Страницы дневника Колпакова

2015-04-07
Ахматова, Анна Андреевна

Этот документ достаточно стар: ему около шестидесяти лет. Он небольшого формата, чуть побольше почтовой открытки; он пожелтел от времени, ветшает и выцветает с каждым годом. Но я бережно храню его между двумя листами чистой бумаги в папке, где помещаются наиболее ценные для меня документы. Содержание его следующее:

«СТУДИЯ ВСЕМИРНОЙ ЛИТЕРАТУРЫ»
СВИДЕТЕЛЬСТВО

Выдано Колпаковой Наталии Павловне в том, что она успешно про-слушала трехмесячный курс наук в студии «Всемирной литературы» по отделу поэзии, где велись занятия по следующим предметам: теории поэзии, ритмике, поэтике, мифологии, истории поэзии, искусству перевода».

Ниже — печать издательства «Всемирной литературы», дата — 15 сентября 1919 года и три подписи: преподаватели отдела —

М. Лозинский Н. Гумилев В. Шилейко».

Студия при издательстве «Всемирная литература» была создана по предложению А. М. Горького в 1919 году для подготовки молодых литературоведческих кадров, будущих издательских работников. Особенно настоятельно требовались переводчики: их работа должна была ознакомить народы молодой Советской России с наиболее выдающимися произведениями мировой литературы.

Среди «наук», перечисленных в полученном мною свидетельстве, переводческой работе программа Студии Действительно уделяла немало времени. Лекции и практические занятия широко охватывали материал, начиная с Французских писателей XIX—XX веков, которые коллективно переводились большой группой участников семинара под руководством М. Л. Лозинского, и кончая китайскими поэтами эпохи Тан, с которыми нас знакомил академик В. М. Алексеев. Ассириолог В. К. Шилейко, читавший нам мифологию и античную литературу, параллельно с этими предметами вел занятия и по переводу с немецкого.

У группы, в которую входила я, именно с ним быстро установились какие-то особенно дружеские отношения. И вот однажды, после очередной беседы в кулуарах Студии о немецкой поэзии, Владимир Казимирович неожиданно предложил мне приехать к нему домой.

— Приезжайте и все свои переводы привозите, особенно из Гейне,— сказал он,— я хочу их жене показать.

Конечно, перспектива знакомства с Анной Андреевной, на которую тогдашняя молодежь — любители поэзии — взирали как на звезду первой величины в литературном небе, была ослепительна. Я едва дождалась назначенного дня и часа. И подлинная запись от того сентябрьского вечера 1919 года, сохранившаяся в моем молодом дневнике, рассказывает:


«Сентябрь. 1919.

Только что вернулась домой. Какой незабываемый вечер!

К дому на Фонтанке я приехала точно к договоренному часу. Приехала и очутилась во внутреннем дворе старинного здания. Все подъезды были заперты, ни в одном окне не было ни искры огня. Приходилось начинать поиски жилища Владимира Казимировича наудачу. Но, пока я вертелась, оглядывалась по сторонам, меня окликнул чей-то голос:

— Вам кого?

Одно из окон растворилось, из него выглянула растрепанная старушечья голова. Ее хозяйка внимательно меня оглядела и, когда я назвала фамилию Шилейки, исчезла, сказав:

— Погодите, я сейчас.

Через минуту старуха в накинутом на плечи платке уже стояла рядом со мной.

— Пойдемте!

И повела меня куда-то в глубь двора. Шел дождь. Наступали сумерки. Вьющийся плющ свешивался мокрыми ветками со старинных карнизов, бился и стучал в неосвещенные окна. Мокрые ступени небольшого подъезда, к которому меня привела старуха, были густо усыпаны побуревшими листьями клена.

— Вот,— сказала моя спутница; толкнув заскрипевшую дверь, она повела меня какими-то запутанными коридорами и остановилась перед второй дверью.

— Тут,— лаконично прибавила она и мгновенно куда-то скрылась.

Я постучала.

— Войдите,— отвечал негромкий женский голос.

Я отворила дверь и остановилась. В большой продолговатой комнате было почти темно. Только окна, не закрытые занавесками, белели туманными пятнами. Высокие ширмы делили комнату поперек. В комнате никого не было.

— Я сейчас,— проговорил тот же голос, и из-за ширмы вышла высокая, очень гибкая и тонкая женщина, зябко кутавшаяся в тонкий шелковый платок, покрывавший ее плечи. Легкой колеблющейся походкой Анна Андреевна подошла и протянула мне руку. Я назвала себя.

— Я знаю вас, слышала о вас от Володи. И читала ваши стихи,— проговорила Анна Ахматова, слегка улыбнувшись,— я ждала вас, Володя говорил. Он ушел на лекцию, скоро должен вернуться. Сейчас я зажгу лампу. Садитесь, пожалуйста.

Меня пленил ее голос — такой глубокий, выразительный, негромкий. Анна Андреевна зажгла жестяную керосиновую лампу, поставила ее на стол, указала мне кресло подле полукруглого старинного дивана, стоявшего в углу, и сама села в другое, глубоко погрузившись в него. Пламя лампочки было маленькое, тусклое, едва освещавшее угол, где мы сидели, но при его мерцание я все-таки могла разглядеть лицо Анны Андреевны, сидевшей спиной к свету. Не все его черты были правильны, но ощущение своеобразного обаяния и красоты охватило меня как-то сразу. Такие лица встречаются нечасто, и забыть их нельзя. Черты бледного овала лица были тонки, в надломе бровей и уголках сжатых губ сквозило что-то скорбное, взгляд был замкнут, точно уходил в какую-то бездонную внутреннюю глубину. Если бы я была писателем, я, наверное, описала бы ее лучше, сейчас не умею. Могу толь-ко сказать, что мне почему-то вдруг вспомнился облетающий грустный парк, мимо которого меня только что вела старуха, дождевые капли на темных окнах и яркие листья, взволнованно кружившиеся над клумбами поблекших цветов.

Я чувствовала себя в своем кресле немного неловко под внимательным взглядом больших серых ласковых, но таких грустных глаз. Очевидно, Анна Андреевна Ахматова поняла это и сейчас же начала разговор.

— Это вы так хорошо переводите Гейне? — спросила она, вглядываясь в мою физиономию.

Я ответила что-то смущенное и, кажется, не очень умное. Анна Андреевна стала расспрашивать меня, давно ли я кончила школу (три месяца тому назад!), почему выбрала именно этот факультет университета (хочу заниматься литературой!) и что собираюсь делать после его окончания. Расспрашивая, она не спускала с меня пристального взгляда, и я понемножку осмелела. Потом она заговорила о русской поэзии, о переводах и о моей работе, в частности. Я заметила, что, говоря о поэтах, наших современниках, она тщательно избегала касаться своего собственного творчества. И конечно, я этому не удивилась: как было ей говорить всерьез на большие темы со мной, едва-едва семнадцатилетней девчонкой, совсем еще не разбиравшейся в современной поэзии. Я хорошо понимала это и не смела задавать ей вопросы, хотя мне этого и очень хотелось.

На затронутую тему можно было говорить без конца. И мы говорили. Вернее, конечно, говорила Анна Андреевна, а я слушала, любовалась ею и только время от времени подавала какие-то реплики, вряд ли особенно содержательные.

— Вы хорошо знаете Царское Село? Его дворец, парки? Вам близка пушкинская эпоха? — спросила Анна Андреевна.

— Да, да, еще бы!

Тут я чувствовала себя гораздо увереннее. Анна Ахматова заговорила о Лицее, о Пушкине, о Пущине. Потом — об Иннокентии Анненском, которого ставила очень высоко. Я осмелилась признаться в том же.

— Как это хорошо,— сказала Анна Андреевна,— наша молодежь почти совсем не знает его, а ведь это такой большой поэт.

Сумерки наплывали с каждой минутой, точно их подгонял вместе с тучами ветер. За темными окнами шумел в опадавшей листве парка не прекращавшийся дождь.

Разговор как-то незаметно зашел о работе нашей Студии.

— Да, конечно, хорошо, что такая Студия существует,— сказала Анна Андреевна,— но трудно предсказать, что она даст в результате. Разве уроки, лекции, занятия с профессорами могут сделать человека поэтом? Ведь этому без своей собственной искры научиться нельзя.

— Как жаль, что Владимир Казимирович не читает у нас в университете,— сказала я,— он дает нам каждый раз так много интересного и нового.

— Ему предлагали, да он не может, занят очень,— проговорила Анна Ахматова,— и потом в аудиториях так холодно... А ведь вы знаете — у него чахотка...

Она сказала это очень тихо; ее голос дрогнул, ресницы упали, все лицо приняло такое скорбное-скорбное выражение.

Дождь грохнул так, что стекла зазвенели.

Бедный Володя, он опять продрогнет,— проговорила Анна Андреевна, вздрагивая и плотнее кутаясь в свой платок.

В коридоре послышались медленные, негромкие, но тяжелые шаги.

— Это Володя,— порывисто проговорила Анна Андреевна. Ее глаза оживились, она быстро взглянула на дверь.

Он вошел — по обыкновению, в своей неизменной полувоенной шинели — огромный, сгорбленный, с длинными волосами, падавшими на воротник из-под смятой фуражки.

— Здравствуйте,— произнес он тихо и протяжно, слегка картавя и наклоняя, по обыкновению, голову к левому плечу. Поздоровавшись со мной, он подошел к креслу Анны Андреевны и молча, нагнувшись, поцеловал поочередно ее руки. Казалось, он сильно озяб и потому не снимал шинели.

— Как ты долго сегодня,— проговорила Анна Андреевна, отряхивая дождевые капли с его фуражки,— ты читал лекцию? Будешь читать в музее?

— Нет. Нет слушателей. Пришло всего несколько очень старых людей. Я посмотрел на них в щелку и потихоньку ушел по черному ходу,— тем же тихим, глуховатым, замирающим голосом отвечал Владимир Казимирович,— серьезно, но с искрами юмора, блеснувшими из-под стекол очков. Он снял фуражку и стал раскладывать на. столе принесенные пакеты; затем опустился в кресло, с которого Анна Андреевна пересела на диван.

— Можно ли так, Володя!

— Не сердись, голубь. Зато я хорошо вел себя на улице: купил спичек и яблок. Осчастливил двух продавцов-жуликов,— так же серьезно отвечал он, похожий на большого ребенка, который вел себя умником и хочет, чтобы его похвалили.

Я показала ему принесенную работу.

— Совсем хорошо,— воскликнул он, прочитав перевод «Баллады о нищих» К. Ф. Мейера, который был мне задан,— ты читала, Аник? Слушай, я прочитаю тебе.

Анна Ахматова смотрела на меня ласково и покровительственно, как учитель смотрит на хорошего ученика, Желая поощрить его. Владимир Казимирович прочел вслух и второй перевод и дал мне списывать из книги Мейера следующее стихотворение для перевода, так как второго экземпляра этой книги у меня нет. Я погрузилась в работу. Переписала все, что мне было нужно, собрала листки и встала, собираясь уходить. Но меня не отпустили. Владимир Казимирович отогрелся, его впалые щеки порозовели. Он разговорился, посыпались шутки, которые всегда звучат в его устах очень серьезно и потому особенно смешат слушателей. Среди прочих образцов фольклора, бытующего в близкой ему литературной среде, он прочел два юмористических подражания античной поэзии (кажется, они принадлежат перу Гумилева, но не поклянусь, всего было не упомнить!):

Первое:

— Женщина, где ты была? — Я лежала в объятьях Морфея.

— Женщина, ты солгала: я в них покоился сам!

И второе:

— Странник, откуда идешь ты? — Сегодня я был у Шилейки.

Знаешь ли, милый мой друг, пышно живет человек:

В мягких он креслах сидит, за обедом он кушает гуся,

Кнопки коснется рукой — вмиг зажигается свет...

— Если такие живут на Четвертой Рождественской люди,

Странник, ответствуй, скажи: кто же живет на Восьмой?!

Было прочтено много и других литературных шуток. Наконец я с сожалением почувствовала, что дольше задерживать хозяев нельзя.

— В следующий раз принесите ваши собственные стихи, да побольше,— приветливо сказала Анна Андреевна, видя, что я берусь за шляпу,— приходите в среду, мы будем дома.

Я, конечно, обещала. Я была как на крыльях.

— Придете? И стихи принесете? — повторила Анна Андреевна, ласково задерживая мою руку в своих.

Надо ли было отвечать! На тех же крыльях я неслась сквозь дождь и ветер домой. И сейчас еще чувствую их за спиной!»

Так я встретилась с Анной Андреевной впервые и так по горячим следам описала эту встречу. После этого первого вечера я в ту осень 1919 года еще не раз приходила в Фонтанный Дом. Как много ценного и интересного узнала я там, как многому научилась! Но, к сожалению, многого, многого я по возрасту и неопытности своевременно не смогла оценить, не записала. А потом, в 1920-е ГОДЫ, такие вечера по ряду причин уже не повторялись. Но много позднее в моем дневнике сохранились и еще страницы, по которым проходит образ Анны Андреевны.


«22 июня 1944 г.

На днях у нас в Доме писателя был устроен «Устный альманах». Выступали наши блокадные и фронтовые поэты, а также и приезжие. Среди всех, как солнце среди звезд, выделялась Анна Андреевна Ахматова. Вот кто изумительно похорошел за эти годы! Глаз не оторвать. Чудесное лицо и незабываемый взгляд — как будто еще мягче, приветливее и глубже, чем прежде. А вместе с тем и еще грустнее. Она читала свои стихи последнего времени. И в интонациях, в глазах, в звуках ее голоса слышалось что-то такое огромное, выстраданное, чего не смогли вложить в свои стихи все наши ленинградские поэты-фронтовики и блокадники.

Анна Ахматова была весь вечер так окружена и нашими, и москвичами, и другими приезжими, что поговорить с нею так, как бы хотелось, мне не удалось. Только в перерыве перекинулась несколькими словами привета».

Статьи о литературе

2015-06-04
Многое связывает русского поэта Александра Александровича Блока с московской землей, но прежде всего Шахматове, небольшая усадьба его деда Андрея Николаевича Бекетова, затерявшаяся среди холмов, полей и лесов Подмосковья. Сюда летом 1881 года привез профессор Бекетов свою дочь Алю с шестимесячным сыном Сашурой из шумного Петербурга.
2015-07-06
Поздней осенью 1915 года на улицах Петрограда появилась неброская афиша, извещавшая публику о том, что в концертном зале Тенишевского училища в воскресенье, 25 октября 1915 года состоится вечер «Краса» с участием поэтов Сергея Городецкого, Алексея Ремизова, Сергея Есенина, Николая Клюева. Были указаны еще три фамилии: Александр Ширяевец, Сергей Клычков и Павел Радимов.
2015-07-15
Тема любви прозвучала во весь голос в последней, пятой книге «Жизни Арсеньева». Над пятой книгой («Лика») Бунин работал с перерывами с 1933 по 1939 год. Сначала Бунин отделял «Лику» от первых четырех книг. Об этом, в частности, свидетельствует первый полный выпуск романа в 1939 году в издательстве «Петрополис». На обложке книги значилось: «Бунин. «Жизнь Арсеньева». Роман «Лика».