Неувядшие листья

2015-04-08
Ахматова, Анна Андреевна

Что было осенью 1956 года. Д. Ф. Слепян и Р. М. Беньяш пригласили меня прийти вечером, обещая сюрприз, о столовой кроме гостеприимных хозяек находилась незнакомая в темном платье, пожилая дама; не могу найти другого, более подходящего, чем это старомодное, сейчас, увы, утратившее былой смысл, слово.

То была Анна Андреевна Ахматова, ничуть не походившая на известные свои портреты, изображавшие ее в молодости. Даже нос утратил горбинку. В ее облике поражало сочетание высокой простоты и царственности. Речь и движения Анны Андреевны были живым подтверждением слов Пушкина: «Прекрасное должно быть величаво».

Величавость была естественным свойством ее натуры. Она не подавляла собеседника, который к тому же предпочитал быть слушателем, но как бы поднимала его до себя. Преодолеть робость, не скрою, поначалу было нелегко. И, словно чувствуя это, Анна Андреевна незаметно протягивала руку помощи. Но в этом также проявлялась ее царственная, щедрая простота, а не снисхождение.

Не знаю почему, но мне показалось, что такой или похожей могла быть, в лучшие свои минуты, Екатерина II. Когда позднее, уже не раз посетив Анну Андреевну в ее комнате на улице Красной Конницы, я сказал ей об этом, она ответила спокойно: «Вы не первый это говорите. Надеюсь, вы все ошибаетесь. Терпеть ее не могу. Вообще не люблю знаменитых женщин. В них есть что-то от плохого театра. И к тому же они придуманы мужчинами».

В 1957 году мне посчастливилось не раз встречаться с Анной Андреевной. Вот как это было. «Библиотека поэта» включила в план издание избранных стихотворных произведений великого украинского писателя Ивана Франко, и мне поручили составление сборника. Необходимо было перевести заново, а в большинстве случаев — и впервые, его поэмы и лирику, в том числе большие стихотворные циклы. В предшествующих изданиях они были представлены не полностью, и читатель не мог получить представления о замысле автора. Из сорока шести «Тюремных сонетов» в сборник стихотворений И. Франко, вышедший в 1941 году, вошло двенадцать стихотворений. А одно из величайших созданий поэта — цикл «Увядшие листья» - пострадал еще больше.

Иван Франко назвал «Увядшие листья» лирической драмой. В ней раскрывается трагедия отвергнутой любви и каждое стихотворение — звено цепи; выпадение хотя бы одного приводит к разрыву целого. К тому же 29 стихотворений из 61, образующих цикл «Увядшие листья» включенных в издание 1941 года, переводили десять человек*. О каком стилистическом единстве могла идти речь! Ясно было, что цикл должен быть переведен полностью и одним, конечно же, подлинным поэтом, которому тема и образы «Увядших листьев» могли оказаться близкими. Таким поэтом была Анна Андреевна Ахматова.

За перевод стихов Франко она взялась охотно, хотя, по ее же словам, переводческую деятельность не очень любила. Согласилась она не потому только, что нуждалась в литературном заработке (а в нем она очень нуждалась), но и потому, что ее взволновало содержание поэтического цикла — история отверженной любви, одиночество и самоубийство лирического героя.

— Это моя тема,— сказала Анна Андреевна.

И это было верно. Никто, кроме нее, не имел права воссоздать по-русски эту глубоко субъективную «лирическую драму», хотя, казалось, трудно было представить две столь контрастные поэтические индивидуальности, нежели Ахматова и Франко. Вероятно, Леся Украинка была бы ей ближе. Но, быть может, именно новизна задачи, возможность войти в неведомый и далекий мир творчества великого поэта всего более привлекали Анну Андреевну.

Как-то она сказала, сравнив поэта-переводчика с актером: талантливый артист никогда не захочет остаться в кругу ролей, особенно ему близких. Необходимо браться за несходное или даже противоположное, чтобы не впасть в бесплодное и утомительное самоповторение.

И то, что родственная ей тема губительной любви воплощена иными художественными средствами, а также и то, что это трагедия мужской, а не женской души, сделало для Анны Андреевны мысль о переводе «Увядших листьев» особенно привлекательной.

Понимая, что этот поэтический цикл не автобиография Франко и лирический герой отнюдь не двойник автора, А. А. Ахматова все же стремилась возможно полнее и глубже узнать, что в жизни Франко подсказало тему его произведения. Ведь он был гражданским поэтом, поэтом-трибуном. Ей необходимо было соотнести поэтическое произведение с реальностью, для того чтобы глубже постигнуть и жизнь поэта, и его создание.

В одном из стихотворений «Увядших листьев» лирический герой цикла говорит о том, что ему дано было трижды испытать любовь. Как показали исследователи, здесь поэт и его персонаж в наибольшей степени близки друг другу.

Образ отвергшей любовь героя (и поэта) девушки подсказан жизнью. Это молодая полячка Целина Журавска. Любовь к ней, мучительную и горькую, Франко, по его словам, действительно пронес до гроба. Она отразилась и в других произведениях поэта. Для него настойчивое и упорное возвращение к теме отвергнутой любви было средством преодолеть ее гнет, освободиться. Анне Андреевне понравилась мысль Александра Ивановича Белецкого о том, что «Увядшие листья» — это попытка исцелить свой «болящий дух» «таинственной властью гармонии», «преодолеть пессимизм путем глубокого и разностороннего изображения пессимизма, нечто близкое «Вер-теру» Гёте, который для него был средством освобождения от «вертеризма», достижения катарсиса, в котором Древние греки видели цель и смысл своих трагедий».

Анну Андреевну смущало, по ее словам, недостаточное знакомство с украинским языком. К тому же Франко жил на Западной Украине и в «Увядших листьях», как и в других произведениях, много полонизмов, диалектизмов. Конечно, можно было прибегнуть к подстрочнику, как Ахматова это делала позднее, переводя стихи древнеегипетских, китайских, корейских и других поэтов. Но здесь она решительно отказалась:

— Нет, нет, подстрочник необходим, когда встречаешься с чужой, незнакомой культурой. Но переводить по подстрочнику с украинского стыдно. Я не украинка, хотя такой считают по фамилии отца, но училась в Киеве и украинская речь для меня не чужая, и Шевченко я люблю. В стихах Франко, которые я читала, многое для меня непонятно, не только отдельные слова, но иногда общий смысл. Как тут быть?

Затруднение это удалось преодолеть без труда. Прежде чем Анна Андреевна приступила к переводу, мы сообщ разобрали весь текст. Она записывала на листках и в небольшой тетрадке отдельные слова и фразы, их смысловые оттенки. Моя роль была служебной, вспомогательной и нередко А. А. Ахматова оспаривала предложенное толкование, как бы интуитивно постигая скрытый под оболочкой слова подтекст.

Особое внимание она, естественно, уделяла поэтической форме. «Увядшие листья» в оригинале (и в переводе) — энциклопедия стихотворного искусства. В ней представлены различные строфические структуры — двустишие, сонет, терцина, октава, квинтилла, близкие народным — песенные формы. Многообразны и стихотворные размеры — четырех-, пяти- и шестистопный ямб, трех- и четырехстопный хорей, трехстопные амфибрахий, анапест и дактиль, вольный стих — сочетание ямба и амфибрахия, дольник, белый стих.

Анна Андреевна обратила внимание на то, как искусно и ненавязчиво пользуется Франко внутренними рифмами и аллитерацией в отличие от злоупотреблявшего ими Бальмонта и других его современников. Она отметила глубокую внутреннюю связь между развитием «действия» лирической драмы, ростом и спадом напряжения и сменой стихотворного метра и ритмического движения стиха, переходом от открытого выражения чувства к лирически окрашенному пейзажу.

Анна Андреевна указала на то, как продуман структурный план цикла. В «Увядших листьях» три части, или «горстки» (жмутки), в каждой по 20 стихотворении. Первая «горстка» завершается не имеющим номера «эпилогом». Ахматова высказала предположение, что Франко первоначально собирался ограничиться только одно частью, но позднее вернулся к оставленному замыслу. Это подтверждают и даты создания «Увядших листьев» (1886—1893, 1895 и 1896 годы).

Вчитываясь в текст «лирической драмы», Анна Андреевна указывала на связь отдельных стихотворений цикла с определенной поэтической традицией, прежде всего «Книгой песен» и «Возвращением на родину» Гейне. Она обрадовалась, узнав, что Франко любил и переводил стихи немецкого поэта. А. А. Ахматова сказала:

— «Увядшие листья» не подражание, а перекличка — ведь несчастные влюбленные в чем-то похожи друг на друга Поэтому мне кажется, что Франко как бы «цитирует» Гейне, а иногда спорит с ним. Отсюда и близость и отличие образа звезд, насмехающихся над людьми, — дважды встречающегося у Франко и, кто знает, сколько раз у Гейне. Да и появление черта не в привычном облике хромого и рогатого, но в виде прилично одетого господина — не идет ли от Гейне? Хотя нет, здесь, наверно, Франко вспоминал о черте, явившемся Ивану Карамазову. Но он не забыл и Гейне. Убеждена, что эти реминесценции намеренны и призваны показать различие в трактовке темы несчастной любви, при кажущемся сходстве.

В другой раз А. А. Ахматова сказала:

— В «Увядших листьях» ощущается скрытая связь с другим поэтом и другим произведением, хотя, казалось бы, никакой близости быть не может. У Франко — драма одинокого, бессильного человека, находящего выход в смерти. У другого поэта, я имею в виду Данте, весь мир, вселенная,— путь грешника из ада через чистилище в рай.

Вы сказали, что Франко любил Данте, переводил его, написал о нем книгу. Не подсказала ли ему мысль о триптихе «Увядших листьев» именно трехчастность «Божественной комедии»? Лирическая драма Франко — антитеза поэме Данте: путь из ада через чистилище к недоступному раю (вспомните стихотворение «Полдневное поле безлюдно...») в еще более страшный ад, спасение из которого только в самоубийстве.

Едва ли случайно стихотворение «Любовь три раза мне была дана...» написано дантовскими терцинами. И завершается оно по контрасту с «Адом». Там выход из бездны на свободу, к звездам. Здесь:

Мне ясен путь, хоть я иду впотьмах
Вниз по дороге, уводящей в бездну.

Это обратный путь в адскую воронку. И разве не Данте подсказал Франко образ мрачного леса, откуда беспомощный путник ищет выхода:

Нет в лесу дороги,
Куда идти...

А строки:

Я на распутье, в чаще незнакомой...—

не приводят ли на ум начало «Ада»?

Я очутился в сумрачном лесу,
Утратив правый путь...

И разве нет прямой связи между надписью на вратах ада «Lasciate ogni speranza» (или в переводе Лозинского «Оставьте упованья») и роковыми словами: «Не надейся ни на что», не раз повторенными в первой «горстке» «Увядших листьев»?

Но у Данте героя не оставляет надежда на встречу с Беатриче, Вергилий его ведет через ад и чистилище и в раю он видит возлюбленную. Спутником героя триптиха Франко является отчаяние,— ад не вовне, а в нем самом. И кто знает, быть может, страшный сон-кошмар («Призрак»), где отвергшая его возлюбленная предстает в облике продажной девки, это кощунственная пародия, искажение образа Беатриче. По внутреннему моему убеждению, по чувству, связь на основе антитезы между «Увядшими листьями» и «Божественной комедией» несомненна. И поэтому стихи Франко мне особенно дороги и близки.

Это вовсе не означало, что перевод лирической драмы дался Анне Андреевне легко. На этом пути в самом начале были и неудачи. Анна Андреевна была противницей и «вольного», точнее, самовольного, перевода, подменяющего оригинал, так же как и врагом буквализма, считая, что они, хоть и по-разному, умерщвляют поэтическую душу произведения.

Но все же, по-видимому, буквальный перевод был ей особенно неприятен. Она говорила о том, что задача поэта в меру сил и способностей воссоздать существенные стороны поэтического творения, его атмосферу. Там где в переводе господствует не дух, а буква,— поэзия мертва. Этот столь часто нарушаемый закон, сказала Анна Андреевна, был ясен уже древним. Цицерон утверждал, что переводить греческих авторов на латинский язык надлежит не слово в слово, но воспроизводя главную мысль (сущность). С этим соглашался и Гораций в «Послании к пизонам», осуждая слишком «усердных» переводчиков, перелагающих слово за словом.

Перевод должен быть верным и свободным, и в этом он подобен любви, нарушение верности - предательство. И не простой игрой слов является формула: «Traduttore — traditore».

Идеалом переводчика для Анны Андреевны был Михаил Леонидович Лозинский. И, повторяя свою мысль о верности, как основе жизни, любви и перевода, она сказала полушутя:

— Михаил Леонидович потому и был прекрасным переводчиком, что в дружбе, в искусстве являлся воплощением рыцарской верности. Как же он мог изменить этому нравственному закону по отношению к Данте, Шекспиру, Лопе де Вега, да и любому другому поэту?

Как-то зашел разговор о переводах «Гамлета».

— Я часто слышала,— сказала А. А. Ахматова,— что актеры предпочитают перевод Пастернака, как более живой, естественный в отличие от перевода Лозинского. Действительно, стихи Бориса Леонидовича, говоря словами самого Гамлета, легко произносить. Лозинский, достигший чудес свободы и легкости в переводе испанцев, в «Гамлете» торжествен и величав, что вернее и более соответствует духу Шекспира.

Борис Леонидович, стремясь освободить текст от риторики и выспренности, нарочито опрощает и приземляет лексику. Актерам, режиссерам, да и зрителям, которые не заглядывали в оригинал, кажется, что это приближает Шекспира к современности, делает его реалистом. Но разве тексту «Гамлета» не свойственна гипертрофия метафор, орнаментика, даже вычурность — то, что можно было бы назвать данью барокко? Ведь Шекспир был младшим современником Лили, и воздействие эвфуизма, столь характерное для эпохи, проявилось не только в ранних его трагедиях.

Вправе ли мы жертвовать особенностями поэтического стиля во имя пресловутой легкости и доходчивости? По-моему, торжественная величавость стиха Лозинского в большей мере отвечает духу трагедии. Он совершенствовал свой перевод от одного издания к другому. И какое богатство регистров поэтической речи — у каждого из персонажей свой голос, своя интонация — их не смешаешь.

Пастернак в «Гамлете», и не только в этой трагедии подчиняет Шекспира себе, тогда как Лозинский добровольно отдается во власть поэта, свободно перенимая и воспроизводя его образный строй. Он остается свободным, сохраняя высокую верность оригиналу. Как он этого достигает — непонятно. Но ведь искусство всегда неразгаданная тайна.

Пастернак настолько же выше Лозинского как поэт, насколько уступает ему как переводчик. Борис Леонидович в царстве поэзии — самодержавный владыка, он — центр Солнечной системы. Лозинский, скорее, спутник той планеты, в орбиту которой вовлечен, будь то Данте или Шекспир. Но он доносит до нас ясный свет ее лучей.

В переводах Пастернака множество удивительных находок и открытий. В «Гамлете», например, в первой сцене, на вопрос Бернардо, пришедшего сменить часового, все ли было спокойно, Франциско отвечает: «Not a mouse stirring». Обычно это переводят: «Даже мышь не шелохнулась» или «не шевельнулась». Борис Леонидович нашел удивительное решение: «Все как мышь притихло». И сразу возникает образ тревожно притаившейся тишины, предвещающей появление Призрака.

И таких волшебных находок множество. Но наряду с ними часто неоправданное упрощение поэтической мысли или же столь же непонятное осложнение того, что по замыслу Шекспира должно быть простым. И тогда Борис Леонидович оттесняет Шекспира. Такова песнь безумной Офелии:

Белый саван белых роз,
Дерево в цвету,
И лицо поднять от слез
Мне невмоготу.

Это прекрасные стихи, особенно последние две строки. Но их надо печатать в книге лирики Пастернака. У Шекспира песнь Офелии совершенно иная, безыскусственная за сердце хватающая:

White his shroud as the mountain snow,
Larded with sweet flowers;
Which bewept to the grave did go
With true — love showers.

И дело не только в том. что перевод не точен в словарном смысле он не верен образно и интонационно, слишком сложен и изыскан для безумной Офелии. И по-моему, Лозинский, которого так часто укоряют в нарочитой приподнятости, архаичности, вернее передал простодушие этой песни.

Саван бел, как белый снег,
Цветик над могилой;
Он в нее вошел навек
Не оплакан милой.

Нельзя забывать завет Пушкина: «Поэзия должна быть, прости Господи, глуповата».

По временам у меня рождается ощущение, будто Борис Леонидович, переводя Шекспира, все время спорит со своими предшественниками и современниками, стремясь во что бы то ни стало пойти наперекор традиции. А мне ближе манера Лозинского. В России не было равного ему мастера перевода, кроме Жуковского. Но по охвату явлений и проникновению в самую глубь, быть может, Лозинский его превосходил.

Когда мне приходилось переводить самой — ну хотя бы «Марион де Лорм» Гюго, я советовалась с ним. Да и сейчас, когда его нет, продолжаю это делать — мысленно.

Анна Андреевна не сразу нашла ключ к «Увядшим листьям». Простота оригинала была мнимой, и не раз, казалось бы верно передав смысл стихотворения, она с ужасом убеждалась, что не схвачена поэтическая интонация.

А иное выглядит банально. Анна Андреевна переводила стихотворение заново. Она стремилась передать внутреннюю связь произведений, образующих цикл, сохранить его драматургию, психологическое движение.

Как-то Анна Андреевна сказала:

— Переводить с родственного языка куда сложнее, чем с французского или английского, — хочется сохранить максимальную верность, даже сберечь рифмы, но оказывается, что эта близость иллюзорна. Слова, звучащие по-украински и по-русски почти одинаково, на самом деле относятся к разному стилистическому ряду. Я не говорю уже о том, что они на самом деле нередко отличны по смыслу, Так, признание героя: «я — нелюд» — сначала перевела: «я нелюдим», хотя мы уже об этом говорили Потом вспомнила, что «нелюд» значит бесчеловечный зверь, и написала — «преступник я».

В двух случаях Анна Андреевна перевела стихотворения не размером оригинала. Заметив это, она переработала перевод, вернее, сделала новый.

Как это ни покажется странным, труднее всего было поначалу достигнуть в переводе столь характерной для ее поэтического стиля естественности и почти разговорной интонации, свойственной и поэзии Франко.

В первоначальной версии перевода стихотворения «Не знаю, що мене до тебе тягне...» («Ну что меня к тебе влечет до боли...») предпоследнее четверостишие звучало так:

Но я тебе ведь вовсе незнаком,
А дружба, будь она, всегда наскучит,
К друг другу нас судьбина не приучит,
Живем отдельно, порознь и умрем.

Справедливо неудовлетворенная переводом, Анна Андреевна вновь вернулась к нему и переработала. Вот окончательная редакция того же четверостишия:

Но мы едва знакомы, и как знать,
Не надоест ли дружба нам с тобою.
И может быть, нам суждено судьбою
И порознь жить, и порознь умирать.

Стихи звучат естественно, просто и близко к оригиналу. Так работала Анна Андреевна над переводом «лирической рамы», добиваясь максимальной верности, естественности и выразительности интонации.

Сравним первоначальный вариант переложения «Не боюсь я нi Бога, нi 6ica...»:

Даже гнев твой, девица-зарница.
Не страшней перечисленных прочих,
Мне приятны румяные лица
И блестящие гневные очи...

с окончательной редакцией:

Даже гнев твой, моей черноокой,
Ни минуты меня не пугает,—
Заливает он пурпуром щеки,
В милом взоре приметно сияет.

Иногда, на первых порах, в перевод вторгалась чуждая оригиналу лексика, как отголосок иной поэтической манеры.

В переводе стихотворения «Неперехiдним муром помiж нами...» первоначально появилась строка:

Моя звезда, мой ясный свет в Фаворе.

У Франко не было и намека на этот мистический образ; Анна Андреевна изгнала его. Так появилась прекрасная и точная метафора:

Мой ясный свет, жестокая звезда.

В сонете «Так ты одна, моя правдивая любовь...» украинское хотiння Анна Андреевна первоначально передала Русским словом хотенье, более высокого поэтического строя.

Как сгубленная страсть, угасшие хотенья.

Вспомнив стихотворение И. Анненского «Петербург», где встречаются «бесплодные хотенья», Анна Андреевна переделала перевод, заменив «хотенье» на «желанье», заодно и рифму «вожделенье» на «дерзанье».

Иногда память подсказывала привычный и традиционный образ. Так, стих

Чом не той камiнь, не вода, не лiщ

Анна Андреевна перевела сначала:

О почему я не бездушный камень,

приблизив тем самым стихотворение к знаменитому четверостишию Микеланджело. Почувствовав это, она изменила перевод, устранив нежелательное сходство:

О почему же я не прах бездушный,
О почему не лед и не вода.

Постепенно Анна Андреевна все более уверенно входила в поэтический мир лирической драмы. В результате возникали один за другим шедевры поэтического перевода — «Призрак», «Широкое поле безлюдно...», «Зачем являешься ко мне...» и многие другие. Особенно удались Анне Андреевне стихи второй «горстки» «Увядших листьев», выдержанные в оригинале в духе народной песни и потому особенно трудные для перевода. Ей удалось воссоздать безыскусственную (на самом деле достигнутую тончайшим мастерством) естественность и чистоту интонаций. Стихи прозвучали так, словно и оригинал был написан по-русски. Анна Андреевна была удовлетворена переводом этого, как она сказала, «лирического интермеццо». И не случайно еще до издания перевода «Увядших листьев» она предназначила для отдельной публикации стихи из второй «горстки» цикла — «Широкое поле безлюдно...», «Явор зеленый», «Стройная девушка, меньше орешка...», «Ах, ты дубок, дубок кудрявый...», «О печаль моя, горе...» и некоторые другие.

Перевод «Увядших листьев» справедливо можно считать одной из самых значительных поэтических побед Анны Андреевны — ее перевод конгениален оригиналу.

Анна Андреевна при встрече охотно читала тогда не опубликованные стихи из заветной тетради, читала «Поэму без героя». Машинописный экземпляр с пометками исправлениями она тогда же мне подарила. Это — межуточный вариант, еще далекий от завершения, познакомила меня с некоторыми своими работами о кине — «Каменный гость», «Александрина», с увлечением говорила о задуманной книге, посвященной вели поэту.

Очень редко и как бы вскользь Анна Андреевна Ахматова касалась своей судьбы и вынужденного долголетнего молчания. Она никогда не жаловалась.

Как-то я рассказал о том, как на пленуме Союза советских писателей в Киеве в 1947 году бывший тогда первым секретарем ЦК Коммунистической партии УССР Л. М. Каганович истязал М. Ф. Рыльского и Ю. И. Яновского и других прекрасных писателей. Он хлестал их, как палач, оставляя рубцы не на теле, а на душах. Было страшно и мучительно стыдно от сознания собственного бессилия и отвращения. Анна Андреевна слушала внимательно и, Казалось, спокойно. Затем сказала задумчиво:

— Палач всегда найдет жертву, как упырь и ему нечем жить. Я поняла, что обречена, в тот миг, когда на вечере в Колонном зале Дома Союзов, после того как я прочитала стихи, ко мне подбежала девушка и опустилась на колени. В тот вечер и был, наверно, вынесен мне приговор. А казнь моя свершилась позднее вместе с Михаилом Михайловичем.

Она зябко передернула плечами и замолчала. Я попросил прощения за то, что невольно напомнил ей о пережитом. Анна Андреевна взглянула на меня с удивлением - Напомнили? А разве я могу забыть, или мне это позволят? Ведь я стала прокаженной, люди на другую сторону улицы перебегали, опасаясь, что я с ними поздороваюсь. Нет, не все, конечно. Друзья, а их было много, боялись не меня, а за меня, опасались, как и я, самого худшего. Они поддерживали меня... Если бы не они... Особенно Б. В. Томашевский и И. Н. Медведева. Была ли бы я жива...

В другой раз Анна Андреевна заговорила о Н. С. Гумилеве:

— Он не участвовал ни в каком заговоре, да и не способен был. Если у него и нашли какие-то бумаги, значит, его попросили их спрятать друзья, возможно, те, с кем он служил в армии. Выдать их он не мог — и принял вину на себя. Коля и политический заговор — какая ерунда! А когда в виде доказательств его вины и предчувствия расстрела ссылаются на стихотворение «Рабочий», то забывают о том, что стихотворение написано до Октябрьской революции, в 1916 году, да и рабочий ведь не русский, и пуля, им отлитая, просвищет над седою, вспененной Двиной. Это же немецкая пуля, отлитая немецким рабочим, предназначенная убить русского офицера, то есть Гумилева, в первую мировую войну.

Не раз Анна Андреевна Ахматова возвращалась к теме Пушкина и его гибели. К той роли, которую в роковой дуэли сыграла Наталья Николаевна. Она была жестока и несправедлива к ней, словно ревновала.

Как-то зашла речь о Булгакове и его пьесе «Последние дни». Анна Андреевна с восхищением говорила о таланте писателя — его памяти она посвятила прекрасное стихотворение, а роман «Мастер и Маргарита» назвал великой книгой. Очень высоко оценила она и «Последние дни».

— Прекрасно то, что Булгаков так смело и дерзко решил задачу — написал пьесу о Пушкине, не выведя его на сцену. Важно то, что образ поэта создается отношением к нему врагов, тех, кто ненавидит Пушкина, или немногих бессильных друзей. Я знаю только одну драму, ничуть не сходную с булгаковской, где применен близкий прием: это трагедия Эсхила «Персы». Там образ Греции, победившей в морской битве под Саламином, предстает отраженно — каким ее видят побежденные враги. Но это портрет собирательный и портрет победителя.

Булгаков решил более сложную задачу. Врагам — а их много кажется, что они уничтожили Пушкина, но на самом деле одинокий гений оказался сильнее власти царя.

Не нравилась ей только сцена у дома Пушкина, в которой толпа собравшихся выражает гнев и ненависть к тем, кто виноват в гибели поэта.

— Не верю я, что это Булгаков написал. Это или Вересаев или театр придумали: в 1837 году так не говорили — иначе революция произошла бы много раньше.

Однажды Анна Андреевна сказала, что хотела бы почитать Кафку, о котором много слышала, но предпочла бы французский перевод, так как с немецким текстом будет чувствовать себя несвободной. Мне удалось достать французский перевод «Превращения». Рассказ произвел на нее глубокое впечатление.

— Как вы думаете,— спросила она,— в чем его смысл? — И ответила сама, словно возражая кому-то: — Нет, это не ничтожество раздавленного человека, превратившегося в отвратительное насекомое. То есть и это тоже. По-моему, главное в «Превращении» — картина агонии, предсмертных мук, без просветления, в отличие от «Смерти Ивана Ильича» Толстого. Жестокий и мучительный рассказ. Но как он был одинок, и, наверно, его жизнь — затянувшаяся на годы агония.

Анна Андреевна в беседах не раз возвращалась к «Макбету» Шекспира. Трагедию эту она очень любила и многие ее стихи часто приводила по-английски наизусть. Однажды она сказала, что пришла к выводу, что прообразом главной героини послужила Мария Стюарт. Если Екатерину II Анна Андреевна Ахматова «терпеть не могла», то шотландскую королеву она ненавидела, как самого лютого врага.

— Это олицетворение вероломства, подлости, коварства, предательства. Она вдохновительница убийств мужа и любовника, всех, кто ей мешал. По сравнению с ней Клеопатра — невинное дитя. И подумайте только, как ее прославляли и возвеличивали, словно христианку, растерзанную львами на арене Колизея по приказанию Нерона. И Шиллер, и Вальтер Скотт, и Бьернстерне-Бьернсон, и десятки других. Может быть, только Ю. Словацкий, споря с Шиллером, сказал о ней правду, да и то не всю. Знаете ли вы драматическую трилогию А. Суинберна о Марии Стюарт? Она огромна по размерам, и ставить ее невозможно. Там есть прекрасные стихи, но попытка оправдать преступницу оказалась неудачной. Мария Стюарт приносила и приносит несчастье всем, кто ее любил даже после смерти. И это испытал Суинберн.

Признав свою неудачу, он писал в стихотворении «Adieux a Marie Stuart»:

Имена тех, кто погиб за тебя, королева, давно забыты,
неужели та же участь ждет и поэта, воспевшего тебя?

Конечно, у нее были и враги, но и им не удалось сказать правду. Казнь превратила Марию Стюарт в жертву жестокости и властолюбия. И только Шекспир разгадал тайну ее натуры. Перечитывая недавно «Макбета», я окончательно убедилась в правоте моего предположения — леди Макбет это подлинный портрет Марии Стюарт. Трагедия написана в годы правления Иакова I, ее сына, не любившего мать, как и она его не любила.

Иаков I верил в дьявола и ведьм, почитался специалистом в области демонологии — ей посвятил специальный трактат. И конечно, Шекспир не случайно избрал местом Действия Шотландию и вывел на сцену ведьм.

Образ леди Макбет, вдохновительницы убийства, несомненно, подсказан Шекспиру историей Марии Стюарт. Ее казнили в 1587 году, когда Шекспиру было 23 года. И, как предполагают ученые, он в ту пору находился в Лондоне и мог узнать из первых уст о совершившемся.

Сравните характер и поведение леди Макбет и Марии Стюарт. Для их властолюбия не существует нравственных преград. Убийство оправданно, если оно прокладывает дорогу к трону. Леди Макбет подсказывает мужу мысль об убийстве короля, так же как Мария Стюарт внушает то же своему любовнику Босуэлу, и он убивает ее мужа и поджигает дом, куда заманили несчастного. И там и здесь вину возлагают на слуг.

Мы не знаем, испытывала ли Мария Стюарт муки совести, подобно леди Макбет. Но это ничего не меняет. И конечно же убийство Дарнлея не единственное преступление Марии — ее руки в крови, и ее запаха не уничтожить никакими благовониями.

Вы не знаете моего «Привольем пахнет дикий мед...», вернее двух соединенных позднее стихотворений - оно не напечатано. Там речь идет о неистребимом запахе крови преследующем убийцу. После Пилата я пишу о шотландской королеве, которая напрасно с узких ладоней стирала красные брызги В душном мраке царского дома.

Конечно, это леди Макбет, но вместе с тем и другая шотландская королева, ее двойник, сестра по преступлению, блуждающая во мраке коридоров замка Холируд. Это — Мария Стюарт.

Анна Андреевна тогда не знала книги Стефана Цвейга «Мария Стюарт», в которой была высказана сходная мысль. Цвейг писал: читая трагедию Шекспира, «порой не скажешь, Мария ли Стюарт ночами блуждает по дому... не ведая сна, смертельно терзаемая совестью, или леди Макбет, пытающаяся смыть невидимые пятна с обагренных кровью рук».

Но то, что предположение о Марии Стюарт как возможном прообразе шекспировской героини было высказано ранее, ничего не меняет в гипотезе Анны Андреевны, а вернее, подтверждает ее правоту. Анна Андреевна Ахматова говорила не только убежденно, но и страстно, как если бы Мария Стюарт была ее современницей. Я понял, что для Анны Андреевны не существует дистанции времени, прошлое властью гениальной интуиции и воображения преображается в явь.

Она одновременно жила в двух временных измерениях — настоящем и прошлом. Для нее Пушкин, Данте, Шекспир были современниками. С ними она вела непрестанную беседу... Но она не забывала (не могла забыть!) и о тех, кто, пролив чужую кровь, напрасно пытался смыть ее брызги с ладоней... Анна Андреевна знала, что люди не забудут имени палача, потому что благоговейно помнят имя его жертвы.

Статьи о литературе

2015-06-04
С высокого холма, где когда-то среди леса, на берегу небольшого пруда стояла усадьба Шахматово, взору открываются бескрайние скромные просторы Средней России. Быстрая, то скрывающаяся в оплетенных хмелем дремучих зарослях ольхи и ивы, то вырывающаяся на простор лугов ледяная речка Лутосня где-то вдали пропадает в темной чаще леса.
2015-07-15
В 1895 году Бунин впервые попал в Петербург. Познакомился там сначала с публицистами-народниками: Михайловским и Кривенко, а вскоре с писателями — Чеховым, Эртелем, поэтами Бальмонтом, Брюсовым. Издательница Попова выпустила в свет первую книжку бунинской прозы «На край света и другие рассказы» (1897).
2015-07-06
Тему этого сообщения подсказали мне материалы, которые встретились в процессе работы над книгой «С.Есенин, Жизнеописание в документах».