Страницы дневника Колпакова

2015-04-07
Ахматова, Анна Андреевна

Этот документ достаточно стар: ему около шестидесяти лет. Он небольшого формата, чуть побольше почтовой открытки; он пожелтел от времени, ветшает и выцветает с каждым годом. Но я бережно храню его между двумя листами чистой бумаги в папке, где помещаются наиболее ценные для меня документы. Содержание его следующее:

«СТУДИЯ ВСЕМИРНОЙ ЛИТЕРАТУРЫ»
СВИДЕТЕЛЬСТВО

Выдано Колпаковой Наталии Павловне в том, что она успешно про-слушала трехмесячный курс наук в студии «Всемирной литературы» по отделу поэзии, где велись занятия по следующим предметам: теории поэзии, ритмике, поэтике, мифологии, истории поэзии, искусству перевода».

Ниже — печать издательства «Всемирной литературы», дата — 15 сентября 1919 года и три подписи: преподаватели отдела —

М. Лозинский Н. Гумилев В. Шилейко».

Студия при издательстве «Всемирная литература» была создана по предложению А. М. Горького в 1919 году для подготовки молодых литературоведческих кадров, будущих издательских работников. Особенно настоятельно требовались переводчики: их работа должна была ознакомить народы молодой Советской России с наиболее выдающимися произведениями мировой литературы.

Среди «наук», перечисленных в полученном мною свидетельстве, переводческой работе программа Студии Действительно уделяла немало времени. Лекции и практические занятия широко охватывали материал, начиная с Французских писателей XIX—XX веков, которые коллективно переводились большой группой участников семинара под руководством М. Л. Лозинского, и кончая китайскими поэтами эпохи Тан, с которыми нас знакомил академик В. М. Алексеев. Ассириолог В. К. Шилейко, читавший нам мифологию и античную литературу, параллельно с этими предметами вел занятия и по переводу с немецкого.

У группы, в которую входила я, именно с ним быстро установились какие-то особенно дружеские отношения. И вот однажды, после очередной беседы в кулуарах Студии о немецкой поэзии, Владимир Казимирович неожиданно предложил мне приехать к нему домой.

— Приезжайте и все свои переводы привозите, особенно из Гейне,— сказал он,— я хочу их жене показать.

Конечно, перспектива знакомства с Анной Андреевной, на которую тогдашняя молодежь — любители поэзии — взирали как на звезду первой величины в литературном небе, была ослепительна. Я едва дождалась назначенного дня и часа. И подлинная запись от того сентябрьского вечера 1919 года, сохранившаяся в моем молодом дневнике, рассказывает:


«Сентябрь. 1919.

Только что вернулась домой. Какой незабываемый вечер!

К дому на Фонтанке я приехала точно к договоренному часу. Приехала и очутилась во внутреннем дворе старинного здания. Все подъезды были заперты, ни в одном окне не было ни искры огня. Приходилось начинать поиски жилища Владимира Казимировича наудачу. Но, пока я вертелась, оглядывалась по сторонам, меня окликнул чей-то голос:

— Вам кого?

Одно из окон растворилось, из него выглянула растрепанная старушечья голова. Ее хозяйка внимательно меня оглядела и, когда я назвала фамилию Шилейки, исчезла, сказав:

— Погодите, я сейчас.

Через минуту старуха в накинутом на плечи платке уже стояла рядом со мной.

— Пойдемте!

И повела меня куда-то в глубь двора. Шел дождь. Наступали сумерки. Вьющийся плющ свешивался мокрыми ветками со старинных карнизов, бился и стучал в неосвещенные окна. Мокрые ступени небольшого подъезда, к которому меня привела старуха, были густо усыпаны побуревшими листьями клена.

— Вот,— сказала моя спутница; толкнув заскрипевшую дверь, она повела меня какими-то запутанными коридорами и остановилась перед второй дверью.

— Тут,— лаконично прибавила она и мгновенно куда-то скрылась.

Я постучала.

— Войдите,— отвечал негромкий женский голос.

Я отворила дверь и остановилась. В большой продолговатой комнате было почти темно. Только окна, не закрытые занавесками, белели туманными пятнами. Высокие ширмы делили комнату поперек. В комнате никого не было.

— Я сейчас,— проговорил тот же голос, и из-за ширмы вышла высокая, очень гибкая и тонкая женщина, зябко кутавшаяся в тонкий шелковый платок, покрывавший ее плечи. Легкой колеблющейся походкой Анна Андреевна подошла и протянула мне руку. Я назвала себя.

— Я знаю вас, слышала о вас от Володи. И читала ваши стихи,— проговорила Анна Ахматова, слегка улыбнувшись,— я ждала вас, Володя говорил. Он ушел на лекцию, скоро должен вернуться. Сейчас я зажгу лампу. Садитесь, пожалуйста.

Меня пленил ее голос — такой глубокий, выразительный, негромкий. Анна Андреевна зажгла жестяную керосиновую лампу, поставила ее на стол, указала мне кресло подле полукруглого старинного дивана, стоявшего в углу, и сама села в другое, глубоко погрузившись в него. Пламя лампочки было маленькое, тусклое, едва освещавшее угол, где мы сидели, но при его мерцание я все-таки могла разглядеть лицо Анны Андреевны, сидевшей спиной к свету. Не все его черты были правильны, но ощущение своеобразного обаяния и красоты охватило меня как-то сразу. Такие лица встречаются нечасто, и забыть их нельзя. Черты бледного овала лица были тонки, в надломе бровей и уголках сжатых губ сквозило что-то скорбное, взгляд был замкнут, точно уходил в какую-то бездонную внутреннюю глубину. Если бы я была писателем, я, наверное, описала бы ее лучше, сейчас не умею. Могу толь-ко сказать, что мне почему-то вдруг вспомнился облетающий грустный парк, мимо которого меня только что вела старуха, дождевые капли на темных окнах и яркие листья, взволнованно кружившиеся над клумбами поблекших цветов.

Я чувствовала себя в своем кресле немного неловко под внимательным взглядом больших серых ласковых, но таких грустных глаз. Очевидно, Анна Андреевна Ахматова поняла это и сейчас же начала разговор.

— Это вы так хорошо переводите Гейне? — спросила она, вглядываясь в мою физиономию.

Я ответила что-то смущенное и, кажется, не очень умное. Анна Андреевна стала расспрашивать меня, давно ли я кончила школу (три месяца тому назад!), почему выбрала именно этот факультет университета (хочу заниматься литературой!) и что собираюсь делать после его окончания. Расспрашивая, она не спускала с меня пристального взгляда, и я понемножку осмелела. Потом она заговорила о русской поэзии, о переводах и о моей работе, в частности. Я заметила, что, говоря о поэтах, наших современниках, она тщательно избегала касаться своего собственного творчества. И конечно, я этому не удивилась: как было ей говорить всерьез на большие темы со мной, едва-едва семнадцатилетней девчонкой, совсем еще не разбиравшейся в современной поэзии. Я хорошо понимала это и не смела задавать ей вопросы, хотя мне этого и очень хотелось.

На затронутую тему можно было говорить без конца. И мы говорили. Вернее, конечно, говорила Анна Андреевна, а я слушала, любовалась ею и только время от времени подавала какие-то реплики, вряд ли особенно содержательные.

— Вы хорошо знаете Царское Село? Его дворец, парки? Вам близка пушкинская эпоха? — спросила Анна Андреевна.

— Да, да, еще бы!

Тут я чувствовала себя гораздо увереннее. Анна Ахматова заговорила о Лицее, о Пушкине, о Пущине. Потом — об Иннокентии Анненском, которого ставила очень высоко. Я осмелилась признаться в том же.

— Как это хорошо,— сказала Анна Андреевна,— наша молодежь почти совсем не знает его, а ведь это такой большой поэт.

Сумерки наплывали с каждой минутой, точно их подгонял вместе с тучами ветер. За темными окнами шумел в опадавшей листве парка не прекращавшийся дождь.

Разговор как-то незаметно зашел о работе нашей Студии.

— Да, конечно, хорошо, что такая Студия существует,— сказала Анна Андреевна,— но трудно предсказать, что она даст в результате. Разве уроки, лекции, занятия с профессорами могут сделать человека поэтом? Ведь этому без своей собственной искры научиться нельзя.

— Как жаль, что Владимир Казимирович не читает у нас в университете,— сказала я,— он дает нам каждый раз так много интересного и нового.

— Ему предлагали, да он не может, занят очень,— проговорила Анна Ахматова,— и потом в аудиториях так холодно... А ведь вы знаете — у него чахотка...

Она сказала это очень тихо; ее голос дрогнул, ресницы упали, все лицо приняло такое скорбное-скорбное выражение.

Дождь грохнул так, что стекла зазвенели.

Бедный Володя, он опять продрогнет,— проговорила Анна Андреевна, вздрагивая и плотнее кутаясь в свой платок.

В коридоре послышались медленные, негромкие, но тяжелые шаги.

— Это Володя,— порывисто проговорила Анна Андреевна. Ее глаза оживились, она быстро взглянула на дверь.

Он вошел — по обыкновению, в своей неизменной полувоенной шинели — огромный, сгорбленный, с длинными волосами, падавшими на воротник из-под смятой фуражки.

— Здравствуйте,— произнес он тихо и протяжно, слегка картавя и наклоняя, по обыкновению, голову к левому плечу. Поздоровавшись со мной, он подошел к креслу Анны Андреевны и молча, нагнувшись, поцеловал поочередно ее руки. Казалось, он сильно озяб и потому не снимал шинели.

— Как ты долго сегодня,— проговорила Анна Андреевна, отряхивая дождевые капли с его фуражки,— ты читал лекцию? Будешь читать в музее?

— Нет. Нет слушателей. Пришло всего несколько очень старых людей. Я посмотрел на них в щелку и потихоньку ушел по черному ходу,— тем же тихим, глуховатым, замирающим голосом отвечал Владимир Казимирович,— серьезно, но с искрами юмора, блеснувшими из-под стекол очков. Он снял фуражку и стал раскладывать на. столе принесенные пакеты; затем опустился в кресло, с которого Анна Андреевна пересела на диван.

— Можно ли так, Володя!

— Не сердись, голубь. Зато я хорошо вел себя на улице: купил спичек и яблок. Осчастливил двух продавцов-жуликов,— так же серьезно отвечал он, похожий на большого ребенка, который вел себя умником и хочет, чтобы его похвалили.

Я показала ему принесенную работу.

— Совсем хорошо,— воскликнул он, прочитав перевод «Баллады о нищих» К. Ф. Мейера, который был мне задан,— ты читала, Аник? Слушай, я прочитаю тебе.

Анна Ахматова смотрела на меня ласково и покровительственно, как учитель смотрит на хорошего ученика, Желая поощрить его. Владимир Казимирович прочел вслух и второй перевод и дал мне списывать из книги Мейера следующее стихотворение для перевода, так как второго экземпляра этой книги у меня нет. Я погрузилась в работу. Переписала все, что мне было нужно, собрала листки и встала, собираясь уходить. Но меня не отпустили. Владимир Казимирович отогрелся, его впалые щеки порозовели. Он разговорился, посыпались шутки, которые всегда звучат в его устах очень серьезно и потому особенно смешат слушателей. Среди прочих образцов фольклора, бытующего в близкой ему литературной среде, он прочел два юмористических подражания античной поэзии (кажется, они принадлежат перу Гумилева, но не поклянусь, всего было не упомнить!):

Первое:

— Женщина, где ты была? — Я лежала в объятьях Морфея.

— Женщина, ты солгала: я в них покоился сам!

И второе:

— Странник, откуда идешь ты? — Сегодня я был у Шилейки.

Знаешь ли, милый мой друг, пышно живет человек:

В мягких он креслах сидит, за обедом он кушает гуся,

Кнопки коснется рукой — вмиг зажигается свет...

— Если такие живут на Четвертой Рождественской люди,

Странник, ответствуй, скажи: кто же живет на Восьмой?!

Было прочтено много и других литературных шуток. Наконец я с сожалением почувствовала, что дольше задерживать хозяев нельзя.

— В следующий раз принесите ваши собственные стихи, да побольше,— приветливо сказала Анна Андреевна, видя, что я берусь за шляпу,— приходите в среду, мы будем дома.

Я, конечно, обещала. Я была как на крыльях.

— Придете? И стихи принесете? — повторила Анна Андреевна, ласково задерживая мою руку в своих.

Надо ли было отвечать! На тех же крыльях я неслась сквозь дождь и ветер домой. И сейчас еще чувствую их за спиной!»

Так я встретилась с Анной Андреевной впервые и так по горячим следам описала эту встречу. После этого первого вечера я в ту осень 1919 года еще не раз приходила в Фонтанный Дом. Как много ценного и интересного узнала я там, как многому научилась! Но, к сожалению, многого, многого я по возрасту и неопытности своевременно не смогла оценить, не записала. А потом, в 1920-е ГОДЫ, такие вечера по ряду причин уже не повторялись. Но много позднее в моем дневнике сохранились и еще страницы, по которым проходит образ Анны Андреевны.


«22 июня 1944 г.

На днях у нас в Доме писателя был устроен «Устный альманах». Выступали наши блокадные и фронтовые поэты, а также и приезжие. Среди всех, как солнце среди звезд, выделялась Анна Андреевна Ахматова. Вот кто изумительно похорошел за эти годы! Глаз не оторвать. Чудесное лицо и незабываемый взгляд — как будто еще мягче, приветливее и глубже, чем прежде. А вместе с тем и еще грустнее. Она читала свои стихи последнего времени. И в интонациях, в глазах, в звуках ее голоса слышалось что-то такое огромное, выстраданное, чего не смогли вложить в свои стихи все наши ленинградские поэты-фронтовики и блокадники.

Анна Ахматова была весь вечер так окружена и нашими, и москвичами, и другими приезжими, что поговорить с нею так, как бы хотелось, мне не удалось. Только в перерыве перекинулась несколькими словами привета».

Статьи о литературе

2015-06-04
Всего двадцать лет прошло с того времени, как Александр Блок написал первые стихи, составившие цикл Ante Lucem, до поэмы «Двенадцать», венчающей его творческий путь. Но какие шедевры создал за эти два десятилетия великий поэт. Теперь мы можем проследить путь Блока, изучая его биографию, историю отдельных стихотворений, перелистывая страницы старых газет и журналов, читая воспоминания современников. И постепенно раскрывается перед нами прекрасная и загадочная душа одного из проникновеннейших певцов России.
2015-07-05
Немаловажная проблема, когда мы говорим о Есенине сегодня и завтра, самым непосредственным образом связанная с пребыванием поэта в Европе и Америке: встречей «лицом к лицу» с русской эмиграцией — и прежде всего, с возникшим на Западе после Октября 1917 года русским литературным зарубежьем.
2015-07-15
В 1921 году Бунин записал: Печаль пространства, времени, формы преследует меня всю жизнь. И всю жизнь, сознательно и бессознательно, то и дело преодолеваю их. Но на радость ли? И да — и нет. Я жажду и живу не только своим настоящим, но и своей прошлой жизнью и тысячами чужих жизней, современный мне, и прошлым всей истории всего человечества со всеми странами его. Я непрестанно жажду приобретать чужое и претворять его в себе.