поневоле задумываемся, где, в каких душах копилась та энергия, которая через поколения нашла выход в стихах великого поэта; как складывались пути развития двух семей: одной русской — Бекетовых и другой немецкой — Блоков, перекрестившиеся во второй половине XIX века, чтобы слиться в человеке, обессмертившем имена своих предков.

Но и в XVIII и в начале XIX века немецкие предки Блока предпочитали браки внутри своей национальности. Иван Леонтьевич Блок был женат на Катарине Виц. Их сын Александр Иванович — прадед поэта. Он занимал немалые посты в чиновничьей иерархии государства Российского. Сохранился портрет Александра Ивановича — небольшая акварель, выполненная самым популярным камерным портретистом первой половины XIX века Петром Соколовым в 1829 году. Красивый, несколько усталый человек, выглядящий гораздо старше своих сорока четырех лет, смотрит на нас с пожелтевшего листа. То, что это работа Петра Соколова — художника, создавшего портреты почти исключительно представителей высшей аристократии, красноречиво аттестует положение А. И. Блока. Действительно, начальник собственной конторы императора Николая I, был Блок включен даже в личное завещание Николая, составленное в 1845 году с просьбой к наследнику о пожаловании тайному советнику Блоку за его долгую и верную службу пенсии в размере оклада содержания.

Александр Иванович Блок был женат на Наталье Петровне фон Геринг. Им принадлежало несколько имений в разных уездах Петербургской губернии. Семья была большая — четверо сыновей и четверо дочерей. Одним из сыновей Александра Ивановича был Лев Александрович, будущий дед поэта. О нем дошло до нас больше сведений, чем о его родителях. Но прежде чем рассказать о Льве Александровиче, сравним его портрет с портретом Александра Блока — поэта. Они поразительно похожи. Внук унаследовал от деда тот же холодный взгляд, правильные черты лица — весь облик поэта необычайно напоминает Льва Александровича. Унаследовал Александр Александрович и некоторые черты характера деда.

Но как же складывалась жизнь одного из восьми детей тайного советника А. И. Блока?

Дед поэта родился в высокопоставленной чиновничьей семье. Видимо, этим объясняется то, что уже в юности получил он придворный чин камер-юнкера, тот, которым Пушкин был оскорблен в зрелые годы. Лев Александрович учился и окончил привилегированное училище правоведения. Давало оно серьезное образование, готовя высших государственных служащих. С училищем правоведения были связаны несколько поколений родственников Блока. Последним, в начале двадцатого века, кончил его двоюродный брат поэта, товарищ его детских лет, Феликс Адамович Кублицкий-Пиоттух. Но обратимся к судьбе деда Блока.

Лев Александрович был товарищем по училищу Ивана Аксакова и Константина Победоносцева. Его служебная карьера развивалась очень успешно. Пройдя первые ступени чиновничьей службы, он избирается гдовским предводителем дворянства. Воспоминания, которые оставили современники о Л. А. Блоке, говорят о его наружности, карьере, но совершенно не касаются личности, духовных устремлений. Видимо, это не случайно. Дед Блока был типичным представителем чиновничьей аристократии, он вряд ли выделялся каким-либо особым талантом среди коллег, но, имея высокие связи и живой ум, успешно продвигался по служебной лестнице. Будучи гдовским предводителем дворянства, в один из приездов в Псков познакомился он с дочерью псковского губернатора Ариадной Черкасовой, девушкой необычайной красоты.

Этот момент очень важен в истории семьи Блоков. Через два поколения после того как обосновалась она в России, ее представитель Лев Блок делает предложение коренной русачке Ариадне Черкасовой. Именно здесь началось то сближение, которое дало России необычный талант — поэта Блока.

Мы не много знаем о прадеде Блока Александре Львовиче Черкасове, но то, что был он человеком незаурядным, утверждать можем. М. А. Бекетова называет его из ряда вон деспотичным и жестоким человеком. Кроме ее книг, подтверждения этому нигде найти не удалось. Возможно, обладал он нелегким характером. Происходил он из дворян Новгородской губернии, центра России, который издревле считался ее оплотом и защитой. Служил какое-то время Александр Львович Черкасов в Сибири, где получили домашнее образование его дочери. В 1846 году, 13 марта «Псковские губернские ведомости» сообщили, что на должность псковского гражданского губернатора «вместо генерал-майора Ф. Ф. Бартоломея — 2-го назначен Александр Львович Черкасов». На первый взгляд и не столь важно, как губернаторствовал в старинном северном городе, в середине XIX века, прадед Блока. Но если пытаться выявить в эволюции рода какие-то тенденции и закономерности, то будет небезынтересно хотя бы вкратце узнать о деятельности Черкасова во Пскове, не забытой и до сих пор он оставил после себя память как губернатор-преобразователь. Александр Львович принял дела после голода и сильного наводнения на реке Великой в 1845 году. Память о человеке сохраняется в делах его. А. Л. Черкасов много строил. Он основал во Пскове чугунолитейный завод — первенец промышленности этого города. До сих пор сохранился Кутузовский сад, заложенный прадедом Блока. История помнит об энергичной борьбе Черкасова с эпидемией холеры в 1848 году, не принесшей тех бед городу, какие подобные эпидемии приносили ранее. Ныне, идя по мосту через реку близ Троицкого собора, знают псковичане, что именно при Черкасове был открыт на этом месте мост, пересекший Пскову. Был он крытым и носил название «Американский». И до сих пор сохранился в Пскове дом, где жили Черкасовы. Построенное в 1830 году близ церквей XVI века Анастасии Римлянки в Кузнецах и Василия на Горке, здание это внешне почти не изменилось. Сейчас в бывшем губернаторском доме областная детская библиотека, и ее Красный зал и изящные люстры напоминают времена, когда проходил по этому паркету прадед Александра Блока.

В Пскове, в губернаторском доме, родился 20 октября 1852 года отец поэта — Александр Львович Блок. Но вначале еще о Льве Александровиче — деде поэта. Это был последний Блок — лютеранин. «Нашего общего с ним деда Льва Александровича Блока я не застал в живых...— пишет Г. П. Блок, двоюродный брат поэта. — В нашем доме было много его изображений, миниатюрный портрет белокурого юноши с оживленным лицом... потом бледный дагерротип 50-х годов, потом целый ряд фотографий зрелых и старческих. Я с детства любил это длинное, бюрократически-строгое, значительное лицо с холодными глазами». В 1863 году статский советник, камер-юнкер А. Л. Блок занимает должность председателя Новгородской казенной палаты —органа министерства финансов. Сохранился в архивах целый ряд документов, подписанных дедом поэта.

Новгородская казенная палата находилась в правом крыле здания, построенного в Новгородском кремле в конце XVIII — начале XIX века на месте бывшей Приказной палаты. Оно и сейчас находится сразу за памятником Тысячелетия России. Видимо, Александр Львович присутствовал на открытии памятника и, быть может, изображен на знаменитой картине В. Виллевальде «Открытие памятника 1000-летия России в 1862 году», в группе «отцов города».

В своей биографии Блока Мария Андреевна Бекетова, опираясь на семейные воспоминания, пишет, что не была добрая и смиренная Ариадна Александровна — бабушка поэта — счастлива со своим мужем. Он «отличался нравами ловеласа и был скуповат», — замечает Бекетова.

В 1871 году семья Блоков уехала из Новгорода. Лев Александрович получил новое назначение вице-директора Департамента таможенных сборов. К этому времени у Блоков было четверо детей: Александр (будущий отец поэта), Петр, Иван и Ольга. В Петербурге поселились Блоки в казенной квартире на Васильевском острове, возле Дворцового моста. Имели они еще и деревянный дом в столице, и дачу неподалеку от Петергофа. В Ямбургском, Гдовском и Лужском уездах они владели нераздельными родовыми землями. Это была вполне типичная благополучная чиновничья семья, жизнь которой протекала с размеренной педантичностью. За два года до смерти Лев Александрович Блок вышел в отставку и переехал в Германию. Жил он там с женой крайне замкнуто. У Льва Александровича прогрессировала странная душевная болезнь. Всегда свойственная ему мелочная аккуратность обратилась в манию. На все предметы заказывались специальные колпачки и футляры.

Дед Блока скончался 17 августа 1883 года в Дрездене, а похоронен в России, на лютеранском Волковом кладбище. Ариадна Александровна вновь переехала в Петербург, где изредка навещал ее внук Александр Блок. Но до того времени прошли годы.

А мы вновь перенесемся в Новгород, где с 1863 года в мужской классической гимназии учился отец поэта Александр Львович Блок. О его детстве и юности известно мало. Новгородская гимназия в те годы, когда там учился Александр Львович, достигла своего расцвета. Ее директором в начале шестидесятых годов был И. И. Красов, автор интересного исследования «О местоположении древнего Новгорода». Историю преподавал И. Куприянов, друг Костомарова, который жил у Куприянова в Новгороде, когда изучал историю города по летописям, хранившимся в библиотеке Софийского собора. В те годы ученики гимназии необычайно увлекались изучением истории, и, быть может, именно обстановка Новгородской гимназии с ее высокими интеллектуальными требованиями была причиной того, что отец Блока выбрал научную карьеру. А быть может, повлияло на его решение и то, что он «один из всей семьи вышел в Черкасовых» (свидетельство М. А. Бекетовой).

В молодости Александр Львович был исключительный красавец, напоминавший чертами своего деда Черкасова. «Брюнет с серо-зелеными глазами и тонкими чертами лица; черные, сросшиеся брови, продолговатое бледное лицо, необыкновенно яркие губы и тяжелый взгляд придавали его лицу мрачное выражение. Походка и все движения были резки и порывисты. Короткий смех и легкое заикание сообщали какой-то особый характер его странному нервному облику» (М. А. Бекетова).

В 1870 году А. Л. Блок закончил с золотой медалью Новгородскую гимназию и поступил на юридический факультет Петербургского университета.

Прежде чем далее повествовать о его дальнейшей судьбе, вспомним коротко жизнь двух его братьев и сестры, которые знали поэта и чьи родственные, кровные черты, быть может, тоже как-то отразились в его сущности.

Петр Львович Блок был в числе русских патриотов-волонтеров, отправившихся на русско-турецкую освободительную войну. До этого он окончил юридический факультет Петербургского университета. После войны, которую он прошел в одном из стрелковых полков, Петр Львович посвятил себя адвокатуре. Современники отмечали большую склонность его к литературе, музыке. Дальняя родственница Петра Львовича Е. Б. Соколовская вспоминала о домашних концертах, устраивавшихся на его даче под Петербургом, где бывали и крупные русские музыканты, Одна интересная особенность роднит П. Л. Блока с племянником-поэтом. Он был почти совершенно лишен музыкального слуха, но обладал поразительной музыкальной памятью и чувством ритма. М. А. Бекетова пишет, что это «позволяло ему передавать своим странным голосом целые оперы, такие, как «Руслан» Глинки, давая о них полное понятие».

Сын Петра Львовича, Георгий Петрович Блок, советский литературовед, исследователь творчества Фета, оставил интересные воспоминания о семье Блоков «Герои Бозм дия». Он пишет, в частности, чтД Александр Львович «очень любил родственников и любовь эта была, по-видимому, какая-то принципиальная». До нас дошло не много сведений об отношении отца поэта к братьям и сестре. Но известно, что гибель брата Ивана, самарского губернатора, уоитого взрывом бомбы 22 июля 1906 года, его потрясла. И не с этих ли пор стал «праветь и все забывать» (по словам сына) Александр Львович.

Тетка поэта — Ольга Львовна рано вышла замуж за ученого-энергетика Николая Николаевича Качалова. В их большой, гостеприимной семье часто бывал А. Блок — студент, который был тогда дружен с двоюродными сестрами Соней и Олей. Софья Николаевна вспоминала: «Помню, как Саша в те ранние годы встречался у нас со своим отцом. Отец любил его, расспрашивал об университетских делах, и они подолгу просиживали рядом за столом. Саша, прямой, спокойный, несколько «навытяжку», отвечал немногословно, выговаривая отчетливо все буквы, немного выдвигая нижнюю губу и подбородок. Отец сидел сгорбившись, нервно перебирая часовую цепочку или постукивая по столу длинными желтыми ногтями. Его замечательные черные глаза смотрели из-под густых бровей куда-то в сторону. Иногда он горячился, но голоса никогда не повышал. Так сидели они, как старый раненый орел с орленком...

Мне было глубоко жаль Александра Львовича, этого одинокого человека, который оттолкнул от себя двух женщин, хотя обеих любил. Но, любя, умел только мучить. Он приезжал два-три раза в год в Петербург из Варшавы и тогда «ходил по женам», как говорил сам с горькой усмешкой. Мне кажется, что дочь он любил больше, чем сына. Сын унаследовал и его замкнутость, и сдержанность, и любовь к одиночеству. Тяжело оно им обоим досталось».

В Петербургском университете Александр Львович занимался на юридическом факультете под руководством известного профессора А. Д. Градовского. Одна из загадок этого периода его жизни — уход из семьи и отказ от родительской материальной помощи. Александр Львович поселяется в меолированной комнате и содержит себя уроками. В этот период учителем в семье Бибиковых он побывал в Швейцарии и Италии. Все это не помешало ему прекрасно окончить университетский курс. Кандидатская диссертация «О городском управлении в России» была признана блестящей, и Александр Львович был оставлен при университете для подготовки к магистерскому экзамену.

Именно в эти годы, семидесятые годы XIX века, стал Александр Львович Блок постоянно бывать на вечерах в доме ректора Петербургского университета А. Н. Бекетова, у общественной деятельницы А. П. Философовой и в других кружках петербургской интеллигенции. Вскоре он привлек всеобщее внимание. Его красота, тонкий, язвительный ум, исключительная музыкальность и мрачный, уходящий в себя взгляд создавали вокруг Александра Львовича романтический ореол. Ольга Конрадовна Самарина (Недзвецкая) пишет со слов своей матери: «Одно из первых столичных впечатлений — жених кузины Али — Блок А. Л., замечательный музыкант, обаятельный в обществе человек. О степени его неотразимости говорит следующий забавный эпизод, сообщенный мне много позднее О. И. Капицей: ее мать отказалась от приглашения на какой-то вечер, узнав, что там будет Блок — побоялась за сердца дочерей».

Александр Блок в поэме «Возмездие» так вводит образ отца героя, прототипом которого можно считать Александра Львовича.

В салоне Вревской был как свой
Один ученый молодой.
Непринужденный гость, привычный —
Он был со многими на «ты».
Его отмечены черты
Печатью не совсем обычной.
Раз (он гостиной проходил)
Его заметил Достоевский.
«Кто сей красавец? — он спросил
Негромко, наклонившись к Вревской: —
Похож на Байрона».— Словцо
Крылатое все подхватили,
И зсе на новое лицо
Свое вниманье обратили.

А. Л. Блок встречался с Достоевским на вечерах у А. П. Философовой.

Александру Львовичу прочили кафедру энциклопедии права в Петербурге. Но Блоку предложили занять кафедру государственного права в Варшавском университете, где в сентябре 1878 года он прочел вступительную лекцию. А 7 января 1879 года в университетской церкви в Петербурге А. Л. Блок повенчался с дочерью ректора Петербургского университета А. Н. Бекетова — Александрой Андреевной. Ей было тогда восемнадцать лет, ему — двадцать семь.

Необычен был характер Александра Львовича. Ученый, он в душе был поэтом. Слушателям его лекций казалось, что «государственное право — на редкость изящная наука». Биограф Александра Львовича Блока профессор Спекторский пишет, что он «мог проводить бессонные ночи над литературной отделкой фраз». О том же говорит в автобиографии и Александр Александрович Блок, называя отца «учеником Флобера»: «Последнее и было главной причиной того, что он написал так мало и не завершил главного труда жизни: свои непрестанно развивающиеся идеи он не сумел вместить в те сжатые формы, которых искал; в этом искании сжатых форм было что-то судорожное и страшное, как во всем душевном и физическом облике его».

Внутренняя дисгармония этой личности обуславливалась тем, отмечает биограф, что «в нем боролись моралист, художник и ученый». Острый, реалистический ум его был склонен к холодному, логическому анализу; тонкое музыкальное чувство влекло к созерцательности, гармонии; воля его руководствовалась суровым принципом: «ты можешь, потому что ты должен». И беспощадная ирония, которую нельзя не заметить, стоит только прочитать письма А. Л. Блока к сыну, была рождена этой же противоречивостью души. Но знавшие Блока-отца отмечали, что ирония, рушащая воздушные замки, сочеталась в нем с тоскою по иллюзии, по мечте. Видимо, поэтому он в своей работе «Политическая литература в России и о России» отмечал «ни более выдающуюся, наиболее привлекательную черту некоторых русских писателей в гармоническом сочетании этих (реализма и идеализма.— В. Е.) столь противоположных, по-видимому, качеств. Даже самые фантастические мечты не мешали им видеть и изображать действительную жизнь во всей ее правде, которая так часто ускользала, например, от немецких идеалистов или вернее идеологов, мало отличавших действительное от разумного (Гегель), правду от вымысла (Гете)».

Через много лет после смерти Александра Львовича мать А. А. Блока Александра Андреевна, прослушав как-то «Aufschwung» Шумана, сказала, что это произведение может быть его эмблемой — те же взлеты, порывы, падения.

Александр Львович был великолепным, своеооразным музыкантом.

И на покорную рояль
Властительно ложились руки,
Срывая звуки, как цветы,
Безумно, дерзостно и смело,
Как женских тряпок лоскуты
С готового отдаться тела...
Прядь упадала на чело...
Он сотрясался в тайной дрожи...
(Всё, всё — как в час, когда на ложе
Двоих желание сплело...)
И там — за бурей музыкальной —
Вдруг возникал (как и тогда)
Какой-то образ — грустный, дальный,
Непостижимый никогда...
И крылья белые в лазури,
И неземная тишина...
Но эта тихая струна
Тонула в музыкальной буре...

Ценители музыки считали игру Александра Львовича необычайно талантливой. Но он мало играл на людях. В Варшаве пытались несколько раз устроить хотя бы закрытые его концерты, но А. Л. Блок всегда отказывался. Особенно любил он играть Шумана, Шуберта, Шопена. «И когда — нередко среди глубокой ночи — он садился за рояль, то раздавались звуки, свидетельствовавшие, что музыка была для него не просто техникою, алгеброю тонов, а живым, почти мистическим общением с гармониею если не действительного, то возможного космоса. Гармония стиха или мелодии нередко совершенно отвлекала его от суровой прозаической действительности, а также связанных с нею практических дел, и увлекала в мир грез».

Вот еще одно свидетельство, на этот раз племянника Александра Львовича—-Георгия Петровича Блока: «Только раз мне пришлось слышать его игру на рояле. Он играл с необыкновенной, порхающей легкостью, но удар — как и голос его был деревянный, чужой, нечеловеческий». Видимо, музыкальная стихия, которая жила в душе отца, своеооразно перешла к его сыну —поэту, выразившись в необычном мелодическом строе блоковского стиха.

Ныне мало известна научная деятельность и труды Александра Львовича Блока. Его первая книга посвящена Лоренцу Штейну и называется «Государственная власть в европейском обществе». Вряд ли сейчас даже специалисты - государствоведы знают эту работу, в которой автор решительно отрицал авторитет монархиста Штейна, утверждавшего, что монархическая власть всегда стоит на стороне народа. А. Л. Блок полемизирует со Штейном, опираясь на историю Франции. О том, что полемика эта была не столь безобидной, говорит тот факт, что сочинение А. Л. Блока было запрещено цензурой и приговорено к сожжению. Стоило больших трудов спасти книгу.

12 октября 1880 года, примерно за месяц до рождения сына, Александр Львович защитил в Петербурге магистерскую диссертацию, в которой он сопоставил систему Штейна с французской политической действительностью.

Он уехал домой в Варшаву один. За два года, проведенных с Блоком, веселая Аля Бекетова неузнаваемо изменилась — дальнейшая жизнь с Александром Львовичем, жестоким, неуравновешенным в семейном быту человеком оказалась невозможной. Александр Львович вначале яростно добивался возвращения жены и родившегося сына и отступил, лишь поняв, что Александра Андреевна тверда в своем решении разойтись.

Тем временем А. Л. Блок подготовил свою новую книгу— «Политическая литература в России и о России». И для современного читателя она в некоторых аспектах до сих пор интересна.

Известный русский историк Н. И. Кареев, рецензируя эту книгу, сказал словами Л. Н. Толстого, что у ее автора сказывается «чувство, редко проявляющееся, стыдливое в русском, но лежащее в глубине души каждого, — любовь к родине». Профессор Спекторский в книге о А. Л. Блоке отмечает, что тенденция автора этого труда — примирить славянофилов и западников «в разрешении всемирной загадки, которой имя — Россия», связана с двумя родственными ему стихиями — славянской и германской. Видимо, это обеспечивало автору широкий, непредвзятый подход к отечественному и иностранному.

В противовес славянофилам, говорившим о национальной самобытности России, А. Л. Блок утверждал, что Россия действительно самобытна, но своим международным характером, приближающим русский тип к общечеловеческому: «В богато вообще одаренной натуре славянина слишком много тонкой впечатлительности, широкой гуманности и умственной независимости. А для государственной жизни требуется и нечто совсем другое, часто несовместимое с только что указанными свойствами...» Обвиняя славянофилов в том, что они «прославляли землю и мнимую негосударственность русского народа, А. Л. Блок отмечает, что «славянофилы проглядели огромную империю с ее своеобразным «всемирно-историческим призванием» — быть самостоятельным посредником между просвещенным Западом и варварским азиатским Востоком» (ср. «Держали щит меж двух враждебных рас — монголов и Европы» А. А. Блока). Пишет А. Л. Блок и о Петровских реформах, породивших, по его мнению, «оригинальнейшее явление русской жизни, имя которому—интеллигенция». Широкая и глубокая идея России присутствует в книге «Политическая литература в России и о России» и дает право ее автору аргументированно критиковать западников за то, что они мало ценили «всемирную отзывчивость» русской души, за то, что они отвергали в русской истории самобытные черты и закрывали глаза на процессы в отечественном развитии, «аналогичные тем, что в свое время происходили и на западе Европы».

Словом, отец Александра Блока был человеком глубоко оригинальным, натурой, ищущей ответы на насущные и вечные вопросы бытия. Более Александр Львович Блок практически не печатался. «Боевой, юношеский задор, которым дышала его книга о Штейне, — пишет Спекторский, — а также несколько утопическая мечтательность его книги о России... постепенно сменились величавым спокойствием философа, с высоты взирающего на жизнь и науку». После выхода последней книги он прожил еще двадцать один год, продолжая читать лекции в Варшавском университете, неустанно работая над трудом, который так ему и не довелось окончить, — «Классификацией наук». Цель его была критика догмата, бытовавшего в 70-е годы, о превосходстве естественных, натуралистических, как тогда говорили, знаний над гуманитарными. Александр Львович потерпел в этом труде неудачу и потому, что, обладая уникальными знаниями в науках гуманитарных, был дилетантом в естественных, и потому, что труд оказался поистине неисчерпаем, и наконец, потому, что, «исповедуя религию стиля», он в конце концов довел рукопись постоянными сокращениями и переделками (добиваясь невозможной в научной работе предельной ритмизации прозы, превращая отдельные страницы в строки, фразы в слова, а слова в знаки препинания) до такого состояния, что она стала с трудом понятна даже ближайшим ученикам. Рукопись этой работы А. Л. Блока так и осталась неопубликованной.

В прекрасных ямбах «Возмездия» пытался Александр Блок проникнуть в тайны души отца, создав сложнейший, двойственный образ:

...Он знал иных мгновений
Незабываемую власть!
Недаром в скуку, смрад и страсть
Его души — какой-то гений
Печальный залетал порой;
И Шумана будили звуки
Его озлобленные руки,
Он ведал холод за спиной...

Александр Львович так и провел всю жизнь в Варшаве, изредка приезжая в Петербург. Среди его слушателей в Варшавском университете не было равнодушных — врагов было большинство, горячих приверженцев — единицы. Среди последних — будущий профессор Евгений Васильевич Спекторский, сумевший понять и оценить глубину характера и оригинальность мышления своего учителя и написавший вышедшую в Варшаве в 1911 году редчайшую ныне книгу «Александр Львович Блок, государствовед и философ».

Личная жизнь Александра Львовича сложилась несчастливо : и вторая его жена — Мария Тимофеевна Беляева не смогла вынести тяжелого характера и оставила мужа. Их дочь Ангелина — сводная сестра поэта, которую он любил и которой посвятил цикл стихотворений «Ямбы», умерла в 1918 году в Новгороде, заразившись тифом от раненых, за которыми она героически ухаживала. «Мою сестру хоронили, как святую», — написал А. А. Блок.

Их отец не дожил до этого времени. Он скончался в 1909 году в Варшаве, ведя в конце своих лет все более и более странный образ жизни. «Я был у него в его варшавской квартире, — вспоминал Г. П. Блок. — Он сидел на клеенчатом диване за столом. Посоветовал мне не снимать пальто, потому что холодно. Он никогда не топил печей. Не держал постоянной прислуги, а временами нанимал поденщицу, которую называл «служанкой». Столовался в плохих «цукернях». Дома только чай пил. Считал почему-то нужным экономить движения и объяснял мне:

— Вот здесь в шкафу стоит сахарница; когда после занятий я перед сном пью чай, я ставлю сюда чернильницу, а утром опять одним движением ставлю сахар и беру чернильницу.

Он был неопрятен (я ни у кого не видал таких грязных и рваных манжет), но за умыванием, несмотря на «экономию движений», проводил так много времени, что поставил даже в ванной комнате кресло:

— Я вымою руки, потом посижу и подумаю».

И тот же мемуарист, как видим, далеко не склонный к приукрашиванию своего героя, пишет, что его поразил «необычайно широкий охват его учености и вызывающая едкость суждений. Он особенно взволнованно говорил о Византии. На моих глазах разгорался затаенный, темный огонь».

Но, конечно, лучший портрет отца последних лет оставил его гениальный сын.

Привыкли чудаком считать
Отца — на то имели право;
На всем покоилась печать
Его тоскующего нрава;
Он был профессор и декан;
Имел ученые заслуги,
Ходил в дешевый ресторан
Поесть — и не держал прислуги;
По улице бежал бочком
Поспешно, точно пес голодный,
В шубенке никуда не годной
С потрепанным воротником;
И видели его сидевшим
На груде почерневших шпал;
Здесь он нередко отдыхал,
Вперяясь взглядом опустевшим
В прошедшее... Он «свел на нет»
Все, что мы в жизни ценим строго...

Презревши молодости пыл,
Сей Фауст, когда-то радикальный,
«Правел», слабел... и всё забыл;
Ведь жизнь уже не жгла — чадила,
И однозвучны стали в ней
Слова: «свобода» и «еврей»...
Лишь музыка — одна будила
Отяжелевшую мечту:
Брюзжащие смолкали речи;
Хлам превращался в красоту;
Прямились сгорбленные плечи;
С нежданной силой пел рояль,
Будя неслыханные звуки:
Проклятия страстей и скуки,
Стыд, горе, светлую печаль...

Как же складывались взаимоотношения отца и сына? Встречались они редко, но переписывались. Александр Львович много помогал сыну материально, внимательно следил за его стихами. Письма Блока отцу изданы, несколько писем Александра Львовича сыну с копий, хранившихся в собрании Н. П. Ильина, напечатал в переводе на польский язык А. Галлис. Интересно хотя бы кратко познакомиться с неопубликованными письмами А. Л. Блока — они многое объясняют (даже формой писем, с массой скобок, отступлений, сносок) в характере отца поэта!

В 1898 году Александр Блок заканчивает гимназию и поступает в университет. В письме от 12 октября он сообщает отцу: «Теперешней своей жизнью я очень доволен, особенно тем, конечно, что развязался с гимназией, которая смертельно мне надоела, а образования дала мало, разве «общее». В университете, конечно, гораздо интереснее, кроме того, очень сильное чувство свободы, которую я, однако, во зло не употребляю и лекции посещаю аккуратно...» Далее Блок пишет, что часто бывает у родственников отца, увлекается театром, пишет стихи.

Ровно через месяц отец отвечает из Варшавы:

«Благодарю тебя за письменное поздравление и сам хочу тебя поздравить, милый Саша (и Сашура) с днем рождения, а заодно и с переходом в университет, желая всего больше доброго здоровья и дальнейших расширений умственных горизонтов — как во времени, так и в пространстве: это м. б. доступно на первых курсах, где преподаются главным образом науки исторические и отчасти «философские». О современном петербургском представителе последних я читал и слышал (от студентов) отзывы почти восторженные, наряду с которыми не мог не придавать значения и твоему (по-видимому беспристрастному) хотя ты, вероятно не без основания, предпочитал «профессора, читающего дурно», своему (вполне литературному) домашнему учителю, не отступив перед сравнительными трудностями (каковые с пользою преодолимы, если не путем самообразования, то дополнительными лекциями Иссена, Карпова или иными).

Радуюсь твоим успехам артистическим, а также — что бываешь чаще у моих родных, от коих a’la longue получишь, между прочим, сведения из древней или средневековой моей «истории» (отечественной в некотором роде): новой и новейшей я уже не излагаю на тысячеверстном с лишним расстоянии, да и былые «средние века» обыкновенно только резюмировал двумя-тремя стихами Пушкина; во избежание анахронизмов следовало бы давно переменить по крайней мере прежнее «грядущее» на настоящее, но в ожидании каких-нибудь «безумных лет» (пока лишь будущих) полезнее не портить вообще чужих стихов, а заниматься собственною «прозой», задержавшей и на праздниках меня в «волнуемой» (то Муравьевым, то Мицкевичем и проч.) Варшаве — несмотря на все желание с тобою и другими повидаться, что надеюсь, впрочем, выполнить не позже марта, когда будет Пасха у католиков».

1901 год. Александр Александрович Блок погружен в поэтическую стихию, лето он проводит в Шахматове, увлеченный Л. Д. Менделеевой, героиней стихов о Прекрасной Даме7)Именно в это время приходит ему мысль о перемене факультета в университете — с осени Александр Александрович начинает заниматься на филологическом факультете, испытывая «полную неспособность к практическим наукам, которые проходят на III курсе» юридического факультета. «Об этом мы с мамой говорили уже летом, — пишет он отцу, — причем я тогда уже возымел намерение перейти на филологический факультет... дело в том, что пока я был на юридическом факультете, мое пребывание в Университете было очень мало обосновано...»

Отец отвечал: «Милый мой Сашура, мысль теперь осуществляемая тобою, посетила и меня не раз за недавнее лето: собирался написать тебе о примирении «деятельности с «созерцательностью» — в смысле перемены факультета «хлебного» (или «служебного») на более литературный (и педагогический); однако не хотел «смущать» на случай уже состоявшегося умиротворения — в обратном направлении: так можно было заключить из маминого сообщения о «новой (твоей) ясности» перед наступлением последнего учебного периода и из твоих стихов о «светлой темноте» по крайней мере одного предмета, изучаемого петербургскими юристами на III курсе (в мое время на II-м). «И тут есть боги», — как сказал когда-то Аристотель, занимаясь даже «внутренностями животных»; но конечно «Сотворимый мир открыт» — не говоря «чувстве» — преимущественно «в разуме» и «в мере», почему от всей души приветствую тебя в этом, в сущности и «самом легком» (то есть благодарном — при талантах) поприще научного труда, к Нему (который «шлет свои дары») нас приближающем, хотя еще и не приравнивающем, в чем убеждается даже «Мефистофель»... До свидания зимою в Петербурге. Поздравляю будущих граждан с совершеннолетием».

Летом 1903 года была намечена свадьба А. А. Блока с Л. Д. Менделеевой. Отец писал в апреле 1903 года:

«Дорогой Сашура,

  1. Посылаю (переводом в отделение «Варшавского коммерческого банка» — где-то на Морской или на Невском: справиться в любой «конторе»; не мешает захватить с собою, кроме «чека», вид на жительство — в придачу к карточке визитной и т. п.) 1000 руб. — на предстоящую необходимую поездку за границу и на свадьбу, побуждающую от души желать тебе с невестой возможно полного благополучия.
  2. В виду того, что иногда «портрет еще простить» бывает близким людям легче, нежели «аренду», прилагаю также (для хранения) одну старинную работу многоуважаемого Д. И. Менделеева — «тех дней, когда любви светило (и) над нами ласково всходило» (впрочем даже тут «Мой горизонт затмило», ибо очевидно «не блестел луч солнца для меня!»)
  3. Благодарю за сделанные сообщения (в числе их — за Минто) и буду ожидать дальнейших — о ближайших надобностях (в русском, как и в польском смысле слова, не всегда входящем в «размер» по ударению)...
  4. Поздравляю (в данном случае нарушив оный) с первыми печатными трудами, за которые пока был привлечен к ответственности лишь одним директором гимназии (он оказался, в противоположность «старому учителю» у Гейне, чуть не «другом Клеопатры», мало озабоченной «карьерами» своих сподвижников из римлян): университет, предусмотрительно выписывая всякие журналы с октября на следующий год, еще не получает «Нового пути», который, кажется, ведет и к нашей Ангелиночке, читающей теперь ветхозаветного «Давида Копперфильда»—в перемешку с римско-католическими «Крестоносцами» Сенкевича, навязанными неким «юным» петербургским органом».

Александр Львович был жестоко оскорблен тем, что его не пригласили на брачную церемонию в Шахматово (после долгих раздумий сын решил этого не делать). И тем не менее он пишет, что и впредь будет высылать сыну 600 рублей ежегодно.

«Просящему могу давать и более — желая быть действительно полезным ближнему, к чему направлены и свойственные мне (не менее, чем маме или «бедным трудноуловимым» Мережковским) «разсуждения». Твоя женитьба так обставлена, что избавляет от необходимости «заботиться о нуждах низкой жизни», о текущей и грядущей «злобе дня», «какой простор» для «вольного искусства» или «безпредельного змеиного познания».

А. Л. Блок упрекает сына в том же письме в том, что он признает отца «настолько посторонним человеком, что, указывая день венчания... не только не «зовешь» (подобно «звездам» фетовским!) в деревню, а его родных не хочешь знать» (по «Горю от ума» в невиннейшей редакции «оправдывающей» сие у «химика» или «ботаника» отсутствием досуга)».

Но Александр Львович продолжает внимательно следить за литературной судьбой сына. И в этом же письме он просит его присылать отдельные журнальные оттиски, заканчивая послание словами: «Вообще я очень благодарен за то немногое, что ты мог сообщить о себе и прочем — не настаивая на немедленной отписке, выбивающей меня из колеи (не в пользу «адресата»)».

Как только вышел первый поэтический сборник Блока, он сразу же послал его в Варшаву. «Милый папа. Сегодня получил наконец свой первый сборник, который посылаю Вам. Пока не раскаиваюсь в его выходе, тем более что «Гриф» приложил к нему большое старание и, по-моему, вкус.

Вскоре на отрезном купоне денежного перевода на 100 рублей пришел из Варшавы стихотворный ответ:

«Благодарю за присланную книгу со стихами о «Прекрасной Даме», но смотря в нее1, все «видят фигуу2, и готовы чувствовать себя в Бедламе.

Мое (другой размер) «духовное рабство»
Мне лично страха не внушает,
Скорее кровный смысл его
Для публики меня смущает...
— Напрасно, говорят мне,
Вы Еще даете деньги сыну:
Ведь он теперь, в виду молвы,
Богаче Вас на половину (?)
Профессорское имя — верный клад:
«Кривляться на распутьях» — род рекламы;
«Как летом вкусный лимонад»
Раскупит рыцарь мудреной «Дамы»,
Не доверяя распродаже —
При репутации своей
(Довольно скромной, темной даже),
«Спешу отправить — сто рублей».

Верный своей манере, снабдил свое послание Александр Львович подстрочными примечаниями: «1. Конечно, в книгу, а не в «Даму», о которой и «рыдать» приходится. 2. Выражение народное, направленное очевидно против всякой эротической мистификации. 3. Из творений «Августа (когда я бываю именинником) Бессвязного»: вдвойне прозрачный псевдоним. 4. Бессмертный стих «мурзы» Державина. 5. Здешний книжный магазин Корабольникова. 6. Чем меньше «насмешу людей» (пословица)».

А. Блока, видимо, задело и огорчило это письмо. Он не слишком хорошо знал отца, но думал о большем созвучии их душ. Александр Львович же, воспитанный на классических образах русской поэзии — поклонник Пушкина, Лермонтова, Фета,— не сумел уловить музыки первой книги сына.

Отец, конечно, не был тем объективным критиком, которого ждал поэт. Они продолжали переписываться — вяло и редко, иногда встречались, но, в сущности, все дальше уходили друг от друга.

Рубежом, после которого произошла перемена в отношении Александра Блока к отцу, стала смерть варшавского профессора. Тогда в заснеженной Варшаве, разбирая вещи и бумаги, быть может, задумался впервые он над трагической сущностью этого необычного, глубокого человека, так непохожего на окружающих. Знаменательные слова, которые мог прочесть поэт, сказала в заметке «О А. Л. Блоке» газета «Варшавское утро» 7 декабря 1909 года: «Какие-то анонимные корреспонденты упрекают нас, что мы дали «сочувственный отчет» о только что умершем профессоре. Грусто констатировать, что среди «радикалов», как именует себя один из корреспондентов, есть люди, не понимающие простых вещей. Можно иметь сторонников своих убеждений и, однако, презирать их. Все зависит от этического момента: как сам человек относится к своим убеждениям? Мы подчеркивали, что покойный А. Л. Блок был последовательным и открытым врагом наших убеждений, а потому мы и относимся к врагу своему с полным уважением, но в то же время искренно презираем сторонников наших убеждений, каждую минуту готовых перейти из одного лагеря в другой, торгуя своею совестью». Честные, достойные слова.

Сразу же по возвращении из Варшавы с похорон отца родился у А. Блока замысел поэмы «Возмездие», первая редакция третьей главы которой (самостоятельное произведение) носила вначале подзаголовок — «Варшавская поэма». Посвящалась она сестре поэта — Ангелине Александровне Блок.

Блок много работал над поэмой. Он не закончил ее, но образ отца, «интересного, цельного и даже сильного человека», получился завершенным, сложным, много говорящим о том, с кем чувствовал поэт тесную «кровную» связь. Сохранилось очень интересное, малоизвестное письмо поэта Евгению Васильевичу Спекторскому, написанное после получения от последнего книги об А. Л. Блоке. Письмо это красноречиво говорит об отношении к отцу и роли его образа в «Возмездии».

«Многоуважаемый Евгений Васильевич. Читаю Вашу прекрасную книгу об отце и имею потребность горячо пожать Вам руку и в качестве просто читателя, далеко не чуждого идеям и стилю книги; и в качестве сына А. Л., кровно связанного с его наследием, более, пожалуй, чем Вы это можете представить.

Не чувствуя себя вправе рецензировать книгу (это было бы с моей стороны поступком дилетантским), я предпочитаю познакомить Вас с моими мыслями о том же предмете при помощи своих литературных работ. Надеюсь, что мне удастся представить на Ваш суд и мою «тень отца», и другую ее «апологию», которая, увы, покажется кому-нибудь осуждением (без этого не обойтись), но будет для меня апологией, хотя другого типа, чем Ваша — «музыкальной» и, так сказать «от противного».

Сообщая Вам это, прошу лучше не говорить об этом посторонним: лучше, чтобы они не предполагали ничего биографического, если им и попадется когда-нибудь в руки моя будущая книжка...»

«Из семьи Блоков я выродился», — написал как-то Блок. И он был, конечно, прав. Бекетовы воспитали великого русского поэта, но все же были в его личности черты, унаследованные от предков — Блоков и особенно от отца, про которого лучше всех сказал он сам:

И, может быть, в преданьях темных
Его слепой души, впотьмах —
Хранилась память глаз огромных
И крыл изломанных в горах...
В ком смутно брезжит память эта,
Тот странен и с людьми несхож:
Всю жизнь его — уже поэта
Священная объемлет дрожь,
Бывает глух и слеп и нем он,
В нем почивает некий бог,
Его опустошает Демон,
Над коим Врубель изнемог...

Статьи о литературе

2015-04-07
Почему же только месяц, когда я прожил в Ташкенте не менее трех лет? Да потому, что для меня тот месяц был особенным. Сорок три года спустя возникла непростая задача вспомнить далекие дни, когда люди не по своей воле покидали родные места: шла война! С большой неохотой переместился я в Ташкент из Москвы, Анна Ахматова — из блокадного Ленинграда. Так уж получилось: и она, и я — коренные петербуржцы, а познакомились за много тысяч километров от родного города. И произошло это совсем не в первые месяцы после приезда.
2015-06-04
В четвертом номере московского журнала «Золотое руно» за 1907 год было напечатано извещение «от редакции»: «Вместо упраздняемого с № 3 библиографического отдела редакция «Золотого Руна» с ближайшего № вводит критические обозрения, дающие систематическую оценку литературных явлений. На ведение этих обозрений редакция заручилась согласием своего сотрудника Ал. Блока, заявление которого, согласно его желанию, помещаем ниже».
2015-07-06
Шел уже одиннадцатый час дня, а Есенин еще не просыпался. Разбудил его осторожный стук в дверь. Кто там? — хриплым голосом крикнул Есенин: вчерашнее холодное пиво на вышке ресторана «Новой Европы» давало себя знать.